Read the book: «Кикимора – надёжная жена»

Корневщик Васильев

Прямо на травяном поле, под селом Черный ручей, тигр задрал двух коров. Одной бурёнке лапой вырвал хребет и так, что местами из лопнувшей кожи торчали прутьями поломанные рёбра. Вторую придушил, оставив её без задних ног. Участковый уполномоченный, капитан милиции Макар Устинович Гнямов, от гнева вращал глазами и говорил:

– Ну, если встречу эту кошку полосатую, то никак не пожалею! Лично пристрелю!

Прямо сейчас пойду и найду…

Бабы сдержанно плакали в платки, а Нестериху от горя пошатывало. Оттого она и присела на ствол поваленного дерева, сиротливо когда-то стоявшего в поле, и жалела всем сердцем не просто убитую, но ещё и страшно искалеченную, изуродованную, свою корову Милку. Она ведь не только кормилица, но и живое существо, ставшее, в сущности, членом семьи. Тяжело такое пережить.

Охотники тоже молчали, слушая, как свирепствует их многоуважаемый милиционер. А что тут ещё скажешь? Наверное, по большому счёту, он прав. Явная несправедливость просматривалась со стороны действий полосатой кошки. Вот и думай, почему так устроен мир. Одним, как говорится, все блага, а другим вот сплошные неприятности не только со стороны чиновников и начальников разных, но даже и зверей.

– Слышь, Устиныч, уймись! – от кого Макар не ожидал услышать, так это от Нестерихи, – успокойся, говорю! Сам знаешь, что зверь серьёзно и основательно законом охраняется. Коров-то у нас вон сколько, а полосатых кошек этих в уссурийской тайге пока не очень-то и много. А корова… Ну, что тут поделать.

– Я просто так говорю, – признался капитан милиции Гнямов, – злобу сорвать. А законы я сам знаю. Власть наша такую утрату… завсегда оплатит. Как обычно. Ты в накладе не останешься.

– Оно понятно. Но Милку-то мне уже никто не вернёт.

Капитан милиции попытался улыбнуться. Но получилось не натурально, натянуто. Весёлость изобразить милиционеру Гнямову не удалось. Тоска у людей в глазах и никакого задора. Все ведь свои в посёлке. Каждый друг друга понимает и поддерживает.

Правда, у некоторых на лицах читалась такая мысль: «Что там коровы, когда у нас почти прямо по селу тигры разгуливают. Это же прямая невидаль для тех же москвичей».

– Братцы, – обратился участковый уполномоченный к промысловикам и охотникам, – не трогайте вы тигра, прошу вас! Редкая ведь зверина. Уникальная. А не то ведь такой штраф за него получите, что грустно дальше и жить станет…

Почти все кивали в знак согласия головами, поддерживали убедительные доводы Гнямова. Действительно, кошка эта полосатая в сто раз, а то и более, ценней самой породистой коровы. Да и, по большому счёту, никто толком и не знает во сколько.

Только у корневщика Васильева, завзятого и довольно удачливого сборщика корня женьшень, щуплого старика с коричневой куцей бородёнкой, зеленовато-серые глаза лукавили. На лице Васильева, почему-то, было написано, что именно он втихаря и завалит тигра. Поэтому Макар Устинович фактически официально ему заявил:

– Не вижу в ваших глазах, товарищ Васильев, задора в наше замечательное завтра. Какая-то на лице тоска, понимаешь, зелёная.

– Так что, предлагаешь мне вприсядку плясать? – среагировал на слова милиционера корневщик. – Я, конечно, умею такое делать, но сейчас желания не имеется.

– Вы мне, товарищ Васильев, это бросьте, выражение своего лица с каким-то странным… намёком делать! Что со зверем случится, так лично с вас и спрошу.

– А если заворот кишок или дизентерия у него произойдёт, – пошутил сборщик женьшеня, – тогда что?

– Всё равно, спрошу, – как бы, не понимая или не принимая иронии старика, ответил ему участковый, – только так.

Сделав предупреждение Васильеву, капитан милиции Гнямов направился по дороге к селу. Чего людей успокаивать? Сами сознательные, всё поймут и перестанут волноваться.

У Васильева среди здешнего народа имелось устойчивое прозвище – Самородок. Гадать трудно, с каких пор его так величать стали, но то, что он, на самом деле был мужиком толковым, деловым, оспаривать из односельчан никто не стал бы. Кроме всего прочего, он корневщик классный и охотник удачливый. Зла никому и никогда не творил и не желал, а добра делал предостаточно.

Все помнят, как он приютил у себя в доме телятницу Наташку с ребёнком, когда та бежала, невесть куда, от пьяного разбушевавшегося мужа. Чего только не бывает в семье. Да и деньгами Васильев безвозмездно помогал тем, кто в них, в силу обстоятельств, нуждался. Ведь, что там греха таить, как правило, сборщики женьшеня – люди далеко не бедные. А если с ними регулярный фарт, удача, значит, то и подавно.

Главное, считали многие, что душа у старика – чистый, прозрачный таёжный родник. Пусть порой отдаёт от неё холодком, но зато она вся на виду. Оттого-то Макар Устинович, глянув на Самородка, тут же и смекнул, что на уме у Васильева что-то не совсем ладное. Потому и стращать стал ни кого иного, а Самородка. Впрочем, милиционер, всё-таки, глубоко сомневался в том, что Васильев готовится убить тигра.

Но кто его знает. Тут, как говорится, бабушка надвое сказала. Может, старик коров пожалел, а тигра на почве их убийства невзлюбил. Нельзя ведь быть добрым абсолютно ко всем людям и зверям, не получается так. Все ведь – существа разные. А закон ведь в тайге один даже для самых добрых и отзывчивых людей: если навредил, то и отвечай за содеянное по полной программе.

Думая про самые разные жизненные несправедливости, шёл себе Самородок таёжной тропой по свежим тигриным следам, возможно, готовясь совершить задуманное убийство, никак не считая это преступлением. Всячески он ругал коровьих душ губителя, чувствуя, что остывает помаленьку его злость к тигру. Почти канула она куда-то, скорей всего, в самую глубину его собственной души.

– Что же ты за червяк-человек, Даниил Тимофеевич, – ругал он вслух себя. – Чувственный… под старость лет стал, жалостливый какой-то. Как баба, ядрёна мать! Расчувствовался. Жалко ему тигра стало, видишь ли. А этой кошке не жаль было живую тварь губить? Задавил бы одну корову, ещё ладно. Зачем двух-то? Просто так, из баловства, получается.

Подзадоривал он себя всячески, чтобы мужиком себя чувствовать, в конечном счёте, и всякие там жалостливые мысли гнал взашей. Совсем не беспокоили его угрозы участкового, Самородок не наивен и не глуп. Это «полосатый матрас» он приговорит, что называется, в самое удобное время, и так запрячет в тайге, что ни одна милиция не найдёт. А с собой у него, на всякий случай, не только пятизарядный карабин, но и небольшой рюкзак с сухим пайком.

Тигриные следы были почти свежие, хотя и слабо, едва и кое-где отпечатанные. Они то пересекали охотничью тропу, то уходили в кустарник. Приостановившись, сорвал с высокой лозы-лианы довольно зрелую гроздь винограда. Пожевал чёрные, с лёгким синим налётом, ягоды. Оставшуюся их часть положил в глубокий карман штормовки. Потом опустился на колени, «читая» знаки, оставленные хищником.

– Никак баба, тигрица, – изумился Самородок. – Ух, ты, девка-разбойница!

Улыбнувшись себе в бородёнку, он с левой стороны, заросшей лианами лимонника и актинидией, стал обходить сопку, так, чтобы зверь, находящийся уже поблизости, не смог учуять присутствие человека. Лёгкий, едва уловимый ветер дул с той стороны, где должна была и находиться тигрица.

Осторожно щёлкнув затвором карабина, проверив, на месте ли патроны, Самородок пополз на бугор, придавливая животом жёсткие лапы орляка, который, почему-то, ошибочно называют папоротником. Ну, и не важно, главное, что он съедобный и полезный для человеческого здоровья.

Васильев вспугнул не только целую компанию самых разных козявок и букашек, но и двух маленьких змей медянок. Очень опасные и ядовитые твари, несмотря на свой малый размер. Их тут всегда много. Да и не только их, а всяких и разных.

Внезапно перед ним на поляне предстало интересное зрелище, и оно его заворожило и, можно сказать, очаровало. Два маленьких жёлтых тигрёнка барахтались на мягкой и не такой уж и редкой траве, под названием «заячья капуста». Они резвились, как обычные домашние котята или щенята.

Поодаль, прижимаясь к огромному валуну, сидела их мамаша. Не отрывая от детёнышей глаз, она, то и дело, зевала. В стороне валялась одна чисто обглоданная кость, говорящая о том, что здесь недавно был небольшой завтрак. А вторая была ещё не съедена зверями, только начата. Потом ещё поедят… Теперь у тигриной семьи происходил короткий отдых.

«Что ж это так, – мысленно обратился Самородок к тигрице, – двух-то коров задрала? Вам-то и одной было бы много. Эх, ты…».

Увиденная семейная идиллия окончательно убедила Васильева в том, что стрелять по тигрице и тигрятам не стоит. В противном случае, не по-человечески получится, не чистоплотно, жестоко. Он ещё немного понаблюдал за этим зрелищем, улыбаясь себе в бородёнку, похмыкал и сполз с бугра вниз.

Внезапно ему захотелось закурить, что он делал не так и часто. Но тут особый случай, у корневщика вдруг в душе возникло уважение к самому себе. Почувствовал, как на душе потеплело. Он ведь был пусть малой, но частью природы, в данном случае, тайги, которую знал и понимал с малых лет. Васильев поле в карман штормовки за портсигаром, и спичками, в котором лежало с десяток папирос «Север». Но здесь, недалеко, от места обитания тигров, курить не стал, хоть и знал, что ветер дует в его сторону. Да и он находился за бугром.

Он осторожно поднялся, встал на ноги и спустился на тропу. А там уж задымил… всласть. Тут, вдалеке от семейства больших кошек, можно было не только курить, но громко разговаривать. А на бугре следовало быть осторожней. Зачем зверей злить или пугать? Увидит тигрица человека, мать своих малых детёнышей и скажет им: «Ну, детки, пришёл на нашу погибель Даниил Тимофеевич Васильев. Он-то не промахнётся, стреляя в нас из своего карабина. Теперь нам… конец!».

– Ага, – ухмыльнулся Самородок, вдыхая дым слегка папиросы, – вот совсем и не конец. Не такой уж жестокий и непонятливый Даниил. Грамотный он и понимающий».

Разговаривая сам с собой, вышел Самородок на большую тропу и там носом к носу встретился, столкнулся с капитаном милиции Гнямовым, у которого от внезапной встречи с Васильевым и быстрой ходьбы перехватило дух.

– Убил, всё-таки, тигра, да? – впервые в жизни Макар Устинович обратился к Самородку на «ты». – Отвечай, Васильев!

– Это что же такое получается? – спокойно начал растягивать слова добытчик женьшеня. – У тебя телепатия такая, что ли? Не знаешь, убил ли я зверя, а утверждаешь, что, всё же, порешил, кончил.

– Ты мне про телепатию мозги не кипяти, Даниил Тимофеевич. Эта самая телепатия Агафья Смыкина, заведующая столовой… Она видела, как ты в тайгу входил с карабином, при оружии, значит. Благо, она свою козу искать ходила… Вот на тебя и обратила пристальное внимание.

– А ты, Гнямов, про дела такие не болтай, коль ничего не ведаешь. Не убил я зверя. Так надо мне было.

– Не нашли, значит, вы его? – заговорил уже вежливей участковый уполномоченный. – Не обнаружили?

– Ошибаешься. Мы его быстро обнаружили вместе с моим карабином, – передразнил капитана милиции Самородок. – А вот убивать не стали, и все дела.

Надо сказать, что Макар Устинович сообщению Васильева уже внутренне, как-то, поверил, но, правда, не до конца. Потому он и предложил Васильеву пройтись до того самого места, откуда он наблюдал за тигрицей и тигрятами.

Заодно Гнямов не без гордости сообщил, что амурский тигр, гораздо крупней своих собратьев, бенгальского, тамильского и других. Разумеется, и африканский лев, намного меньше тигра и по размеру, и по весу.

– Это мне ведомо, – сказал Васильев. – Не всегда ведь стреляю, иногда и книжки умные читаю. Ещё знаю, что наш тигр может запросто запрыгнуть, к примеру, на высоту второго этажа, причём в зубах с коровой или быком.

– Ничего себе! А я этого не знал.

– Вот почему меня удивляет и обижает то, что наш зверь убил сразу двух коров, а унёс с собой меньше половины туши. Не по-человечески такое, то есть не по-зверски даже. Но у тигров, к моей обиде, такое случается. Ничего не поделаешь.

– Вы настоящий охотник, Даниил Тимофеевич, грамотный, добрый и умный человек.

– Ну, что я разве без тебя этого не знаю, товарищ капитан. Я ведь в молодости и ветеринарный техникум закончил. Можно было и в институт поступить, да передумал… Делом занялся. Чего дурака-то валять?

Они тихонько стали вползать на бугор. Гнямов с большим удовольствием смотрел на тигриную семью, улыбался.

Тигрица вдруг насторожилась и подняла нос к ветру и начала осторожно красться в противоположную сторону от людей, с ветреной стороны что-то почуяла. Но, может быть, и слегка подвёл её звериный инстинкт. Опасность почувствовала, но пока не сообразила, откуда она исходит.

– Теперь если сейчас же не сползем вниз с бугра, придётся её тогда точно порешить, -доверительно сообщил милиционеру Самородок. – А если защищаться не будем, то нам – хана… Она ведь с детьми. Ведь хитрая зверина, вперёд нас забежать сможет и трижды незаметно тропу пересечь. Правда, уже на ней нас она не тронет. Тигры шибко собачье мясо уважают…

– Поползли, – прошептал Устинович. – Нам таких неприятностей не надо.

Торопливо сползли вниз. Потом в быстром темпе отошли подальше от опасного места. И уже почти перед самым селом Самородок сообщил, что у него почему-то сохнет во рту. Пить хочется, никакой мочи нет.

Видать, такая оказия от волнения произошла и некоторого страха. Не без него ведь.

– И что, терпеть не можешь? – по-дружески, с участием спросил Макар Устинович. – Сейчас родничок встретим. Я знаю, где он находится. Сейчас я его найду.

– А чего его искать? – Самородок махнул рукой в сторону оврага. – Вон же он, под самым носом! Другой жидкостью в данном случае горло смачивать надобно. Да ведь сегодня и суббота… Не грех.

– Я ведь с собой, Даниил Тимофеевич, водку никогда не ношу. Я за тобой чуть ли ни в одних кальсонах побежал, а ты мне «горло сохнет».

– Голова садовая, – урезонил Васильев человека, который стал ему даже, в какой-то степени, почти родным и близким. – У меня не только нож висит на поясе, но и рюкзак за плечами имеется.

– Ну и что?

– А в нём располагается литровая фляжка. А в ней – чистый спирт. Немного, конечно, но нам хватит. Даже стаканчик на месте и кое-какая закуска. Знаешь, как чистый спирт пить?

– Знаю. Надо сделать вдох, но только не выдох, чтобы не обжечься.

– Верно. Как ты сказал, Устинович, так и есть. Так и будем поступать… по инструкции.

Они устроились рядом с оврагом, перед ключом. Самородок прямо на газете нарезал хлеба, колбасы, открыл консервную банку со свиной тушёнкой…

Налил в стаканчик немного спирта, протянул его Гнямову.

– Выпьем за то, – предложил Макар Устинович, – чтобы не распалась тигриная семья.

– Верно, – согласился с ним Васильев, – за это стоит выпить.

Повторив эту процедуру, по-очереди, пару раз, они собрали остатки продуктов, не забыли ещё почти что полную флягу, упаковали всё это в рюкзак. Встали на ноги. Но тут, как бы, между прочим, капитан милиции спросил у старика:

– А что, отец, когда ты по следу тигрицы отправился, была ли у тебя мысль убить её.

– Поначалу была, – признался Самородок. – Я и харчей с собой побольше взял. Думал, что зверь не так близко, а он почти под самым селом оказался.

Но крепко подумав, Васильев сказал, что, в общем-то, не убивать он тигрицу шёл, а посмотреть, что и как. Вроде, получилось. Посмотрел. В общем, переживаний и впечатлений на целую неделю людям хватит. Ну, ничего. Бабы слёзы вытрут и успокоятся.

Барановские родники

Глаза у Илюши слипались, подниматься с постели не хотелось. Утра, по-существу, ещё не было, всего лишь, едва пробуждался робкий серый рассвет. Это всё вырисовывалось в окнах не большого, но добротного крестьянского дома. Старик Баранов, осмотрщик на таёжной бамовской станции, куда приехал погостить Илья, терпеливо ждал пробуждения мальчика. Когда тот окончательно проснулся, Баранов улыбнулся в свои седые усы и сказал:

– Понимаю, утренний сон сладок. Вставать с лежанки трудно в такую рань, да ещё в первый раз в жизни.

Мальчик отбросил одеяло, поспешно умылся из рукомойника, висящего прямо в горнице. Завтракать не стал. Начал одеваться. Но одежда не слушалась его, никак не мог попасть в рукава куртки.

– Удочки и продукты я приготовил, взял с собой, – полушёпотом сообщил Баранов. – На воздухе, на природе у людей всегда хороший аппетит. А ты вон в ту фляжку, что на полке лежит, кваску ещё набери. Чаю налил я уже в большой термос. Всё, одним словом, нормально.

Илья так и сделал. Бросил наполненную алюминиевую фляжку в свой полупустой рюкзачок.

Взял с собой Алексей Павлович Баранов и пустую литровую флягу, чем удивил своего внука. Но старик тут же пояснил, что там прямо перед озером Глухим около десятка родников. Из под земли бьёт холодная и чистая вода и по травам растекается. Вот они и наполнят ей флягу. Такая живительная влага полезна для здоровья.

– Вспомнил! – сказал мальчик. – Мне бабушка про Барановские родники рассказывала. А почему они так называются, дедушка? В честь тебя? Ты ведь Баранов.

– Я ведь не революционер, не учёный, не художник, чтобы в мою честь что-то называть. Окрестили их потому Барановскими, что я их, можно сказать, почти первым обнаружил и людям показал. Вот они и Барановским стали. Здесь, в тайге, названия просто даются.

– Всё равно, получается, в честь тебя.

– Пусть будет так. Только мне-то особенно гордиться нечем. Я обычный человек, каких на земле, можно сказать, миллиарды.

Всё равно, Илье было приятно, что есть на Земле такие вот Барановские родники и вместе с ними скромный и добрый его дед Алексей Павлович Баранов.

Выходили из избы тихо, чтобы не разбудить жену Баранова Василису Авдеевну и внучку Ларису. Она была двоюродной сестрой Ильи, тоже одиннадцатилетняя. Приехала в гости к деду с бабкой из Хабаровска. Илья и Лариса даже живут в краевом центре на одной улице, только учатся в разных школах. А высотные дома, в которых обитают, стоят почти рядом. Иногда они заходят друг к другу в гости.

Лариска перевернулась с одного боку на другой и захныкала:

– Дедушка, а меня с собой возьмёшь? Я тоже хочу на рыбалку!

Из соседней комнаты вышла в халате Василиса Авдеевна и кивнула головой. Это означало, что она разрешает идти удить рыбу и внучке. А дед уж за ними будет смотреть во все глаза, Главное, чтобы купались и плавали на мелководье и под его присмотром.

– Ну что с тобой делать? – нарочно с недовольством проворчал Баранов. – Мы тебя подождём на улице. Одевайся!

Он закурил, попуская вперёд внука, затворяя за собой скрипучую входную дверь. Старик вцепился глазами в серую, едва алеющую кромку над горизонтом, собираясь, как будто, встречать появление солнца, именно, здесь, во дворе.

Илюша сосредоточенно извлекал из ткани куртки острие рыболовного крючка, которое случайно зацепилось там жалом ещё вчера, когда он заранее готовился к ужению рыбы. Лариску долго ждать не пришлось, и они сразу пошли через железнодорожное полотно, в сторону озера.

– Дедушка, а тебе совсем не хочется спать? – удивилась внучка, забегая по тропе вперёд. – Совсем, совсем…

Её короткие резиновые сапоги были влажны от утренней росы потому, что она часто шла рядом с узкой стёжки.

– Я привык перед рассветом просыпаться, – просто сказал обходчик, – с молодости у меня это, с восемнадцати лет.

Что сейчас вспомнилось человеку, рано встречающему солнце. Железнодорожник, осмотрщик вагонов, выявляющий поломки подвижного состава… Надо вовремя их заметить, сообщить об этом вышестоящему начальству и, если есть возможность, устранить самому.

Но просыпаться рано он стал с давних, военных лет. На всю жизнь запомнит 22 июня 1941 года, бомбардировка советских городов ранним утром. Киев оказался в числе самых первых жертв. Фашистская Германия вместе с другими недружелюбными странами напала на Советский Союз вероломно, без объявления войны…

Что снилось тогда ему перед этим зловещим кошмаром, великим, неслыханным проявлением подлости Германии и многих европейских стран, которые встали на сторону нацизма? Казалось бы, невозможно вспомнить то, давнее, а он помнит.

А видел сон студент-филолог, как едет на каникулы на Дальний Восток, домой, к матушке. Утренний сон был сладок. Просыпаться не хотелось. Но его заставила открыть глаза бомба, прошившая пять этажей. Проснулся, а соседней комнат совсем нет. Там, где спокойно дремала его родная тётка Мила, у которой жил студент, зиял чёрный колодец. Лишь на обожжённой стене остались висеть часы-ходики, как бы, утверждая, что время не тленно, что оно, как раз, и рассудит, на чьей стороне правда и предстоящий праздник.

– С тех пор ты и встаёшь рано? – по-мужски, серьёзно спросил деда Илья. – Не спится?

Мальчик нёс своё удилище, сделанное из ствола ивы, горизонтально над землёй. Опасался, чтобы оно не зацепилось за ветки деревьев.

– Вообще, да. А иногда бессонница так насядет, что только чтение и помогает, – разоткровенничался Баранов. – Хорошие у нас книжки пишут, добрые. Правда, всякие встречаются и даже есть совсем глупые.

Тут Алексей Павлович пояснил, что падали ему под руку книги, где герои рассуждают и говорят так, как будто сошли с плакатов. А жизнь ведь совсем не такая… Но они, вот писаки-писарчуки, только «ура» и кричат. Но ведь неправильно это и смешно. Не дураки же книги читают.

Илюша внимательно слушал рассуждения старого путевого обходчика. Но и сейчас мальчик старался, пытался самостоятельно думать, рассуждать о смысле жизни. Прислушиваясь к шороху листвы и сонным выкрикам птиц, он сравнивал ровные городские аллеи, подстриженные под одну гребёнку, с тайгой.

Получается, что такие же деревья и кусты, но жизнь у них разная. Совсем иная гармония единства. Природный, естественный лес не сравнить с городскими парками и скверами. Может быть, потому Алексей Павлович часто ходит на рыбалку, да и в лес за грибами. Ведь давно на пенсии… Он видит красоту тайги, понимает суть её и хорошо знает.

Мальчик начал осторожно, как реликтовое растение, разглядывать своего деда Баранова. Худое коричневое лицо, тонкие губы, узкий подбородок, серо-седые волосы на голове, намного потемней усы, тоже смешанные с сединой. И глаза… Большие, бледно-синие, но горящие каким-то внутренним светом.

Всё это, вместе с его плавной, далеко не размашистой походкой, говорило о его спокойном, уравновешенном характере. Невозможно было поверить в то, что этот человек лет семь-восемь тому назад ходил на медведя и, что называется, брал его выстрелом почти в упор. Да вот ещё и родники с чистой водой в честь его люди назвали. Просто так ведь они этого не делают.

Лариска полусонно, как ночная птица, натыкалась на стволы небольших деревьев, время от времени тёрла глаза ладошкой. Догнав Баранова, которая, на сей раз, плелась сзади, задумчиво спросила у деда:

– А нейтронная бомба, это страшно, да?

Баранов кивнул головой.

– И кому только нужны всякие войны? – вздохнула девочка. – Зачем они?

– Всем тем, Лариса, они нужны, кто хочет поставить нас, советских людей на колени, – сказал Алексей Павлович. – Они мечтают сделать нас своими рабами. Наши недруги совсем не думают о будущем, забыли о природе человеческой, и ради долларов, собственного обогащения способны на любую подлость.

– А есть хорошие американцы? – спросила она.

– Конечно. Их очень много. Рабочему человеку, к примеру, не нужна никакая война, да и не только рабочему. Есть и среди капиталистов нормально мыслящие люди. Хотя ведь буржуи, всё одно – плохо. В нормальной стране их не должно быть.

– Дедушка, почему всё так происходит на Земле? – спросил Илья. – Разве люди не могут договориться друг с другом?

– Правители почти всех капиталистических стран не желают знать того, о чём и как думают их народы, – пояснил Баранов. – Это величайшее международное преступление. Но мы с тобой, Илья, мужчины и не допустим никакого безобразия на Земле.

– Конечно, не допустим, дедушка, – поддержал Баранова внук. – Всё и везде должно быть по-честному.

– Вот именно! – размечтался Баранов. – Миром земным скоро будет руководить справедливость и, понятно, что равенство и настоящая свобода. А там у них, за Океаном, да и во многих странах Европы, сам чёрт, ногу сломит. Сплошная «частная лавочка». Богато и беззаботно живут за счёт народа…

Вдруг Лариса остановилась и сообщила, что ей слышится звон колокольчиков. Такого ведь быть не может. Она знает, что птицы так не кричат.

Положив широкую ладонь на плечо девочки, Алексей Павлович сказал:

– Родники звенят, Лора. Там приостановимся и холодной воды во фляжку наберём. А там уже и озеро рядом. Будем карасей ловить. Они здесь большие и чёрные.

– Только караси? – спросил Илья.

– Не только, – ответил дед. – Там и речка горная рядом, а чуть подальше и равнинная имеется. Какая вам нужна рыба, такую и поймаем, внучата.

А минут через десять они вышли к звенящим Барановским родникам. Немного отдохнули, Алексей Павлович наполнил водой флягу. Озеро Глухое было почти рядом.

Тропинка вывела рыболовов на большую ухабистую лесную дорогу, где стояла новенькая, слегка пропылённая «Волга». Навалившись плечом на кузов машины, стоял верзила и курил сигарету. Другой, поменьше ростом, копался в моторе. Потом они торопливо сели в салон автомобиля. Тявкнул мотор, и машина с места в карьер устремилась к изгибу дороги.

– Не местные, не наши, – заметил Алексей Павлович. – Странно только, почему они с рыбалки в такую рань уезжают. Вроде, с удочками. Значит, не браконьеры.

До озера оставалось каких-то сто метров. Илья давно уже ждал этого момента, и вот они пришли к воде, и совсем скоро будут ловить рыбу. Солнце уже виднелось между стволов деревьев.

Подул лёгкий освежающий ветерок, остро пахнущий дымом.

– Ребята, ждите меня здесь! – заволновался Баранов. – Я сейчас!

Он, бросив рыболовные снасти, опрометью бросился в чащу леса. Минута, две, три – и Баранов выскочил из кустарника:

– Илья! Лариса! Бегите в посёлок! В тайге пожар! Скажите людям, что виновники только что уехали на красной «Волге».

– А номера машины ты не запомнил, дедушка? – спросил Илья. – Ведь так проще…

– Нет! Не запомнил! Не мог же я заранее знать, что они поджигатели, – ответил Баранов. – Чего же вы стоите, дети? Бегите за подмогой!

– А ты, дедушка? – сонно спросила Лариска. – Ты не пойдёшь с нами?

С досадой Баранов посмотрел на детей и, наматывая плащ-палатку на руку и прихватив небольшой топорик, кинулся в сторону густого облака дыма.

Дети бежали, выбиваясь из сил, царапая лица о ветки деревьев, не разбирая дороги, попадая то и дело в заросли малинника, не чувству ни боли, ни усталости…

Посёлок мобилизовали быстро. Кто в чём, мужчины, женщины, старики, подростки мчались к реке с топорами и лопатами. Кто-то успел предупредить командиров соседствующей с посёлком воинской части… В течение трёх часов пожар был потушен, опасные участки вырублены, выпилены, перекопаны, пропаханы бульдозерами.

Обгоревшее тело Баранова нашли в далеко от того места, где он собирался ловить на удочку рыбу. Он лежал лицом вниз. Лесозаготовитель Василий Голухин с недоумением спрашивал всех:

– Как же это так, братцы, а? Ведь озеро рядом, да и река близко, ведь спастись же мог… запросто.

– Голова ты садовая, – вздохнул шофёр «Зила» Трошин. – Дело то ведь в том, что Алексей Павлович не спасался, не в его правилах. Он с огнём боролся до самого последнего…

– Это правда, Гриша, – согласился с ним Голухин. – Я тоже хорошо Баранова знал. Упёртый старик… был.

– Посмотри вот туда, – показал слегка обожжённой рукой в сторону хвойного леса шофёр. – Видишь, лиственная полоска… Гасил старик огонь плащ-палаткой и рубашкой, и голыми руками наклонял, подминал горящий кустарник к земле, чтобы к лиственницам огонь не пробрался. Потом топориком орудовал. Всё у него получилось.

– Огня Алексей Павлович к хвойному леску не подпустил, стойко держался. Побольше нам бы таких людей, как он, и сейчас, и потом. Но всё одно. Был человек – и нет его. Всё забывается, – лесозаготовитель прислушался к чуть слышным звукам в стороне. – Слышу какой-то шум и даже звон. Неужели не всё потушили?

– Всё потушили, – ответил шофёр. – Это Барановские родники звенят.

Точно. Я про них и забыл.

Илюша и Лариска, насупившись, стояли поодаль от безжизненного тела своего деда, не решаясь близко подойти к нему. Мгновениями им чудилось, что он спит, а когда проснётся, пойдут они с Алексеем Павловичем, может, не на это озеро, а на другое или на речку. Их здесь много. Но, всё равно, свой путь они продолжат мимо Барановских родников с чистой водой. Их не обойти. Забросят ребята удочки, и тогда он доскажет им историю, поведает о своём давнем и обычном житьё-бытьё.

Кикимора – надёжная жена

Тайга просыпалась. Рождались первые лучи утреннего солнца, и потому она больше не могла находиться в состоянии дремоты. Да и птицы уже порхали в густых кронах деревьев, подавали голоса. Начинали питаться жучками, гусеницами, червячками и прочими земными бессловесными тварями. Проснулись крупные и мелкие звери. Некоторые из них, особенно, медведи находили удобное место для лёжки и после ночной охоты погружались в сон.

Знобило Пастухова от того, что утро в верховьях гор довольно свежее. Да и ватник, на котором он спал, частично стал сырым, влажным. Рука его, посиневшая от холода, оттянулась к фляге, где ещё вчера булькало дешёвое вино, приобретённое в одном из продовольственных магазинов горняцкого посёлка. Ушёл же в горы Пастухов от угрюмых и по-трезвому серьёзных домов ещё вчера вечером.

Во фляге было пусто. Жажда мучила, как это бывает у простых смертных, не исключая и тех, кто по утрам привык похмеляться… Пастухов, пошатываясь, встал на ноги, сделал несколько шагов, и его очень удивило то, что до сих пор какая-то неведомая сила мотает его тело из стороны в сторону. Ведь спал, как кум королю, ни разу не просыпался.

– Впрочем, вру, – вслух признался он самому себе, – один раз было, – один раз было, пробудился.

Почему резко проснулся, причём, в неимоверном страхе? Привиделось, что падает прямо на него каменный дом, в котором он живёт. Пастухов во сне упёрся руками в него и держал так, что суставы трещали. А на балконе стояла жена его, Нона, опостылевшая ему изрядно. Кикимора болотная. Правда, симпатичная, ни чета многим местным женщинам. Но, всё равно, Кикимора, которая вместе с домом падала на него.

Вот тогда он и проснулся среди ночи, в ужасе, до сумасшествия поражаясь тому, что лежит в тайге, прямо на земле, и упирается руками в массивный ствол кедра. А Нону он любил и ненавидел по-своему, по-мужицки, как сам считал, сурово и справедливо. Если надо было ему что-то у супруги спросить, он к ней и обращался, к примеру, так: «Кикимора болотная, а что у вас там за девица крашеная в гастрономе работает?».

Когда был не весел и питал зло к супружнице, повышал на неё голос и порой не кричал, а шипел: «Ты что это, Кикимора болотная, опять не обед, а силос на стол подаёшь? Такое жрать невозможно». А когда в мягкое, доброе расположение духа входил, тогда «кикимора» звучало ласково.

Он считал, что у них было всё в порядке, как в любой нормальной семье – и мирные беседы, и скандалы до потолка. Но он почему-то вчера пьяный ушёл в горы ночью, впотьмах. Но не забыл прихватить с собой бутылку «Вермута» и флягу, в которой что-то… «значилось». То есть плескалось. Ушёл со стонами, со скупыми мужскими слезами и проклятиями в адрес жителей всей Земли.

Не понимала Нона его – вот и всё. И на работе тоже не всегда понимали. Ценить ценили, но вот понимать отказывались. Пьёшь, Петя, как суслик, а ведь ещё, мол, в забое работаешь. Нормальный горняк с отбойным молотком, но не устойчивый к алкоголю. Разве же можно так себя вести на людях и основательно опускаться?

Но вот теперь Пастухов вспомнил, как всё произошло. Вчера вечером пришёл Пётр после всяких таких товарищеских нравоучений домой навеселе и спросил жену мягко, почти ласково, но слёзно:

– Болотная, почему меня почти все люди не любят?

– Петя, у меня ведь имя-то людское есть, – тихо произнесла она. – Разве ж я коза какая-нибудь, чтобы меня так называть?

– Я же не сказал, что ты – кикимора, а по-человечески – бо-лот-на-я…

– Тебя есть, за что не уважать. Грубый ты, Пётр, и без царя в голове.

– У меня, – он ударил себя ладонью по лбу, – здесь, в голове, никаких царей быть не может! У меня там… республика. А про царя ты мне не ерунди… На нашей земле никогда больше не будет воров-капиталистов. Они нам ни к чему!

В таком состоянии он и ушёл из дома. Застряла в его пьяном мозгу мысль – уйти. И зашагал Пастухов довольно уверенно в сторону гор и тайги и казался себе совершенно трезвым. Нона что-то кричала ему след и плакала, как обычно, как всегда.

Да, в принципе не так далеко он от дома-то отошёл. Всё рядом – и горы, и тайга. А сейчас у Пастухова голова от неимоверной боли раскалывалась. Но настроение поднималось, становилось относительно бодрым, игривым, потому он и пел:

– Ты, похмели, похмели меня

Таким, какой я есть…

За ближайшим деревом что-то мелькнуло. У Пастухова от неожиданности кольнуло в коленке.

«Медведь, – с уверенностью подумал он. – Да и плевать, что медведь!»

Пастухов слышал, как один ловкий геолог косолапого ударом кулака свалил. Убил, короче говоря. Может, наврали люди. Много на белом свете мастеров сказки рассказывать. Но ему про этот случай рассказали на работе свои мужики, поэтому он с трудом, но в такую историю поверил.

Он поднял с земли толстую увесистую палку и задумал тоже… хлопнуть медведя, как муху. Чего с ним церемониться? Решительно пошёл навстречу приближавшемуся шуму, ещё до конца не понимая, что не медведь это, а человек. Мишка, при желании, давно бы пьяного идиота на свои когтистые лапы принял… без особого усилия и стараний.

Увесистая палка выпала из его рук непроизвольно. Он узнал в «медведе» свою хрупкую жену. Но то ли по-привычке, то ли от радости неожиданной встречи закричал:

– Что ты тут шарахаешься, Кикимора?! А? Домой я ни на шаг! Я лесной теперь человек! У меня вся душа в ранах и частично – в крови.

Но когда он со стороны, на расстояние пяти-шести метров, внимательно посмотрел на свою верную подругу, ему больше уже не кричалось. Оцепенение нашло, причем, такое, что слезы покатились по щекам.

Слова его куда-то безвольно падали, в густую и холодную траву. Он видел её, заплаканную, ссутулившуюся от холода, дрожащую, как маленькая осинка на ветру.

– Что же ты плачешь? – спросил она её. – Почему ты плачешь, Нона?

– Ты болен, Петя,– прошептала жена и беззвучно зарыдала. – Ты очень болен…

Он хотел было возмутиться, заорать благим матом, даже ударить её, но не мог даже шелохнуться.

– Как же ты меня нашла здесь? – спросил он. – Ведь места хоть и не дальние здесь, но шибко-то глухие.

– Сразу за тобой следом отправилась. Ты ведь далеко не ушёл. Почти под самым посёлком и уснул.

– И ты коротала всю ночь в лесу? В таком лёгком платье?

– Да. Куда ж деваться?

– А ну-ка, – очень громко и нервно сказал он, – подойди ко мне!

Женщина отшатнулась от него в страхе. Закрыла лицо ладонями. Медленно спряталась за стволом дерева.

– Нона, – теперь уже Пастухов глотал слёзы, – жена моя милая, подойти ко мне. Подойти… Я тебя не обижу.

Она не двигалась, и Пётр не стал ждать, когда жена сделает шаг в его сторону. Сам подошёл к ней.

– Нона, славная и надёжная жена моя, что же ты так? – причитал Пастухов. – Ведь наверняка простыла. Ведь застудилась точно. Возьми мою телогрейку!

– Да, что ты, Петя, – смутилась она, надевая на себя влажную и пропахшую потом фуфайку-стёганку. – Что ты беспокоишься?

Она печально посмотрела на мужа, как бы, решаясь что-то важное ему сказать, и столько грусти было в её глазах, что на мгновение он отвернулся от них.

– Лечить, Нона, я сам себя буду, – глухо сказал он. – Больше ни грамма спиртного в рот. Слово рабочего человека!

Разумеется, в эту резкую и добрую перемену она не верила. После длинных и угарных запоев Пастухова в такое чудо не поверил бы самый великий оптимист или медицинский академик, внушающим алкоголикам, что пить водку – не очень хорошо и даже противоестественно.

Нона невольно усмехнулась, икая и вздрагивая от холода.

– Да что же ты, – забеспокоился Пастухов. – Давай я сейчас костерок организую. Спички у меня в рюкзаке, в общем, и в кармане есть. Сейчас, Нона, один момент!

Довольно быстро Пётр насобирал сухих веток и зажёг костёр. Когда он, как следует, разгорелся, супруги Пастуховы устроились рядом с жарким пламенем, он трогательно и нежно, и одновременно в сердцах сказал:

– Жаль, чёрт возьми, что всю «бормотуху» выпил!

Понятно, что она сейчас с грустью и с разочарованием подумала: сколько волка ни корми, а он, всё одно, в лес просится. Но Пастухов не понял естественного смятения души своей жены. Он пояснил супруге своей, что сначала надо, как следует, согреться, а потом уже идти домой.

Да и он сейчас неважно себя чувствовал, боялся, что и не добредёт до посёлка. Никаких сил нет. Нона погладила его по голове:

– Я понимаю, Петя, что сразу тебе трудно бросить… Надо постепенно. Или просто поменьше пить, как все, немного и не так часто. Я когда побежала вслед за тобой, то из комода непочатую бутылку с водкой успела захватить.

– Откуда у тебя водка, Нона?

– Всегда есть. Для тебя, на всякий случай. Вдруг тебе совсем плохо будет. Держу… А теперь взяла её с собой… Вернуть тебя домой хотела. Звала, кричала, но ты ничего не понимал.

– Где эта бутылка?

– Я с тобой всю ночь рядом была, и она вон там, под соседним деревом.

– Под соседним, под соседним, – проворчал он. – Сейчас найду.

Пастухов разгрёб траву в указанном месте. Быстро отыскал бутылку. Потом достал из рюкзака кружку. Сбегал к соседнему роднику, сполоснул её и фляжку, которую наполнил чистой холодной водой. Перед этим он не забыл обнять уже согревшуюся у костра жену и бросить несколько сухих веток в огонь.

Он откупорил бутылку, и заполнил водкой половину кружки, и протянул её Ноне.

– Что ты, что ты, Петя! – замахала она руками. – Я не смогу…

– Сколько сможешь, Нона, – он заговорил торопливо. – Выпей за любовь нашу, за то, чтобы я никогда больше не пил спиртное. Выпей, прошу!

Нона зажмурила глаза и выпила почти всё содержимое залпом. Потом сделала из фляги глоток ключевой воды. Почти сразу же тепло поплыло по её тело, и голова закружилась.

– Теперь ты, Петя, – пробормотала она, – выпей!

– Я не пью, – с натугой прохрипел он, как будто, ударил сам себя кулаком по голове. – Ты же знаешь, Нона.

Но, всё же, опять взял в руки бутылку, зачем-то понюхал её горлышко, взболтнул чуть синеватую жидкость и зашвырнул стеклянную посудину со спиртным так далеко, чтобы уже никогда её не найти.

– Нельзя так резко бросать, – пьяно улыбнулась Нона. – Сегодня можно было бы и выпить, мой Кикимор… болотный.

«Неужели и я такой бываю?».

Он обнял жену и сказал:

– Сейчас я потушу костёр, и мы пойдём!

Она с готовностью встала на ноги. Пётр тщательно полил костёр водой, несколько раз наполнял флягу из ключа.

– Пошли, – Нона слегка покачивалась, – я готова.

Пастухов с благодарностью за все, что было и есть, поцеловал жену. Настоящая женщина… Не подделка. А ведь он этого ещё вчера не видел и не понимал.

Нона прижалась к нему всем телом, согретая и теплом костра, и водкой, и, главное, любовью, и предложила:

– А может, Петя, вспомним молодость, поваляемся на траве.

– Я тебе поваляюсь, – шутливо погрозил он жене пальцем. – Совсем простыть хочешь?

– Мне уже жарко…

– А это от нас, Нона, не уйдёт. Ещё поваляемся и много-много раз. Теперь-то у меня времени больше будет, да и ребёнка нам надо бы… А то всё, как-то…

Всё случилось наивно, но глуповато, как в какой-нибудь недавно придуманной зарубежной сказке, но по-доброму. А так ли всё будет, как пообещал Пастухов, неизвестно. Там видно будет, и жизнь покажет…

Останови мой поезд!

Это была не ссора. Скорее, тот момент, который умудрённые жизненным опытом люди называют не наивысшей точкой напряжения, а всплеском необоснованного, по-детски, наивного упрямства, ещё непонятной обиды. Юлии, юной жене Игоря, не нравилась профессия мужа.

Что говорить, машинисту электровоза постоянно приходится бывать в поездках. Часто он не ночует дома, поезди за поездками. Умом она это постигала. Но настолько была привязана к мужу, что даже краткие разлуки портили ей настроение и даже иногда вгоняли в тоску.

– Мне страшно и скучно по ночам одной, – жаловалась ему Юля, переводя стрелки будильника. – Всякие ужасы про тебя снятся: то ты бежал по шпалам и на стрелку налетел, то твой электровоз вместе с вагонами с рельсов сошёл и начал на бок заваливаться…

– А ты знаешь, Юля, что делать? – шутливо спросил он, снимая с себя железнодорожную форменку. – Ведь всё просто.

– Что делать? – прошептала жена. – Что?

Она слегка приподнялась на цыпочках. Он погладил Юлию по голове, по мягким светлым волосам.

Потом едва заметно отстранился от жены, взял из её рук будильник, поставил на стол.

– Подожди! Дай мне раздеться, умыться, привести себя в порядок, – сказал он,– и я тебе расскажу, что надо делать в таких случаях.

Она быстро подала завтрак на стол.

– Вот, допустим, – рассуждал он, – я сейчас ем котлеты, совершенно, безвкусные, недожаренные… Нет, ты на меня не обижайся. Это пример.

– Я старалась, Игорь…

– Неважно. Есть ведь, всё равно, что-то надо.

Он многозначительно медленно жевал, делал вид, что ест ради приличия. Строил из себя, как и сам понимал, шута горохового, хотя после ночной поездки был голоден, как волк. И она знала, что подай ему сейчас кирпич под майонезом, всё равно, съест, не заметит. Поэтому Юлия почти перестала обижаться на шутки подобного рода.

Но Игорь всё рассуждал. Глаза его слипались, а он не торопился выходить из-за стола:

– Ничего не попишешь, не буду есть, значит, голодным останусь… А у тебя – сон, глупенькая, сон… Следующий раз, когда увидишь аварию на железной дороге таким же образом, во сне, возьми и останови мой поезд.

– Как остановить? – начала уже по-настоящему обижаться, реагировать на его шутки Юля. – Что говоришь-то?

– А так. Руку вперёд вытяни, почти электровозу…в лоб, и скажи? «Стоп, машина!». И она… встанет, как вкопанная.

Юлия выронила из рук тарелку, и та, прокатившись по оранжевому махровому паласу, издала глухой звук.

– Не разбилась, – заметил Игорь, – значит, к неприятности.

– Значит, так, – согласилась мужем Юля. – Наверное, так всё и произойдёт.

Она отправилась в спальную комнату, приготовить ему постель.

Засыпая, Игорь раскаивался, что перегнул немного с шутками, переиграл на Юлькиной наивности, на её терпении. «Чудная какая-то, я ей несерьёзно говорю, плавало у него в голове. – Она всё за чистую монету принимает. Проснусь, тогда объясню, что виноват».

…Познакомились они не на танцах, не в кино, не в ресторане, а на одном разъезде, где жил Юлия со своей матерью, в посёлке путевых обходчиков.

При первом же знакомстве она рассказала ему о себе… Отец Юлии, кормилец их, Одарков лет десять тому назад ушёл в тайгу, да так и не вернулся. Корень целебный для дочки от простуды отправился искать и пропал. Тайга большая, законы у неё свои, жёсткие, да и беззакония предостаточно. Чуть-чуть не поймёшь её характера – жди беды. А придёт она – ищи-свищи, не найдёшь в потайных зелёных «шатрах» потерянного человека. Так бывает… часто.

Погоревала вдова его, Мария Львовна, погоревала, да что сделаешь, жить-то, как-то, надо. Решила она на хлеб насущный деньги сама зарабатывать, дочь малую на ноги поднимать. Неплохо было бы, конечно, дело мужа продолжать, обходить вверенный ей участок железнодорожного пути, смотреть, где какие неисправности, неполадки…

Говорили ей мужики местные, но сочувственно, без ехидства, что куда, мол, бабе-то с больным дряхлым сердцем такое дело. Свалится где-нибудь, под откос, а потом ищи её.

– На уступки мы тебе пошли, Мария, – напористо уговаривал её бригадир путевых обходчиков Головин, – сделали все бумажки медицинские и прочие. Так ты сама пойми, что это всё с большими… допусками. Откажись от такой профессии. Лучше иди торговать в киоск. Не хочешь? А зря! Мы ведь тебе всегда поможем.

– Да справлюсь я со всем, – уверяла Мария. – Старание приложу.

– А если пути замоет, что делать станешь? – продолжал Головин. – Тонуть начнёшь, да? Озеро здесь игривое, с рекой связано. Два часа пройдёт – и на аршин вода поднимется.

Молчала она. Возразить на такие аргументы ей было почти нечего. Хотя насчёт медицинской комиссии Головин был не прав, намёки несправедливые делал. Ведь прошла её Мария Львовна без чьей-либо помощи, и там, на бумаге, по общему обследованию её физического состояния чётко и ясно написано – «годен». Пусть это чудеса, но ведь и они иногда случаются в жизни. Так и стала Мария Одаркова путевым обходчиком.

Знакомство Игоря и Юлии произошло, когда, вместо приболевшей матери, девушка производила обход участка. На перегоне, в ожидании встречного поезда, из кабины электровоза он и увидел свою будущую жену и сказал ей:

– Ну-ка, девочка, марш домой! Нечего по путям бегать! Лучше уроки повтори.

– Я, между прочим, – осадила его Юлия, – студентка педагогического института.

Это сообщение его сходу ошарашило и очень удивило. Ведь хрупкая, маленькая девчушка, на вид лет четырнадцати, ни в коем случае не больше. Потом он, всё-таки, спросил, что она делает на перегоне. Она ответила и доверительно очень кратко и быстро рассказала ему свою семейную историю. А через месяц, с небольшим, они поженились.

Проснулся Игорь в бодром настроении, которое испортилось тут же, почти мгновенно, когда он увидел среди аккуратно разложенных книг записку. Знакомый почерк, крупные длинные, «худые» буквы, неторопливо выведенные Юлией, не кричали, а казалось, спокойно и рассудительно говорили: «Уехала к маме. Необходимо всё взвесить. Понимаешь? Я чувствую, что тебе не нужна».

– Глупая девчонка! Ей характер показывать, – разражено, на всю комнату, через гнетущую тишину, высказался Игорь, – а мне, понимаешь, уже завтра отправляться в поездку! Слишком уж гордая и норовистая.

Он минут десять послонялся по опустевшей квартире, перекладывая вещи с места на место, ступая медленно, осторожно. Игорь, будто заново учился ходить, ощущая образовавшуюся пустоту своего личного мира. И потом решил, что через двое суток поедет к её матери и заберёт жену домой, да и заодно Марию Львовну навестит. А там всё снова пойдёт на лад. Ведь они любят друг друга, это ясно, как день.

Время медленно утонуло в остатках дня и короткой летней ночи. Собрал в чемоданчик съестное. На сей раз это был сухой паёк: банка с мясными консервами, шмат колбасы, четыре варёных яйца и хлеб. Игорь выставил на стол пустой дорожный термос.

По рации дежурный по станции передал, что двигаться его железнодорожному составу следует медленно – наводнение начинается, вода к самым рельсам подступает. Но опасности особой нет. Рельсы к шпалам надёжно прикреплены. Пожелал он счастливого пути локомотивной бригаде. Воспринимая всё это более, чем равнодушно, он думал: «Интересно, чем сейчас моя жена занимается. Неужели ей не тоскливо без меня?».

Но Юлия тем временем шагала в резиновых сапогах по мокрым шпалам до соседнего переезда, решив немного помочь матери и обойти вверенный из поколения в поколение Одарковым участок железнодорожного полотна, не большой и не малый – в двенадцать километров длиной.

Как и в прежние, не в такие уж и давние, времена, ей по дороге не пелось, не хотелось петь. Скучен и неинтересен был путь по шпалам, знакомый ей с детства. Уныло смотрелись и тальники, почти по самую макушку утонувшие в грязной июньской воде и обступившие насыпь с обеих сторон. Не радовал её и даже раздражал вид смешных двух бурых лягушат.

«Ребёнка ему надо было родить, – подумала она, – девочку, а может быть, мальчика, всё равно. Тогда бы не придирался ко мне по пустякам и не шутил топорно».

Одна из шпал едва уловимо качнулась под её ногами. Юлия подпрыгнула на ней, и рельс чуть прогнулся. Второпях она сбежала по насыпи вниз, черпая голяшками высоких сапок холодную до боли суставов воду. «Подмыло путь, – мгновенно осенило её. – Хитрющая вода. Сама далеко от рельсов, а вот основу насыпи разнесла. И всё шито-крыто. Незаметно подкралась».

Услышав гудок электровоза, похожий на крик изюбра, она присела на рельс. Быстро сняла сапоги и поочередно вылила из них воду. Встала. Надела их. Потом, сорвав с головы лёгкую бордовую косынку с крупными белыми горошинами, побежала навстречу этому звуку, голосу локомотива. Юлия задыхалась от сырого потока воздуха, насыщенного влагой, которая, казалась, завладела всем миром. Ей чудилось, что лёгкие вот-вот лопнут, как воздушные шарики или становится сердце от стремительного бега.

Из-за поворота, из-за небольшой и редкой берёзовый рощи, вынырнул локомотив, громыхая тяжёлыми пассажирскими вагонами, точнее, их стальными колёсами на рельсовых стыках. «Там же люди – люди – люди!!! – кричало в её мозгу, – пассажиры, бригада!».

Размахивая над головой цветистой косынкой, спотыкаясь, она бежала навстречу составу. Уже слышала, как скрипят тормоза.

– Это же Юля! – узнал жену Игорь. – Толик, она не успеет сойти с пути…

– Не волнуйся, Игорь, – успокаивал его товарищ и подчинённый. – Она успеет…

Прекрасно Юля знала, что тормозной путь такого состава составляет примерно триста метров. Бегущая споткнулась о край слегка искривлённой, выпученной шпалы и упала. Десятая доля секунды ей показалась вечностью, и она изо всех сил, в лежачем положении, рванулась в сторону от опасного места. Скатилась по насыпи вниз. Прямо в стылую и мутную воду.

Медленно, где-то, рядом, показалось, что над головой прогрохотал поезд и остановился. Молодой машинист зажал уши обеими ладонями. Боялся, что в мозг ворвётся зловещая тишина. Он безвольно уткнулся в наполовину распахнутую створку бокового окна.

Игорь не решался встать, не мог преодолеть этой великой робости. Ему хотелось забиться в угол и замереть. Но, всё же, через полминуты он встал на ноги, спустился по лестнице на мокрую землю и медленно побрёл к месту происшествия. Его помощник выскочил из кабины тепловоза ещё до полной остановки поезда.

Прямо к нему со стороны хвоста состава шли Толик и… Юля. Он не побежал к ней навстречу, поэтому шёл медленно, как тяжёлый водолаз по незнакомому илистому морскому дну. Привычный мир рушился. Без Юлии он не представлял своей жизни.

– Ты что?! – в сердцах закричал Игорь на неё, притягивая к себе. – Что ты делаешь со мной? Зачем?

– Я пришла остановить в трудную минуту твой поезд, – сказала Юля, поглаживая его рукой по волосам, по знакомым, дорогим, русым, холодным и уже немного седым. – Там, впереди, подмыло путь. Рельс на двух шпалах держится.

– Ты даже не представляешь, как я тебя люблю, – признался он ей, как полтора месяца тому назад, – за несколько дней перед свадьбой.

– И я, – ответила она и покорно, и кротко поплелась за ним в кабину тепловоза. – Очень люблю. Ты же знаешь…

А помощник машиниста Анатолий курил, вытирая пальцами глаза от набежавшей влаги. Слишком едким показался ему ранее привычный сигаретный дым. Потом спокойно прошёл мимо высунувшихся из окон вагонов пассажиров, не отвечая на их вопросы, как будто вокруг никого и не было.

На светлой стороне

Поезд дёрнуло так, что арбуз, долго и утомительно катавшийся по третьей полке, упал вниз, ударился о коленку Шевцова и вдребезги разбился. Старик, сосед по купе, досадливо сказал:

– Мать честная! Я о нём совсем забыл.

Шевцов машинально поглаживал ушибленную ногу. Попутчик посочувствовал:

– Болит, небось? Хорошо, что не по шарабану, а то бы…

– Граждане пассажиры! Будьте осторожны! – прозвучал со станции громкий женский голос через мощные динамики-колокола. – Со второй платформы отправляется поезд…

Этот старик подсел в его двухместное купе несколько часов назад, в Хабаровске. Вообще, ехал он из Казахстана, но останавливался на пару дней у родственников. А куда ему торопиться? Так потихоньку и доедет до дома.

Пассажирский состав качнулся, скрипнул колёсами. За стеной купе заплакал ребёнок, и Шевцов искоса посмотрел на третью полку.

– Не бойся, парень! – успокоил его старик, собирая с полу остатки арбуза. – Там только один был, казахстанский. Катался себе и потом на тебя грохнулся.

– Да вся жизнь такая, – пошутил Шевцов, – если что-то тяжёлое сверху падает, то, обязательно, на меня. А ведь вокруг много других людей. Они ведь тоже имеет право испытать… удовольствие.

– Не хорошо так говорить. Впрочем, никто толком и не знает, что хорошо, а что плохо. А ты куда, парень, едешь? В Комсомольск-на-Амуре?

– Подальше немного. В посёлок Уктур. Новый леспромхоз буду там строить. Это где-то не доезжая до Советской Гавани.

– Деньгу длинную, видать, заработать решил?

Старик добродушно прищурил левый глаз, и синяя родинка на его морщинистом лбу, похожая на круглую горошину, показалась во всю величину. «Чтоб она у тебя отвалилась, – подумал Сергей. – Какой болтливый дед».

Разговор их не клеился, да и не до бесед было Шевцову. То ли дорога утомила, то ли началась внезапная тоска по дому, по родному Саратову, большому, но уютному, как дубовая роща. «Не рано ли поближе к мамкиной юбке запросился, – мысленно осадил сам себя Сергей. – Ишь, ты, друг! Ещё и до Уктура не доехал, а уже в ностальгию впал».

Если бы сейчас во всём многометровом поезде нашлась хоть одна душа и сказала: «Слушай, Сергей, брось хандрить! Посмотри, в вагонное окно! Видишь, как светло вон на той стороне».

«А за сопками?»

«За сопками ещё светлее, – не унималась воображаемая чуткая душа. – Там светлее оттого, что молодёжь со всей страны приехала строить…».

«Что строить? Леспромхоз?».

«Неважно, что, леспромхоз, дорогу или новую магистраль. Главное – строить и, значит, жить».

– Получается, жить я буду на светлой стороне? – вслух произнёс Шевцов. – Тогда… нормально.

Старик, сосед по купе, уже не мечтавший получить ответа на заданный им вопрос насчёт желания Сергея заработать большие деньги, оживился, заёрзал, запыхтел.

Он уже не казался Шевцову таким неприятным попутчиком, как сначала.

– Нуда, места под Комсомольском све-е-е-тлые, – протянул старик. – Хорошие, солнечные места. Я, бывало, возьму ружьишко и…

Что следовало за этим «и» осталось тайной для Сергея. Океан воспоминаний, ничего не поделаешь. А старик не унимался, что-то бормотал, теребя себя пальцами за нижнюю губу. Он временами жестикулировал и закрывал глаза. Забравшись на вторую полку, Шевцов решил немного вздремнуть. Расслабился и уже не понимал, снится ли ему Саратов или он его просто вспоминает.

Но ведь часто случается и так. Приляжешь, почешешь в затылке, а вспоминать почти и нечего. Ничего, оказывается, такого особенного не происходило потому, что почти и не жил на свете, молод, и биографии, по сути, никакой нет.

Вот ему и Ленка, его бывшая супруга, так сказать, именно, бывшая теперь, к счастью или несчастью, он не знал, но она сказала, когда Сергей схватился за ручку своего небольшого чемодана:

– Радуюсь за тебя, Сергунчик! Теперь ты на Дальний Восток поедешь за длинным рублём и огромным личным счастьем. Жизнь-то я тебе, вроде, испортила. Но ты уж будь любезен, назад не возвращайся.

Он теперь и не собирался этого делать. Не мог ведь Шевцов прощать её женские «ошибки» и «шалости». Да и она в этом и не нуждалась.

Явно, что увлечений у неё немало имелось. Одна – белобрысый офицер, другая работник культуры, третья… Противно вспоминать. А ведь, наверняка, самое основное покрыто тайной. Но сейчас его это не волновало. Почти не тревожило. А не так давно переживал, волновался, нервничал.

– Парень, тебе, вроде, я слышал в Комсомольске не вылазить? – спросил старик. – Это я вот с пересадками, да остановками. Всё родственников навещал… Или вылазить?

– Не вылазить, не вылазить, – беззлобно передразнил его Сергей, – и не выходить. Так вот и буду пока лежать на своей полке.

– Тогда, бывай! За арбуз уж извини. Счастливо добраться!

Дед крякнул, надевая на плечи загруженный рюкзак, и потащился к выходу.

«Зря я с ним так, – расстроился Сергей. – Он-то причём, если у меня в жизни такая оказия произошла?».

– Скажите, пожалуйста, – раздалось в купе, снизу, – здесь восемнадцатое место!

– А где ж ему быть? – Сергей приподнялся на локтях, чтобы разглядеть обладателя хрустального голоса. – Внизу оно.

Девушка поставила у ног небольшой чемоданчик, села, достала из тряпичной сумки видавшую виды книгу и стала читать.

Шевцов, в свою очередь, ловко спрыгнул с полки, нащупал в своей сумке увесистый свёрток, достал кусок уже порезанного сала с ладонь величиной и горбушку чёрного хлеба. Деловито предложил юной попутчице:

– Будешь? Мамка солила.

– Что вы? Сало? Спасибо, не хочу.

– Как знаешь, – шелестя бумагой, сказал он и, пожевав с минуту, деловито спросил. – А что это тебя никто не провожает?

– Некому меня провожать, – улыбнулась девушка. – Не обзавелась пока провожатыми.

«Такую красивую и провожать некому, – удивился Шевцов».

Но это он только подумал, произнести вслух постеснялся.

Шевцов, вообще-то, приоткрыл рот, туго набитый салом, всё же, попытался что-то подобное сказать. Но передумал… Перестал жевать. Да, хорошая. Волосы на голове длинные, пышные и густые, белые-белые, наверное, выкрашенные; глаза голубые, как две капли неба; руки, что у пианистки, пальцы тонкие… Хотя, нет. Руки, пожалуй, грубоваты, в небольших царапинах и ссадинах.

– Ты, Лена, сало бери, не стесняйся, – порекомендовал ей Сергей,– вкусное. Там белки и… жирки. Ну, и всякие полезные существа.

– Наверное, не существа, а вещества, – заметила девушка. – Валентина меня зовут. Или просто – Валя.

– Да это я машинально. С языка сорвалось. Жена у меня была Лена, – вздохнул Шевцов, – тоже красивая. Нет, она жива и здорова. Мы просто расстались. Ей так хотелось, Да и я не возражал. Правда, не всё так просто.

– Плохо, когда люди расстаются. Стоило ли семью создавать.

– Наверное, не стоило. Это верно.

Валентина окончательно захлопнула книгу и положила на край столика.

Начала разглядывать вдребезги разбитые ботинки Шевцова и вздохнула.

– А хочешь, я выйду из вагона и стану тебя провожать? – предложил он. – Буду говорить тебе через окно, чтобы скорее возвращалась, что жду…

Она молчаливо возражала. Но обоим от его слов стало приятно. А на душу Сергея накатила, даже нахлынула такая тёплая волна нежности. Ему вдруг показалось, что знаком он с прекрасной и юной блондинкой всю свою недолгую жизнь. Шевцову стало приятно, хорошо, так хорошо, как, наверное, никогда и не было. Валентина стала рассказывать о том, кто она и откуда. Контакт наладился почти сразу же и сам собой.

Поезд тронулся, потоки света рассекали купе. Гитарные аккорды, дробящие шершавую грудь перрона, исчезли, как краткие сновидения. Он сейчас поражался своей смелости, своему везению, тому, что Валентина уже работает там, на комсомольской стройке, в Уктуре. Да ведь и недавний его попутчик старик, имени и отчества которого он так и не узнал, был прав: Комсомольск и земля, окружающая его, действительно – это светлая сторона. Такого количества света он не ощущал нигде и никогда.

Шевцов представлял, как ночью они, взявшись за руки выйдут из вагона и, ступив, на землю Уктура, пойдут через бурелом и чащу пешком до самого посёлка.

– Валя, – скажет какой-нибудь знатный лесоруб, строитель или шофёр, – я приехал встретить тебя.

– Нет, – категорично скажет полную неправду Сергей, – я сам хорошо знаю дорогу, я провожу Валентину сам. Я привёз, я и провожу.

А ведь почти так всё и произошло. Правда, не он, а Валентина проводила его до здания рабочего общежития, где, в общем-то, имелось немало свободных мест для проживания. Молодые крепкие рабочие руки на больших стройках всегда нужны.

Из вчерашнего века

В начале семидесятых годов минувшего столетия, кто бы и что ни говорил, а люди были проще, добрей, отзывчивей… Наверное, это их относительное спокойствие шло от уверенности в сегодняшнем, да и в завтрашнем дне, пусть в относительном спокойствии за подрастающее поколение, соседей, за себя наконец. Вот и жили себе в своём приморском селе, к примеру, в Ясенево, что находится в гористой тайге, но почти на самом берегу Тихого океана, старики Бажовы Павел Константинович и Клавдия Тимофеевна.

Их, вполне, можно было назвать людьми вчерашнего века, хотя бы, по той причине, что, когда две революции (Февральская и Октябрьская) в России прошли одна за другой, то им под тридцать лет было. Уже к тому времени они и двоих детей народили. А третий появился гораздо позже. Вроде, давно всё и происходило, а кажется, что вот… почти что месяц-два назад.

Но так только кажется, ведь родились они в конце девятнадцатого столетия. Конечно же, время и возраст оставляет на характерах людей, как бы, свой отпечаток. По этой причине молодое поколение не всегда понимает старшее, относится к нему снисходительно и, как правило, получают от «предков» своих адекватный ответ. Великий русский писатель Иван Тургенев ярко описал если не конфликты, то явные противоречия между поколениями, в романе «Отцы и дети».

Бажовы издавна занимались крестьянским трудом. Понятное дело, когда японцы, американцы и прочие недруги пришли на их землю, на российский Дальний Восток, то Павел ушёл в партизаны, а Клавдия занималась воспитанием детей и тоже держала сторону мужа и его товарищей. Потом в Ясенево стал действовать цементный завод, на нём и трудились Бажовы, были никакими не инженерами, а простыми работягами. Так вот и до пенсионного возраста дожили, а потом уж и до глубокой старости. За восемьдесят лет им было в начале семидесятых годов двадцатого века.

….На крыши приземистых больших и малых домов, улицы, деревья сочился наплывающий вечер, медленно превращаясь в ночь. Село Ясенево тонуло в ней, захлёбывалось. Собственным голосом любовался старый аккордеон в руках молодого человека в военной форме рядового Советской Армии.

Когда инструмент начинал фальшивить, то сразу же и умолкал. Он, будто думал, размышлял, что бы ещё такое выдать, чем бы удивить душную майскую мглу, пропахшую яблоневым цветом и терпким запахом молодой-премолодой полыни.

Очень старенькая, сухонькая тётя Клава по фамилии Бажова выбивала ладонью пыль из ветхого матраса. Старательно это делала. Перегнутый на перилах веранды, он звал ко сну и не более. И поэтому Бажова зевала, и время от времени крестила рот.

– Запозднились мы нынче с ужином-то, – протянул Бажов, высокорослый, но худой и сутулый старик, – пора уже скоро всем нам и ко сну.

– Погодь, Паша, погодь, – торопливо говорила она. – Уже и вечерять будем. Пусть гость-то немного на гармошке попиликает.

– Не гармошка это, Клава, а настоящий аккордеон. Ты разве не знаешь?

– Так знаю. Ещё как знаю, Паша. Но оно… теперь ведь и без разницы.

– Я согласный. По-сущности, так и получается, что аккордеон, что баян, что гармонь – почти что одно. Присяду на скамью, однако. Спину опять прихватило.

Оба устроились на широкой скамейке со спинкой, сколоченной Бажовым лет тридцать тому назад, не позже. А посидеть немного надо. Ведь вместе со старостью приходит и вечная усталость, и никуда от неё не денешься. Немножко посидели, молодость слегка вспомнили и в дом отправились. За ними пошёл и парень, который играл на аккордеоне. Он не заставил себя долго ждать.

Да и Вячеславу Колганову, у которого закончился срок действительной службы в рядах Советской Армии, стало неловко за то, что он заставляет себя долго ждать. Да и, признаться, сам устал до чёртиков от длительных поездок. Пока это ещё доберёшься до Белоручья, до стариков, родителей своих, несколько дней пройдёт. А Бажовы, незнакомые ему, очень пожилые люди, попросту пустили прошедшего срок службы солдата к себе на ночлег.

Колганов, по-существу, очень спешил домой. Отец ему писал, что мать приболела, что крышу в доме сам потихоньку чинит. Какая там крыша, если у бати хронический радикулит! Слава приедет – и всё будет в норме, всё-таки, в стройбате служил. Где и куда гвоздь надо вбить, хорошо знает. Обучили его там так, что комар носа не подточит. Не одну строительную специальность прибрёл в рядах Советской Армии.

Еще надо было ему спешить домой и потому, что его отец написал ему, того не ведая, о самом неприятном, самом ужасном. Люська Дукина замуж собралась за ветеринара Хролова. А Колганов, мало сказать, что её любил, а попросту жить без неё не мог. Вот потому и спешил, чтобы, как раз, и наломать дров.

– Эй, солдат! – с наигранной бесцеремонностью крикнул ему Бажов, – ужин пошли справлять! А потом уж – и ко сну.

– Спасибо большое, – ответил Вячеслав. – Я вам, чувствую, и так немало хлопот доставил. Навязался на вашу голову.

– Что ты, что ты! – замахала руками Бажова. – Господь с тобой!

Конечно же, он не стал отказываться от еды. Да и, как говорится, голод – не тётка. Надо подкрепиться, а завтра – в дорогу.

Огурцы и квас, и помидоры, и рассыпчатая варёная картошка со сливочным маслом были вкусны и выглядели даже, как-то, нарядно, празднично. Проголодавшийся Колганов ел с большим удовольствием, то не торопясь, то сосредоточенно, вдумчиво. Хоть и увлекался едой, а всё-таки, заметил, что трапеза хозяев началась перво-наперво с того, что они перекрестились. Потом уже преступили к еде.

Но тут понятно, люди пожилые, в какой-то степени, старой формации, потому и верят во всякие сказки. Он вежливо спросил, сколько им лет. Хозяева ему ответили, что родились в конце девятнадцатого столетия, в 1890 году. Надо же! А сейчас на Земле двадцатый, передовой, прогрессивный век.

– Да, Славик, – улыбнулась хозяйка, – мы с Павлом Константиновичем из вчерашнего века. Такие вот дела случаются.

– Это нормально, – Колганов ел с аппетитов. – А сейчас новое поколение. Оно, конечно, не во всём понимает пожилых людей.

– Ничего в таком явлении странного нет, – справедливо заметил Бажов. – Мы с Клавдией Тимофеевной умрём, а потом вы, молодые постареете и встретитесь с новым поколением уже в следующем, двадцать первом веке. Они тоже будут критиковать вас, а вы – их.

– Наверное, так и будет, – согласился с хозяином Вячеслав и тут же постарался сменить тему разговора. – Аккордеон у вас хороший. Добротно отлаженная техника.

У Бажовой задрожали губы, задёргался подбородок и поблекли, потускнели и без того уже выцветшие глаза.

– А как же! – не без гордости поддержал разговор старик, будто и не замечая перемен в настроении своей супруги. – Петра нашего гармошка, то есть аккордеон. Уж он-то музыкальное искусство знал, кумекал, соображал в нём. Царство ему небесное!

– Третий наш ребёнок, самый младшенький. Тех-то парней давно уже нет. Мы свыклись. А этот совсем недавно в иной мир отправился, – сказала Бажова. – Думали, что хоть он-то поживёт. В леспромхозе лесиной задавило.

Бабушка Клава подняла глаза, казалось, незрячие совсем.

Но в них читалась непостижимая боль, отрешение. Видно, образы не таких уже и давних прошедших дней заполнили её зрачки. Так бывает. Ничего с этим не поделаешь. Ведь помниться всегда только самое хорошее и плохое.

– Так холостяком и умер, – произнесла Клавдия Тимофеевна. – И внуков нам не оставил. Но на всё воля божья…

– Я понимаю… Большое несчастье. Такое пережить нелегко, – сказал Колганов. – Но вы меня извините, бога-то нет.

– Это почему? – сурово переспросил Павел Константинович. – Отчего его нет? Кто же тогда есть над… нами?

– Никого нет, – убеждённо заметил Вячеслав. – Ведь если бы он был, неужели такое зло вам сделал? Ведь вы его почитаете, молитесь, а он вам такие вот нехорошие подарки преподносит.

– Нельзя, сынок, о боге так, – сказала старушка. – Он же ведь всё слышит. Да и не нам судить, осуждать всё то, что он делает. Господь знает…

Колганов сам удивился своей смелости и даже… наглости, с какой он вёл незатейливую, антирелигиозную, вполне, атеистическую пропаганду. И по ходу очень даже важного спора думал с грустью о том, услышанном от хозяев, что Бажовы ещё раньше потеряли ещё двоих детей. Два сына. Оба в 1944 году погибли, не вернулись с войны. Ему жаль было этих добрых, наивных и, по сути, тёмных стариков.

Он сочувствовал им, как существо доброе и мыслящее. Но какие-то они другие, не такие, как он. Наверное, потому, что они из девятнадцатого, вчерашнего века. Даже при царе Николае Втором в обоих столетиях жили.

Как-то, стараясь сгладить свою тактическую ошибку, из-за которой и начался этот совсем не нужный спор, разбередивший души хозяев дома, Слава начал приводить примеры из собственного жизненного опыта:

– Вон у нас в части, на службе, жена старшины Полякова от рака умерла. А люди они отличные, никому в жизни зла никогда не делали. Или вот… моя невеста замуж за ветеринара выходит…

– Туда ей и дорога, – коротко отреагировал на такое сообщение Бажов. – Значит, не любит тебя, коли не дождалась. Стоит ли жалеть о том, что ты нее нашёл? Не твоя она.

– А мне к такому привыкнуть трудно, – признался Колганов. – Сердце разрывается. Да я этого Хролова в пруду утоплю! Будь, что будет, но утоплю.

– И срок за такие действия большой получишь, – вновь примкнула к спорящим Бажова. – Да ведь выходит, что он ближе ей по сердцу, чем ты, Слава. Что же тут поделаешь? Ты чужое счастье запросто разрушишь. Нельзя так поступать.

Успокаивая себя беседами на другую тему, Колганов окончательно понял, что кроме бога, у этих старых людей никого в жизни и не осталось. Вернее, были знакомые, соседи, случайные путники… Но вот бог, он стал не только отцом, но и… сыном.

Такие вот они особенные люди вчерашнего века. Уходя спать на сеновал, Вячеслав для приличия сказал:

– Кто его знает? Учёные сейчас разное и всякое пишут и говорят. Но я вот лично думаю, что бога нет. А может, и…

Колганов не договорил и вышел во двор, ища лестницу, которую видел днём, где-то, рядом с крыльцом. Нашёл, приставил к стене дома и забрался на чердак.

Бажовы тоже решили укладываться спать, как обычно, в горнице. Ведь время-то позднее, ночное, и в сон клонит. Клавдия Тимофеевна легла на кровать. Не дожидаясь приглашения, даже не раздеваясь, Павел Константинович примостился на диване. Он что-то обдумывал, переживал… Он захотел закурить. Но потом вспомнил, что давным-давно не балуется табачком, что в доме нет ни одной папиросы и щепотки табака. Ничего ему не оставалось делать или притвориться спящим. Спать то хотел, но пока не спалось.

Бажова ворочалась с боку на бок. Ей впервые в жизни было неуютно лежать. Мягкий матрас, набитый гусиным пухом, казался твёрдым. Да и в горнице было душно и жарко.

– Слышишь, Паша, – тихо сказала она супругу, – ты уж на Славика не обижайся. Они сейчас почти все молодые… тёмные какие-то. Без царя в голове.

– Я и не обижаюсь. Я таких, как он, за жизнь тысячи видел. Да и ты тоже, Клава.

– Много таких. Большинство. А жаль. Нас-то они считают неразумными, мы ведь родом из вчерашнего века. Но сегодняшний век для меня до конца не совсем понятный. Вся жизнь – загадка.

– А что будет завтра, после нас, одному господу известно.

Так поговорили немного и уснули. Жизнь, почитай, позади, а ведь обоим казалось, что она только начинается.

К сведению водителей

Осторожно вёл машину по горной ухабистой дороге Виталий Жилов. Если, как говорится, дать три метра влево, то улетишь со всем скарбом вниз, в пропасть. Вряд ли кому-то придёт в голову искать тебя именно здесь, а ни в каком другом месте. Вот почему Виталий осторожно вёл свой гружённый брёвнами лесовоз, косясь порой на синеющую внизу долину и от души опасаясь «загреметь» туда.

Это обратно, из города, он поедет порожняком. Там будет попроще… Он включил радио. Диктор, как будто, ждал, именно, этого момента и предупредительно произнёс:

– К сведению водителей! На дорогах края в горах местами туман. Видимость пять-семь метров…

А тумана никакого не наблюдалось, и Виталий снисходительно улыбнулся.

Всякий раз Жилов уходил в очередной рейс с неохотой. Говоря по-честному, не нравилась ему работа шофёра. Чего греха таить. Жене своей Фаине, он об этом постоянно говорил, и она понимала молодого мужика своего, соглашалась с ним, ждала окончательного его решения на этот счёт.

Знала, что больше его тянет плотничать, возится с деревяшками разными. Как же ни понять ей постоянной причины его тоски. Да и скучал он по ней, Фае, когда в дальний рейс уходил.

– Смотри, – говорил ему охотник-промысловик Юрка, – когда из села в город гоняешь, да оттуда на второй день, Фаина твоя к кому-нибудь притулится. Ведь она Валерку ждать не стала, так и тебя может через бедро бросить. В общем, смотри.

Виталия это злило, но на такие подковырки он старался не реагировать. Правда, чаще всего это не получалось. Заливался такой пунцовой краской от гнева, что бывалый и нетрусливый Юрка отходил от него шага на три в сторону.

Что правда, то правда, была Фая замужем за Валеркой, тоже шофёром из «Сельхозтехники». По ранней молодости они поженились. А пока он в Армии служил, Фаина к Виталию пришла. С порога сказала, что любит его и в тот же вечер осталась в доме Виталькиных родителей. Хотя те были категорически против такого… ночлега. Ведь замужем была, да и, вроде бы, есть – это одно; а второе – сама в чужой дом пришла; и, наконец, третье – «А что люди скажут?». Боже мой, что будет…

А страшного ничего такого не произошло. Поболтали люди в посёлке, потыкали вслед пальцами Фаине и Виталию и свыклись с происходящим. А потом, вообще, перестали зубы скалить. Надоело.

Выбрали себе другую жертву, Римму с районного узла связи, которая ребёнка принесла… в подоле, родила неизвестно от кого. Понятно, что после нашёлся кто-то третий для «всенародного» осуждения, на кого можно будет пальцем тыкать.

– Виталик, – не однажды говорила Фаина новому мужу, – надо бы нам уехать куда-нибудь или на очередь на получение квартиры встать. Ребёнок у нас будет, а с родителями твоими мне не ужиться. Ты уж прости.

Сейчас, внимательно следя за дорогой, он не завершал, а почти только начинал свой последний рейс. Потому последний, что, буквально, через несколько дней надо ему будет выходить на новое место работы, на ремонтно-строительный участок, плотником. Это, как раз, то, о чём он думал, мыслил всё время.

Шофёром же он пришёл работать в «Сельхозтехнику» потому, что в армии шоферил. Там Виталий и получил профессию водителя автомобиля.

Он всегда что-нибудь привозил из дальних рейсов жене, подарок, сувенир какой-нибудь на крайний случай, но всё и всегда выбирал со вкусом, вдумчиво, придирчиво… От этого и невзлюбили продавщицы в городе, принимали за сотрудника краевого ОБХСС (отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности). Всякими и разными деревянными, глиняными, фарфоровыми, пластмассовыми статуэтками был заставлены полки большого шкафа в их комнате.

– Всё своей подруге возишь, – обижалась мать Виталия. – А я уж тебя сколько прошу, чтобы ты электроплитку привёз, так не можешь…

– Не видал я их, мам, в продаже, – оправдывался он. – Будут – обязательно захвачу.

– Погоди вот Валерка со службы придёт, – увещевал его отец, – так заберёт у тебя Фаину и ещё бока тебе намнёт за неправое дело.

Вскоре пришёл со службы Валерий, но претензий особых предъявлять не стал. Но когда увидел свою бывшую жену «с брюхом», уже почти на сносях, сплюнул. Это заметил Виталий, идущий рядом с Фаиной по посёлку, и ударил ушедшего в запас воина по лицу. Тот, разумеется, ему ответил тем же.

Закончился внезапный конфликт почти молниеносным перемирием, поскольку в небольшую потасовку вмешались местные мужики, прописав обоим по оплеухе.

В последствие Валерий чистосердечно признался, что зла на Жилова не держит. Но бабу эту, как бы там не было, категорически не уважает.

– А мне без Фаины, пожалуй, что-то не то в жизни будет, – признался Виталий, – потому и полюбил её и принял.

– Это бесхарактерность твоя, – беззлобно заметил Валерий. – Хоть я помладше тебя, да умнее в таких вопросах.

– Слышишь, давай разговоры о Фаине замнём для… ясности. А не то, боюсь, что опять поцарапаем друг друга.

– Я с тобой драться не намерен, – по-деловому заключил Валерий. – А вот, конкретно, то, что ты чудак на букву «м», абсолютно точно.

На том они и расстались, и уже больше не замечали друг друга ни на работе, ни на комсомольских и профсоюзных собраниях.

Последний свой рейс Жилов старался завершить побыстрей, потому и гнал машину на приличной скорости сквозь внезапно оттуда-то теперь уже появившийся незначительный туман. Ему оставалось преодолеть всего два перевала через Сихотэ-Алинь.

В городе он уже присмотрел подарок Фаине: большого плюшевого медведя, внешне добродушного и весёлого. Но, пусть Виталий и торопился, всё же, старался быть осторожным и внимательным, берёг себя и машину. Он хорошо знал капризный нрав горных участков дороги, тем более, сейчас он с грузом.

С нетерпением он считал километровые столбики, хотелось как можно быстрей увидеть Фаину, крепко обнять её. Но надо ещё до города доехать и там разгрузиться, на специализированном лесопильном участке, где брёвна превращаются в доски. Но кто знает, может быть его Фая уже сейчас находится в роддоме. Виталий закурил.

Слева потянулись не древние, а современные наскальные рисунки и подписи: «Вера + Коля = пламенная страсть» и подобные изречения и штучки. Это изощрялись отдыхающие здешней горной туристической базы.

Виталий хорошо был наслышан о том, что именно здесь, в горном районе активного отдыха советских людей, прибывших сюда из разных городов и весей страны, порой стихийно создавались новые молодые семьи или распадались старые, такие, которые, на первый взгляд, кажутся счастливыми и нерушимыми. Здесь… любили. Кто – впервые, чисто, откровенно; кто – от скуки, показывая дулю морали и нравственности. Туристическая база списывала всё.

А туман, как будто, играл в прятки с шофёром. На этот раз он стал медленно рассеиваться. Можно было уже различить изгиб дороги на расстоянии восемнадцать-двадцать метров. В белом жидком воздушном «молоке» проглядывал яркий кустарник и даже мелкие цветы, если они были яркие, к примеру, красные или сине-фиолетовые.

«Интересно, – подумалось ему, – кто же у нас с Фаиной родится, мальчик или девочка? Впрочем, всё равно. Если мальчик, то назовём Игнатом, как моего покойного деда, если девочка…».

Вдруг на изгибе горной дороги он увидел две немного размытые туманом человеческие фигурки. Сердце его тревожно сдавило и тут же… отпустило. Скорость он сбавил. Туристы, парень девушка, заметили машину. Это он понял и не сомневался в том, что они, наверняка, спрятались под отвесной скалой, в стороне от дороги. На спуске Жилов, всё же, на мгновение притормозил. Виталий увидел их, и ему показалось, что они оба пьяные. Впрочем, дорога здесь довольно широкая…

Девушка сидела у каменной глыбы с глуповатой улыбкой на лице, а парень, как бешеный, рванулся наперерез лесовозу, пытаясь его остановить… на спуске.

«Влево поворачивать нельзя, там девушка, – ударила молнией мысль в голове. – А прямо – этот пьяный балбес». Зажмурив глаза, Виталий направил машину вправо, и лесовоз пополз медленно в пропасть. Брёвна скатывались на дорогу, давили на кабину.

Страх охватил Виталия. Он понимал, что всё это происходит мгновенно и только кажется вечностью. Страх превратился в ужас, объял его, ведь он не был героем, храбрецом и при всём при этом ему очень хотелось жить.

Но, на великое и необъяснимое счастье Жилова, лесовоз не упал в пропасть. Он зацепился и кузовом и прицепом за стволы мощных деревьев. Правда, машина завалилась на бок. Всё обошлось. Несколько ссадин на лице и, конечно же, пара поломанных ребёр.

Не без труда Виталий выбрался из кабины. Разумеется, след пьяных туристов постыл. Но это – не проблема, их сегодня же найдут и попросят… раскошелиться. Большая неприятность и беда, в сущности, но главное, что он жив. А там уж всё приложится.

Расплата

«Незавидная, рискованная доля браконьера…»

Виктор Астафьев, «Царь-рыба»

На Амуре слегка штормило, но это для браконьера не в счёт. Небольшой ветер только освежает и бодрит. А как же иначе-то?

– Ну, короче, дело к ночи! – почёсывая под мышкой, хихикал Голопов, – пора сети проверять…

– Пора, конечно, – согласился с ним племянник. – А согреться потом как, а?

– Ух, ты моя умница, оскалился его родной дядька, вынимая из рюкзака бутылку с водкой. – Институтов не кончал, а такой умный! Пей столько, сколько хочешь! Запас имеется. И я тоже буду…

Железная кружка зазвенела под упругой струёй водки, судорожно дёрнулась и застыла. Парень тянул, то есть медленно глотал спиртное простуженными, обветренными губами, сморщившись от омерзения. Обожал водку, но пил её с отвращением. Кстати, такое бывает и довольно часто.

А дядька глотнул и даже не крякнул и со словами «пора проверять наши славные сеточки» зашагал к лодке. Рявкнул мотор, и «Казанка» на малых оборотах пошла в сторону тони, глубокого места, к крестовинам. Остановились у ближайшей сетки, стали её поднимать, осторожно двигаясь при моторе, работающем на малых оборотах,

– Ух, ты! – воскликнул Голопов, бросая рыбу в лодку. – Одна, вторая, пятая, седьмая! Вот это завтрак! А ведь ещё только первую сетку проверяем. Славная перспектива рисуется.

– Здорово! – согласился племянник. – Удачная рыбалка.

– Ты, Кихря-Михря, такого обилия рыбы отродясь не видел! Наверное, да. С одного захода и с одной сетки – шестнадцать штук. Ого-го!

Аккуратно разложили рыбу в лодке, допили остатки водки в бутылке и дальше поплыли. Полно место и в кубрике. Так, что ловись рыбка большая и… крупная.

«Тишь да благодать. С таким капитаном тихонечко подруливаешь, – наслаждался собственными мыслями и открытиями племянник, – и берёшь, берёшь, берёшь…».

– Сорок две, – через некоторое время подсчитал промежуточный улов капитан «Казанки». – Вроде бы, и много, а приглядишься – мало.

– Как бы лодку ни перевернуло от такого груза, – полушутя, но с некоторой опаской сказал племянник. – Уже и кубрик заполнен. Может, это отвезём на берег, а к другим сетям позже подъедем.

– Не перевернёт. В лодку ещё можно грузить и грузить. «Казанка» – посудина надёжная, на воде всегда устойчивая.

– Да это я так. В порядке шутки. Я ведь всё понимаю.

Быстро поверили последние две сетки. Ещё немного лодку кетой загрузили.

– Надо бы ещё, – подмигнул Голопов племеннику. – Чем больше, тем лучше. Скорей затоваримся, быстрей отсюда и слиняем, причём, с рыбой на «Москвиче». Можно и в три рейса. Ты всегда тут подкараулишь. Ещё надо… немного.

– А я сначала подумал, что ты нам ещё выпить предлагаешь, Фёдор Герасимович. Ведь мы-то пока все свои сетки уже просмотрели. Потом…

– Тебе всё, Константин пить и пить. На берегу продолжим.

– Мы же свои сетки на первый раз уже проверили. Что нам ещё проверять?

– А Николы Синякина сеточки-ловушечки? Их пять штук. Они у него длиннющие, не то, что у нас. Он настоящий браконьер. Его, по-совести, наказать следует. Взять у него немного рыбы – и дело с концом. Его пока я здесь не вижу, на наше счастье.

– Если браконьер, понятно, надо наказать, – пьяно согласился с дядькой Константин. – Но нам торопиться следует, уже вечереет.

Долго блуждали они в темноте, с трудом отыскали ближайшую сетку Синякина, наругались вдоволь, устали, помокли до нитки, ибо не только ветер поднялся, но и дождь сильный начался. Волна высоко поднялась.

Хитрым их сосед оказался, на самую глубину тони свои пятидесятиметровые, а то и более, сетки поставил. Уже даже в темноте видно, что в его сетке рыбы полно, аж кишит. Выгребли улов из неё тоже. Кроме кеты, попали в «трофейную» ловушку крупные амуры, толстолобы-максуны, сазаны. Капитальный улов.

Дядя и племянник в восторге загнали в сетку Синякина бревно-топляк. Он увидит, посмеётся и… потрудится как следует. Ему полезно, Синякин ведь браконьер.

– Шестьдесят кетин и ещё восемнадцать всяких и разных, – как ребёнок, радовался Фёдор Герасимович. – Великолепно! От слова «велик».

– Слышишь, дядя Федя, – всерьёз забеспокоился Костя. – Лодка перегружена. Вот-вот бортами воду начнёт черпать. К берегу надо плыть… потихоньку.

– К берегу? Накось – выкуси! Наш «Москвич» никто не заберёт, не угонит. Кому он, на хрен, нужен!

– Что ты задумал, Фёдор Герасимович?

– А то и задумал, что с таким крупным уловом надо плыть в город… на стоянку. Это же не так далеко. Там всё быстро продадим – и назад.

– Да ты что?

– Нельзя на месте лова с такой добычей сидеть. Пойми ты, Кихря-Михря, почти дружелюбно сказал Голопов. – Вдруг подъедет рыбный инспектор Орехов, то ведь такой нам штраф припаяет. При этом вспомнит и небольшую калугу, которую мы раньше в рукаве речном поймали, и многое что другое… Сетки заберёт. Транспорт арестует.

Здешний инспектор терпеливый и покладистый, но до поры и до времени. А за такое количество рыбы никак не простит. Ведь её на берегу никуда и не спрячешь.

– Век будем манной кашей питаться и расплачиваться, – Фёдор Герасимович. – В город идём – и точка!

«Казанка» шла очень медленно, по течению, и, всё равно, еле тащилась. Мотор задыхался, как самый настоящий астматик. Перегруженную лодку, то и дело заворачивало на бок. Начинало по-настоящему штормить, но капитан Голопов ничего не боялся, не в таких переделках бывал.

А Кихря-Михря вошёл в состояние бесконтрольного страха, протрезвел, судорожно схватился за борта лодки.

«Давай что-нибудь отсюда за борта выбросим, – мысленно просил племяш Голопова, говорить не мог, а мысленно умолял, – хоть что-нибудь. А то ведь и потонем».

«Что я отсюда выброшу, Костя? – тоже мысленно не соглашался с ним дядька. – Выкину сазанов, что ли, или кету? Они ведь в самый раз для продажи».

«Можно было бы постепенно, за ночь, всё помаленьку перетаскать».

«Никак не можно, – возразил внутри себя капитан. – Великий шанс имеется пойматься с рыбой во второй или в третий раз».

Невдалеке прошла баржа-самоходка. Роковая, идущая от неё волна, скрестилась с естественной. Лодка приподнялась и медленно начала накренятся на бок, так медленно, что Кихря-Михря успел закричать: «На помощь!». А капитан, дядёк, подумал: «Сукин сын! Всё дело испортит». Моментально произошёл мощный удар боковой волны, и всё оказалось за бортом. Люди тоже. Лодка перевернулась, но осталась наплаву.

Дядька умудрился снять в воде болотные сапоги. Слава богу, великоватые они ему были. Ага, рывок, ещё несколько взмахов руками, вот лодка… спасён. По крайней мере, ему так казалось, что теперь он вне опасности.

Вдруг он вспомнил о племяннике, начал кричать, хвать его. Да где там. Какой смысл орать в дикой, тёмной и шумной бездне? Капитан судорожно хлопал одной рукой по воде, а другой держался за борт лодки. Где же он, пацан, а? Ага, вот он. Что-то холодное и скользкое попалось ему под руку. Дохлая кетина. Будь же ты не ладна! А это? Тоже мёртвая рыбина. А где же Кихря-Михря? Костя где?! Утонул, что ли, племяш?

Капитан не понял, плачет ли он или это на лице обильные брызги от бушующей воды. Плыл он долго, судорожно цепляясь за жизнь, за корму перевёрнутой, но находящееся на плаву, лодки.

– За что же ты, батюшка, так меня? – спрашивал он реку. – Я ж тебя, Амур, с малых лет знаю, а ты… Эх, ты!

Его стальные пальцы, всё-таки, разжались, и тяжёлое тело, едва державшееся на воде, поплыло дальше по течению. Оно стукалось головой, занемевшими руками и ногами то о борт лодки, то об огромную массу рыбин, крутящихся в водовороте.

Котёнок

Большой морозильный траулер «Быстрый», как человек, напрягся всем своим механическим телом. Пройдёт несколько минут – и он выйдет в море на промысел минтая и прочей морской рыбы. Капитан рыболовецкого судна Большаков, грузноватый, медлительный, но резкий по характеру, эгоистичный мужик, как считали многие на судне, уже велел «отдать концы» и – с богом!

Но траулер, подобравший канаты, почти стоял на месте, его лишь подбирало робким течением. Машины молчали. Что за фокусы такие? Что за стихийное и «безмоторное» движение судна? Ведь на очереди для швартовки уже стояла небольшая самоходная баржа «Голубь». Она терпеливо ожидала, когда освободится место у причала. Терпение Большакова лопнуло и он заорал, оглашая порт чувствительным басом, спугнув на берегу стайку воробьёв:

– Эй, вы там, в машинном! Какого чёрта резину тянете?! Что это за цирк на воде? Заводи, говорю!

– Михаил Арсеньевич, – раздалось снизу, – у нас тут котёнок!

– Какой ещё, в бога мать, котёнок?! – капитан выходил из себя. – Это что… бунт? Какой, язви всех вас, котёнок?!

– Сейчас! – раздался голос. – Очень скоро…

Но и после этого машины молчали, играя на нервах у капитана.

Вскоре поднялся на мостик грязный, как трубочист из сказки Андерсена, старший механик Карл Чечевица и довольно быстро пояснил:

– Там, на шестерни… в машину забрался котёнок. Если мы двинемся, то от него мокрое место останется.

– Дави! – грозно приказал Большаков и пояснил уже мягче. – Не будет же из-за этого щенка, то есть котёнка, «Голубь» на рейде ночевать. Кроме того, мы ведь сейчас в кого-нибудь вляпаемся. Концы-то отдали.

– Не могу, – честно признался Карл, опустив вниз чумазый безвольный нос, – совести не хватает. Если раздавит, то меня тошнить весь день будет. Мне придётся считать себя самой последней сволочью. А пару концов успели закрепить. Мы на длиной швартовке.

– Это что такой новый способ швартовки?! Вы мне «Быстрый» угробить хотите? Но ты лично, Карл, у меня ещё допрыгаешься, – пригрозил Большаков. – Вот высажу на берег…

– Да пошёл ты, – буркнул Карл и, как бы, испугавшись своих слов, спустился в машинное отделение.

А там вовсю орудовал шваброй щуплый матрос Мамонтов, тыкал ей почти в мордочку котёнку, кричал филином, чтобы спугнуть его.

Пушистый, которому уже дали такую кличку в машинном отделении, каким- то непонятный образом вцепился когтями в металл, съёжился от страха и мяукал. Не просто, а громко, истошно. Даже временами казалось, что он выл.

– Его хотят спасти, а он в такую тему никак не может въехать, – рассуждал толстомордый небритый и нестриженный второй матрос Стукун, почти копия Большакова, но только в молодости. – А может быть, раздавим. Чего на него любоваться? Я их в детстве…

– Засыхай, канава! – сказал Карл, перейдя внезапно на арго. – Будешь тренькать, то детство уже не вспомнишь.

Когда старший механик Чечевица волновался, тогда он иногда переходил на грубую, уличную и даже площадную, бесконтрольную речь.

По металлическим ступеням внутреннего нижнего трапа забухали каблуки, и в машинное отделение ворвался Большаков. Испепеляя окружающий глазами, капитан, пригнувшись, посмотрел на котёнка, будто хотел убедиться, что там, на шестернях не верблюд. Большаков приказал Пушистому:

– Вымётывайся отсюда, негодяй!

От такого грубого отношения котёнок завопил ещё громче и упорно не двигался с мечта. Капитан выпрямился, вытер рукавом пот со лба и с ухмылкой спросил у Карла:

– Что ты за него печёшься? Родственник, да?

– Родственник! – ответил старший механик. – Мы все ему родственники.

– Тогда лезь туда за ним. Понял? – сказала Большаков. – И нечего тут было шум поднимать. Наше судно болтает из стороны в стороны. Это вам надо?

– Да мы хотели, – немного растерялся Карл, – да испугались, растерялись… Ведь отходить надо было.

– Я не Карабас Барабас, а ты не Мальвина, – заметил Большаков. – Нечего тут пугаться. А после этой получасовой передряги мышиная возня в наш адрес организуется. Мы же лидеры в порту, а теперь нам эта задержка в минусовой актив пойдёт.

За время читаемых капитаном моралей в его адрес лично Карл Чечевица умудрился достать котёнка и передать его в руки капитана.

Большаков, как-то, обмяк сразу, улыбнулся, погладил рукой Пушистого. И все теперь говорили, даже Стукун, что вот теперь будет у них свой корабельный кот, что на судне без кота – сплошная скука.

– Он так же похож на корабельного кота, – возразил Стукуну капитан, – как ты на белого лебедя. У него в глазах… написано, что он страшно сухопутный, а потому жить будет у меня и, причём, жить в большом достатке. Внучке он очень понравится.

Всех порадовал такой исход дела, матросы даже заулыбались. Но тут, засунув котёнка за пазуху, капитан выругался и, спохватившись, немедленно приказал немедленно… отцепляться и «крутить педали».

Выбежав на капитанский мостик, он ужаснулся. Их «Быстрый» плясал перед самоходной баржей «Голубь». Там, на танкере, ему уже грозили кулаками, забыв об элементарных нормах вежливости. Ему уже кричал другой капитан, салага с танкера:

– Ты что там одурел, старый бес?! Не можешь отшвартоваться, как надо?

– Сейчас причалим и заново отдадим концы!

– У тебя, вообще, Большаков концы с концами не сходятся! – кричали с «Голубя». – Ты не премию получишь, а понижение в должности!

– У нас тут котёнок! – пояснил Большаков через рупор, пришвартовываясь к причалу на малом ходу. – Мы своих в беде не бросаем!

Собственно, ему уже кричали все и не только диспетчер по рации, но даже с берега.

– Да отвяжитесь вы, – тихо прошептал Большаков. – Достали. Развелось начальников!

Он с большим удовольствием и даже с замиранием сердца погладил ладонью мягкую шерсть Пушистого. А хорошо ведь, что всё получилось, именно, так, а не иначе. Но разве можно такое пушистое чудо давить? Никак нельзя.

Городской человек

Аркадий Крапивин решил на субботу-воскресенье махануть из города на отдых в таёжный посёлок Сосновый, сходить на зимнюю рыбалку. Погода ведь почти летняя. Февраль… с потеплением. Почему бы ни слетать, куда следует и желается? Но администрация из управления механизации, да и друзья, и товарищи по работе Стрижов и Маньков прекрасно понимали, что дело тут заключается в корне не в рыбной ловле, а в женщине.

Все ведь знали, что молодой инженер Аркадий Антонович Крапивин летает на самолёте «на рыбалку» каждую субботу, а потом в рабочее время ходит печальный, озабоченный, переживает в себе какую-то трагедию, смешанную, вместе с тем, и радостью. Ведь её тоже от любопытного глаза не утаишь.

– Пусть он на этот раз только на работу не выйдет, – говорил в кулуарах начальник Сергей Серафимович Попов, человек пенсионного возраста, довольно с недобрым отношением к молодым специалистам, – слесарем переведу! И будет, как миленький, в моторах копаться. «Движки» тоже ведь кому-то в порядок приводить надо.

– Крапивин и так в них копается, – возразил главный инженер Иван Иванович Кахнов. – Стоящий специалист. Выгонишь его – на бобах останешься.

– Я уж, как-нибудь, Ваня, сам решу, кого мне казнить, а кого и миловать, – предупредительно заметил Попов. – А выгонять его не собираюсь. Просто забочусь о трудовой дисциплине… в перспективе.

Но Аркадию везло, на работу он являлся вовремя, как штык. Поэтому Крапивин и на сей раз ухмылялся, ровно относился к предостережениям своего шефа, переданным ему через пятое лицо.

Потом он сел спокойно в самолёт и через час уже был в Сергеевке. А там сел на автобус и покатил по февральскому снежку к знакомому домику. Он не сомневался, что Лидия сейчас нетерпеливо смотрит в окно. Проглядела все глаза. Ждёт его всегда и с нетерпением.

«Если бы я однажды в выходные дни не появился в её доме, наверное, для Лиды это было бы большой неприятностью, очень расстроилась бы, – с грустью думал Аркадий. – Но ничего. Квартиру сделаю в городе, тогда и поженимся. Это уж обязательно».

С такими мыслями, мягкими, нежными, Крапивин поднимался на знакомое крыльцо, латанное-перелатанное им уже не один раз. Привычно открыл входную дверь, обитую войлоком и чёрным дерматином. Вошёл. Бросил у порога сумку и, не раздеваясь, поспешил из кухни в комнату.

На письменном столе его ждала записка: «Милый Аркаша! Я знаю, что ты прилетел. Я в соседнем селе Октябрьском, райпотребсоюз (районный потребительский союз) отправил меня в командировку, на ревизию. Закончу все дела и буду к вечеру. Разогрей борщ. Отдохни. Жди меня. Леночка у Агафьевых. За ней не ходи. Когда приеду домой, заберу её сама. Целую и всегда люблю. Твоя Лида».

Сначала он обиделся на всё это. Потом прикинул, что командировка, вполне, естественная штука, и совсем скоро он увидит свою Валентину.

«Ясное дело, – размышлял Крапивин, впиваясь зубами в шмат колбасы, – она инструктор в потребительском обществе, и приходится ей по торговым делам мотаться туда и сюда». Аркадий, в который раз, подумал, что не очень сладко здесь им обоим живётся и Лиде и, особенно, её дочери Леночке. Мать постоянно мотается по командировкам, а дочь то в детском саду круглосуточно, то у соседей обитает.

Чего только Крапивин ни предпринимал, чтобы завоевать авторитет у ребёнка. Подарки Лене постоянно самые разные привозил и сейчас не с пустыми руками явился. В чемодане у него большая «говорящая» кукла. Часто он перед Леной на четвереньках ползал, изображая собаку; бабочек с ней летом ловил… Всё тщетно. Он полюбил эту пятилетнюю девочку всей душой, а вот она его совсем признавать не хочет.

– А мой папа умеет дым из ушей пускать, – с гордостью сообщала Лена, – когда курит. Вот! Ещё у него дым в виде колечек по комнате летает.

– Зато я, вообще, не курю, – немного обижался Крапивин,– и умею…

Так вот часто он ловил себя на мысли, что ничего сверхъестественного он делать не умеет. Не умеет кричать по-петушиному, пить из горлышка бутылки водку, играть на губной гармошке…

– И чего это он от нас ушёл? – удивлялась Леночка. – Телевизор у нас есть, и я у него есть, и мама. А он… ушёл. Совсем ничего мне не ясно.

– Понимаешь, девочка, – стараясь не волноваться, Крапивин неторопливо объяснял. – Твои мама и папа надоели друг другу, устали друг от друга. Поэтому решили разойтись, расстаться. Такое случается и довольно часто.

– Подумаешь! – по-взрослому выразила девочка свои мысли, – сколько людей расходятся – и тут же снова сходятся.

– Не всё так просто. Расти быстрей, Лена! Расти… Когда станешь повзрослее, тогда я тебе обо всём расскажу.

– Хорошо, Крапивин. Вырасту – расскажешь, понял! Чтобы без обмана.

Все эти беседы шли в Лидино отсутствие. Как только она входила в дверь с улицы, Лена начинала говорить совершенно на другие темы: например, о том, как Димка в их детском садике поймал лягушку, а Витька бросил в Димку камень.

Целая цепь коротких воспоминаний промелькнула в мозгу Крапивина, когда он решал, идти или не идти к Агафьевым за Леночкой. Честно говоря, он сейчас бы ослушался Лидию и пошёл бы за ребёнком, ведь соскучился по нему за неделю. Но, почему-то, стеснялся старика Агафьева, добродушного, в общем-то, человека. Как бы дружелюбно этот дед ни беседовал с Аркадием Антоновичем, всё же, взгляд его выражал одно: «Побаловаться к Лидке приезжаешь? Пожалел бы её, пёс».

«Не побаловаться, Пётр Кузьмич, – взглядом отвечал ему Аркадий и мысленно добавил. – Сам ты – пёс». Благодаря такой телепатии, они оба старались, как можно реже встречаться. Поэтому Крапивин, всё-таки, чаще всего, в случае необходимости с сухонькой и маленькой старушкой Варварой Абрамовной. У неё по отношению к нему никаких задних и крамольных мыслей не наблюдалось, ни в чём старушка его в таком… страшном не подозревала.

С минуту Аркадий походил из угла в угол и решил, покуда суть да дело, сбегать на рыбалку, «помахать» немного. Подлёдный лов он любил , и в его распоряжении имелось не менее пяти часов. Валенки в кладовке даже искать не стал. «Обойдусь и в ботинках. Если начну мёрзнуть, то быстро назад прибегу».

Нашёл коротенькие полуметровые, удочки, которые любители подлёдного лова рыбы называют «махалками». Прихватил и старую пешню, можно сказать, трофейную, доставшуюся Аркадию от бывшего Лидиного мужа Степана, отменного плотника и большого любителя поскандалить в большой компании. Крапивин сунул в карман полушубка несколько коробков со спичками. Хотя и не курил, но спички всегда могут понадобиться. Может быть, надо будет и костёр развести. Хотя, вряд ли.

Идти по глубокому снегу было нелегко. На спуске с берега к реке, по пояс с снег провалился, и уже через полчаса почувствовал, что в его широких и огромных ботинках хлюпает вода. Надо было, всё-таки, надень на ноги унты или валенки. Ведь всё это у него есть. Почему он поступил опрометчиво? Куда торопился?

Вскоре Крапивин добрался до своего самого «ловучего», удачливого места, продолбил пару лунок. Очистил ото льда металлическим сачком их ото льда. Опустил в воду две снасти, начал слегка пошевеливать «махалками», чтобы рыба обратила внимание на движение блёсен. Ни одной поклёвки, но одного… подхода. А ноги быстро начали деревенеть от холода.

«Сбегаю вон за ту сопку, – решил он. – Там должна быть ещё одна небольшая речка. Хотя никогда не ходил туда, но чувствую, что она там должна быть». Торопила его и метель, которая начала давать знать о себе, текла под ногами, по льду белыми струйками, лезла за пазуху, под воротник. Да он уже подумывал о том, что надо бы возвращаться назад.

За сопкой не оказалось никакой речки, и за следующей возвышенностью – тоже. В буквальном смысле слова он, пробежав ещё несколько километров, окончательно решил вернуться в посёлок. Но понял, что заблудился, попав в круг сопок. Сквозь пелену ничего не было видно. Крапивин уже не чувствовал пальцев на ногах, они перестали ныть от холода. Это его насторожило. Неужели отморозил?

Аркадий добрался до ближайшего участка тайги, неравномерно раскинувшей свои владения по склонам сопки. Здесь было гораздо теплее, но зимняя стужа, всё-таки, давала о себе знать. Он торопливо начал обламывать ветки маленьких сосенок, делая на снегу мягкий, добротный настил из густой хвои.

Развести ему пришлось два больших костра: один у ног, другой в изголовье. Аркадий засунул ноги прямо в костёр, на ботинках начала лопаться кожа. Пальцы ног постепенно начали отходить, только два из них не чувствовали боли. «Вот и сходил на рыбалку, – с грустью подумал Аркадий. – Надо же так, в трёх соснах заблудиться. Ведь никогда со мной такого не происходило».

Боясь заснуть, он, то и дело, вставал на ноги, приводил в порядок костры, прыгал, кувыркался… И вдруг увидел в шагах двадцати от себя собаку. «Тузик! Шарик! Рекс! – Подзывал её к себе Крапивин. Но она только отошла чуть подальше от костров, не лая, не рыча. Странная собака. И что она здесь делает?

– На, бери! – Крапивин бросил в её сторону кусок колбасы. – Не бойся!

«Значит, где-то люди поблизости, – рассуждал он. – Не всё потеряно».

В надежде, что его кто-нибудь, услышит, Крапивин стал кричать, звать на помощь. Никого. Только метель и то, она не здесь, а там, за лесом. Но тут его осенило. Сама собой пришла из неоткуда страшная догадка, что это, рядом с ним, не собака, а волк. Аркадий приподнялся, поставил перед собой пешню, воткнул в снег. На случай вынужденной самообороны. Хотя и понимал, что обороняться уже не сможет. Да и «собака», оголодавшая, худая, не находила в себе сил для схватки. Но, может быть, и раздумывала.

«Надо идти, – решил он, – надо, обязательно. Пусть темно, пусть метель и я не знаю куда идти, но надо встать на ноги. Иначе – конец!».

…Он уже не шёл, а полз, теряя сознание. Крапивин давно уже потерял рюкзак и пешню. Силы покидали Аркадия. Но его уже давно искали, понимая, что в такую метель может случиться самое неприятное и… непредвиденное. Нашли не сразу, время было упущено…

Когда его обнаружили люди, поднятые ночью по тревоге, он уже не мог даже ползти. Или ему просто так казалось. Аркадий с благодарностью посмотрел на них, и всё поплыло перед его глазами. Очнулся он только в больнице. Пришёл в себя и вспомнил всё, что с ним произошло. Сейчас Крапивин переживал, что, наверное, опоздал на работу.

– Слава богу, – сказал совсем молодой врач, пришёл в себя. Значит, дело пойдёт на лад. То, что ты очнулся, Аркадий Антонович, хорошая новость.

– Сегодня понедельник? – спросил у него Крапивин. – Понедельник или нет?

– Да, понедельник, – немного удивился врач. – Но откуда ты знаешь?

– Я же на работу опоздал, – в сердцах прошептал больной. – Серьёзные неприятности.

– А-а, нуда! – заметил врач. – Сегодня понедельник. Только тогда, когда ты к нам попал, была зима, февраль, а сейчас весна, март. Ведь ты тогда пробыл в тайге двое суток… Потом, здесь, в больнице долго обитал. Да ещё долго у нас тебе придётся гостить.

– Ничего себе! Вот это сходил на рыбалку.

– Ноги мы тебе спасли, с трудом, но сохранили, – виновато пояснил хирург. – А пальцы на ногах почти все пришлось… того, ампутировать. Скажи спасибо своему крепкому организму. Ты, всё же, человек городской, у нас с местными порой и хуже бывает… Вот такие пироги с котятами.

– Надо было мне валенки или унты надеть. Не подумал.

– Все мы задним умом сильны. Потом, знаешь, – не давая ему опомниться, продолжал молодой врач, – я лично бы тебе не советовал никуда отсюда не ехать. Ведь она тебя любит… по-настоящему. Поверь, такая любовь редко случается.

– Я знаю. Но…

– Какие тут могут быть «но». Твоя Лидия всё это время и дневала, и ночевала в приёмном покое, с тобой рядом сидела, когда ей разрешали.

– А что я буду тут делать?

– Как что? Ты же инженер-механик высокого класса. Наша районная «Сельхозтехника» ждёт тебя, не дождётся, когда ты на работу выйдешь. Тебя в производственно-дорожный участок сватают… Говорю, что знаю. Правда, звонили тебе неоднократно из города тоже, с твоего места работы. Тоже ждут, но думай сам.

– Значит, моим пальцам на ногах крышка? – с грустью в голосе переспросил врача Крапивин. – Впрочем, я же знаю об этом. Я предполагал. Ну, и сходил на рыбалку…

Аркадий погрузился в свои нелёгкие думы, провожая взглядом фигуру хирурга, который решил больше не утомлять больного лишними беседами.

Действительно, Аркадию Антоновичу ни с кем сейчас не хотелось говорить. А вот со своей Лидой он бы сейчас с большим удовольствием встретился. Только с ней… Больше ни с кем.

– Две-три минуты, не больше, – услышал из-за двери знакомый голос врача Семён. – И то ведь иду вам на уступку. Пришёл в себя, но пока ещё слаб.

В больничную палату вошла счастливая, улыбающаяся Лидия.

После сезона

Олег Плыжов никогда бы не поверил, если бы ему сказали, что он станет охотником-промысловиком. Думал, что отслужит в рядах Советской Армии и осядет на одном из заводов Хабаровского края, будет токарем. Надо ж кому-то детали вытачивать. Его, как раз, в юности к этому в профессиональном техническом училище готовили.

А он, на тебе, женился. И пошла несуразная и тревожная жизнь на квартире у тёщи, которая только и умела воспитывать и поучать.

– Мила, вполне, за инженера могла замуж выйти, – частенько говорила она, – и с квартирой сразу же, и так далее. А ты – Киря необразованный, пока ещё дождёшься… да ещё с зарплатой, как у ёжика.

«Блатная старуха, – гневно думал Олег. – Слова-то, какие обидные находит».

– Вот так обе на тебя и насядут, и дышать не сможешь полной грудью, – рисовал дальнейшую судьбу Плыжова его бывший школьный товарищ Зиновий Евский. – А через считанные месяцы короед появится, ребёнок, то есть, там уж берегись.

– А что делать? – пожимал плечами Олег. – Жить-то надо как-то. Квартиру бы нам отдельную, так бы и зажили по-человечески… Без постороннего вмешательства.

– Зажили-зажили, – передразнил его Евский и с форсом бросил недокуренную сигарету на асфальт, подмигнул. – А выход есть. На промысел в тайгу пойдёшь, а?

Подумав немного, Плыжов кивнул головой. На этом и порешили. А через неделю они оба шли от незнакомой станции небольшого районного центра к местному госпромхозу (государственное промысловое хозяйство). До посёлка по тайге расстояние было приличным – не менее шестнадцати километров, а по дороге – ещё больше. Так уж сложилось исторически, что районный центр, в силу самых и разных причин, оказался в стороне от станции.

Но время идёт не так уж и медленно, как кажется. Охотничий сезон Олега закончился. Он торопился к семье, к маленькой дочери, которая родилась через два места после его отбытия в тайгу на промысел зверя. Сообщил ему об этом в своё время старик Николай. Специально за этим и ехал к Олегу угрюмый, нелюдимый старик.

Час-другой посидел в зимовье, чаю испил, шкурки соболиные разглядел, сдержанно покритиковал выделку, выкурил две-три трубки табака-самосада. И когда уже встал на лыжи, протянул без лишних слов Олегу телеграмму. Это, видимо, называлось здесь таёжным этикетом.

Вскоре после ухода старика Николая вернулись с глухариной охоты его напарники Евский и Пётр Бетюгов. На восторги Олега его товарищ Евский среагировал весьма определённо, устало сказав, что теперь плакала свобода его друга, девочки и прочая джентльменская жизнь.

На это глухо отозвался Пётр, назвав Зиновия ярко-выраженной дрянью и круглым дураком. Евский, как говорится, в бутылку не полез, ибо откровенно побаивался бородатого Бетюгова, который всей своей интуицией улавливал в Евском личность непорядочную, душонку подлую. Пытался это доказать, но его мало кто слушал.

Порой и старик Николай качал головой, немым видом Битюгову говоря: как бы там ни было, не мужское дело полагаться на одно чутьё и на этом строить определённую картину. Впрочем, он и сам недолюбливал Евского, изо всех сил стараясь не показывать, не демонстрировать своей антипатии.

Но вот сейчас охотничий сезон Плыжова закончился, и он должен был возвращаться домой. Мысли путались у него в голове и, казалось, даже мешали радоваться жизни, подобно мелкому кустарнику под ногами. Но теперь Олег был сказочно богат по его представлениям: в кармане у него лежали деньги, в общем-то, неплохие, честно заработанные на зимней охоте. Он получил их наличными, чуть раньше. Просто привезли их ему прямо в факторию и вручили. Плыжов попросил так сделать, чтобы времени не терять…

Оружие, боезапас и амуницию сдал. Расписался в документах – и всё. Теперь в управление госпромхоза и заходить не надо, трудовая книжка тоже на руках. Всё оперативно и… справедливо.

Сейчас Плыжов радовался весеннему майскому свету, порхающим птахам в ветвях и даже редким змеям, торопливо переползающим заросшую травой тропинку. Был доволен и той самоотверженностью, с какой Евский вызвался проводить до станции бывшего школьного товарища. Зиновий оставался ещё и на лето, и гнать его охотники в три шеи не стали. В общем, парень – примерно… ничего и ясно, что заработать хочет.

А когда он сказал, что проводит Олега до станции, охотники единогласно пришли к выводу, что это по-товарищески и посоветовали ему прихватить с собой карабин на случай критический. Мало ли что. Вполне, есть вероятность столкнуться с медведем, у которого могут в отношении людей проявиться недобрые намерения. Медведей в этих местах немало, почти, как зайцев. Провожатый Плыжова, как бы, нехотя прихватил с собой пятизарядный карабин «СК», небрежно водрузив его на плечо.

Всю дорогу Евский молчал, частенько отставал, иногда внезапно забегал вперёд, как будто, на что-то решаясь. Когда они прошли почти половину пути, то ли шутя, то ли серьёзно попутчик Олега полюбопытствовал, двигая редкими серыми бровями:

– А что ты собираешься делать со своими деньгами?

При этом он нервно облизывал свои синие губы. Они у него, были до смешного тонкими. Почти что, как ниточки.

– Ты же знаешь, – вопрос товарища удивил Плыжова, – это начало кооперативной квартиры, да и моей нормальной семейной жизни вообще.

Олег весело смотрел в глаза своему попутчику, машинально изучая черты его лица. Короткий вздёрнутый нос, плоские щёки и несоразмерный со всем этим мощный подбородок, состоящий, словно из двух собранных половин.

– А я вот получу деньги, – доверительно сообщил Евский, – оптом закуплю побольше пушнины у пропивашек, икры кетовой тоже прихвачу. Потом рвану в Прибалтику или в Казахстан, и оттуда с яблоками или ещё с чем-нибудь для охотников вернусь… Прокручу деньги. Они сейчас играют решающую роль. Навар никогда не помешает.

Вот эту исповедь долгую и не очень приятную слушал Олег, повернувшись к сопровождающему почти спиной, стараясь глубоко не вникать в эту дурацкую философию.

Он наклонился к роднику, набирая во флягу свежей холодной воды и говорил будущему «бизнесмену», что он – чудак. Даже немного посмеивался над провожатым, ведь то, что ты заработал, то твоё, а спекуляция навеки останется… мерзостью, во что бы её ни рядили. Он повернулся к товарищу, чтобы сказать: «Вот это водица!».

Но раздался выстрел. Фляга дёрнулась в руках Олега и начала проливать воду на траву из двух отверстий от пули, пробившей её навылет.

– Ты что, Зиновий?! – закричал Олег. – С ума сошёл? Ты же мог меня убить!

Он ведь и не подозревал о задуманном коварстве своего бывшего школьного товарища.

– Ничего, – отозвался голос провожатого. – Мне деньги твои нужны позарез. А выход только один – убить тебя и спрятать. Всё травой зарастёт…

– Мне умереть не так страшно, – тихо произнёс Плыжов. – За тебя обидно. Ведь ты мим другом притворялся, а сволочью оказался.

– Но ты тоже пойми, Олег. Должен же я как-то жить…

Опущенный ствол карабина «СК» опять приподнялся, как бы, маленьким кружком-глазом глядя на лоб Олега. В обойме у Евского осталось ещё четыре патрона, и промахнулся он только потому, что Плыжов в момент выстрела приподнялся с корточек с наполненной водой флягой. Поэтому пуля, предназначенная для широкого открытого лба Олега, пробила фляжку и рикошетом ушла в сторону.

Плыжов знал, что хотя Евский не очень меткий стрелок, но теперь уже точно оборвёт пулей жизнь Олега. Просто невозможно промахнуться. Но и сейчас Плыжов ничего ещё толком не понимал, даже не успел, по сути, испугаться. Он только удивлённо рассматривал равнодушную рожу своего будущего убийцы.

Раздался выстрел. Момент – и почему-то правая рука Евского безвольно опустилась вниз и выронила карабин. Хватаясь за левой рукой за правое предплечье, он заорал, корчась от боли.

Огромное двуногое существо, обросшее густой бородой, оказалось в один момент между Плыжовым и Евским и схватилось руками за ствол упавшего на землю карабина. Это был Битюгов. Вращая красными, налившимися кровью глазами, он с размаху ударил Евского прикладом карабина по спине, так, что в ладонях остался только ствол.

– Я же тебя предупреждал, – с дрожью в голосе пробормотал Петька, – что это гад! Надеялся тебя убить, а твои деньги переложить в свой карман – и всё шито-крыто. На что надеялся, чёрт его знает!

Они с некоторым отвращением перевязали предплечье раненого. Для этого разорвали майку Олега, ибо Петька ввиду холостяцкой жизни таковую никогда не носил, считая её не обязательной роскошью в тяжёлых промысловых условиях.

Получивший ещё и крепкий удар по спине, Евский, наконец-то, очнулся. Не сразу, но всё вспомнил и понял. Начал просить о пощаде, плакал, вспоминал, якобы, о нелёгком детстве и всякое такое.

– Расстреливать мы тебя, поддонка, не будем, уймись! Хотя стоило бы, – сказал Бетюгов. – Бить тоже не станем, чтобы следствие милицейское в заблуждение не вводить. А уж упекут тебя там… на полную катушку.

– А что Пётр тебя прикладом приласкал, извини, – саркастически и гневно произнёс Плыжов. – Я сейчас и стволом по твоим костям пройдусь. Как же ты мог, Зиновий?

От страха Евский приподнялся, хватаясь левой рукой за поясницу. Бетюгов поспешил предотвратить нежелательные события, сдерживая естественные желания Олега.

– Всё будет по-старому, Олег, по-светлому, – успокоил его Пётр, – тайга обид и подлостей не прощает. Только не думай плохо о нас, о людях. Они здесь не причём. А гады на земле, к сожалению, есть. Правда, в России их не так и много. Но придёт время – раздавим всех.

Не так уж и легко было идти с раненым негодяем в сторону станции. Большое расстояние. Но им повезло. Через пару километров на таёжном профиле им встретился «уазик» охотничьего инспектора Дмитрия Щеглова. Через полчаса они уже были в районном отделении милиции. Конечно, Плыжова и Бетюгова в дальнейшем ожидали неприятные разбирательства. Но, в целом, сезон, у Олега закончился не так уж плохо. Кое-что заработал.

Мужской разговор

Яростно накладывал кирпичи друг на друга Виктор Курапатов. Они даже иногда выскальзывали из рук, некоторые даже разбивались порой, не слушались. Он торопился.

– Не ершись, Виктор! Как ни как, у меня у меня пятый разряд каменщика, – сказал ему старший товарищ по бригаде Тимофей Ларкин. – А ты… мастерок, как ложку с супом держишь.

– Ты, себе трудись, не отвлекайся! – ответил ему Курапатов. – Поменьше разговаривай.

– Я тебе, Витёк, всё это без зла говорю. Опыт и мастерство к людям со временем приходит, и тебе они заявятся в один прекрасный день.

Виктор, плотно сжав губы, работал и бормотал:

– Мы ещё посмотрим, кто – кого! Посмотрим, поглядим!

– Один товарищ тоже вызывал меня на социалистическое соревнование, – работая споро, быстро и качественно, рассказывал Ларкин. – Давай, говорит, кто – кого. Поглядели…

Тимофей стряхнул иней с шапки. Развязал узелок тесёмки и, зачем-то, сосредоточенно повертел её перед собой. Продолжил свой рассказ:

– Поглядели. Так он, опозоренный, уехал со стройки. Рассчитался. Правда, не надо было этого делать. Зависть человеческая – плохой пример. Вот так-то, Витёк.

– Хвалится своими успехами – тоже не здорово.

– Не спорю. Иногда меня заносит, но для пользы дела для желающих стать настоящими каменщиками. Стимулирую…

Не было у Курапатова на Тимофея никакой обиды, ни зла.

Скорей всего в четырёх стенах молодой неуёмной души Виктора гнездились отчаяние, сетование на самого себя. «Он, видишь ли, может, а я, понимаешь, не могу».

– Всё, – выплюнул бригадир сигарету изо рта, очищая мастерком от лишнего цемента последним им уложенный кирпич, – конец работе!

– Это почему? – с досадой потёр пальцами вспотевший лоб Виктор. – Почему конец?

– Потому, что конец, товарищ малец! – съязвил Тимофей. – Рабочий день завершился.

– Хорошо работнули, – заметил бригадир, поглядывая на кирпичную кладку Виктора. – Рекорд дня, как всегда, за Тимофеем Ларкиным.

Виктора слова эти ударили, как палка вдоль спины. Ему казалось, что все вокруг сговорились, что все знали об их негласном соревновании. Вот почему бригадир и сказал «как всегда».

Виктор Курапатов шёл к зданию общежития впереди всех, голова немного кружилась, ноги казались каменными, и совсем не пахло предстоящей субботой. Услышал, что кто-то догоняет его. Оглянулся – Тимофей.

«Сейчас подковырки начнутся, – подумал Виктор. – Ларкин иногда любит над людьми подтрунить».

– Эй, стахановец! Да притормози ты! – сказал Тимофей. – Я же не железный, чтобы за тобой гоняться.

– Ну, чего тебе?

– Ты мне ящик пива проспорил.

– Какого ещё пива? – удивился Виктор. – Ничего того не знаю.

– Почему спрашиваешь «какого»? Да любого! Можно «Жигулёвское», но лучше «Таёжное». Сгодится, на крайний случай, «Рижское» или «Московское». Но «Бархатное» не пью. Не нравится.

– Мне не жалко. Но мы же с тобой не спорили ни на какое пиво и ни на что.

– Значит, в работе от меня отстаёшь, на соревнование собираешься официально вызывать, а лучшего каменщика стройки обижаешь. В принципе, пошутил я, а ты не понял. Я тебя и сам пивом угощу.

– Я тебе лучше коробку самых лучших конфет принесу. У тебя зубы случайно не больные?

Тимофей опешил. Встал, как вкопанный. Хлопая густыми, почти белыми ресницами, он смотрел на Виктора, ничего не понимая. Чего это Виктор бесится?

Потом Ларкин зачерпнул рукой горсть снега, слепил его в комок и начал рассеянно тереть им губы.

– Да пошёл ты! – вырвалось у Тимофея. – Я к тебе, как к человеку, а ты… Пацан ты, вот кто. Шуток не понимаешь. Причём здесь пиво?

Виктор тоскливо посмотрел вслед удаляющейся фигуре лучшего каменщика участка, да и, вообще, стройки. Закурил. Постоял немного в раздумье и направился к себе, в общежитие. Но так и не дошёл, до его входа. Сошёл с утоптанной снежной тропы и побрёл в сторону дома, где жил Ларкин.

Конечно, Тимофей его теперь на порог своего жилья на порог не пустит, скажет: «Обидел ты меня, такого человека». Вообще, никогда не поймёшь, когда он шутит, а когда говорит серьёзно. А так… компанейский парень, интересный. У него море друзей и девчонки к нему неровно дышат. Выставит он Витьку ласково за дверь и ещё вслед крикнет:

«Покажи мне такого человека, который не уважает старших, и завра же не выйду от отчаяния на работу!». Виктор возразит: «Я же уважаю». Что на это скажет Тимофей, интересно? Впрочем, ясно что, он с издёвкой поинтересуется: «А ты уверен, что ты человек?».

«Нет! Я, всё равно, к нему пойду, – решил Курапатов. – Что там мудрить? Поговорить надо, обсудить их дальнейшее соперничество в труде».

Тимофей обитал в трёхэтажном благоустроенном доме, в однокомнатной квартире. Здесь, в тайге, да и во всём строящемся леспромхозе – это пока была великая роскошь. Но всё и у всех здесь со временем будет. Многое предстоит ещё построить. А молодёжь, в основном, приехала сюда по комсомольским путёвкам, как и он, Виктор Прохорович Курапатов. Но жил он неплохо, как и многие, в большом каменном трёхэтажном общежитии. Правда, немало молодых строителей пока что обитали в деревянных бараках, без всяких удобств.

Но ведь посёлок строится, значит, всё и у всех будет. Ему тоже квартиру выделят, когда он на Лике Новайко женится.0бязательно так всё и будет, дети у них появятся, как минимум, двое.

Он постоял несколько минут на лестничной клетке, потопал от волнения ногами, стряхивая с валенок снег, позвонил в дверь.

– Нельзя, нельзя! – закричал Тимофей, высунув голову наружу. – Подождите!

– Как нельзя и почему? – удивился Виктор. – Что такое?

– А, это ты! – успокоился хозяин дома. – Проходи! Сейчас кофейку заварим. Я, понимаешь, думал, что подруга моя. В одних трусах, понимаешь, не резон встречать гостей, и ноги у меня кривые.

Курапатов, сняв валенки, прошёл в комнату.

Вспотев и даже немного захмелев от густого чёрного кофе, Тимофей доверительно сообщил:

– Знаешь, Витёк, а мы с тобой соперники не только там, на стройке, но, получается, что и в жизни.

– Это как? – перемалывая зубами конфету-ириску, заулыбался Витька. – Как это… в жизни?

– Лика Новайко, что с нами на кладке работает, частый гость моей… пещеры.

– Врёшь! – закашлялся Витька. – Не говори о ней так!

– Хорошая она, порядочная, успокойся, – вздохнул Тимофей, – и люблю я её. Наверное, больше, чем ты. Правда, мне проще, ведь я особо виду не подаю.

Витьку от такой новости оглушило.

Говорить он ничего не мог, только слушал, а скорее, смотрел, как его собеседник жестикулирует руками. Разве Лика не гордая? Да, если бы она сказала ему, Витьке… Ох, что тут говорить.

– Хочешь, после этого случая я ей выскажу начистоту? – клятвенно пообещал Тимофей. – Всё выскажу…

– После чего? – не понял Витька. – Что выскажешь?

– Ты что, уснул, что ли, – обиделся и почти возмутился Ларкин. – Почему меня не слушаешь?

Он долго копался в тумбочке, расшвыривая по полу журналы и газеты, наконец, достал из самого дальнего угла небольшую стопку бумаг.

– Зачитывать вслух или на слово поверишь, – закатив к потолку глаза, спросил Тимофей. – Тут вот все твои записки, стихи, которые ты ей посылал по почте.

– Почему они здесь?

– Она мне все небылицы в дом несёт, чтобы, говорит, ценил и любил, хоть немного. Но твои записки я сберёг, – Ларкин от волнения учащённо дышал, а вот всех остальных… парней и мужиков- нет. Правда, от них посланий было поменьше…

– Дикость какая-то. Я даже себе такое представить не мог…

– Страшного ничего не произошло. Это, дорогой мой Витя, жизнь. Я ведь давно с тобой поговорить хотел, как товарищ, как друг, если признаёшь меня таковым. Но мне сейчас кажется, что не о чем тут говорить. Скоро мы тебя на свадьбу пригласим.

У Виктора от этих слов Ларкина на душе, почему-то, стало необыкновенно легко и не потому, что он мгновенно перестал любить Лику. Чувство к ней, увы, не пропало, не улетучилось. Просто обида и стыд были сейчас очень велики, если не безграничны. Ну, если не любишь, то так и скажи… Но зачем же из Виктора делать посмешище? Не такая уж она и положительная, получается.

«Ничего, страдания пройдут, – подумал Курапатов. – Люди правильно говорят, что насильно мил не будешь». На сердце его наплыла внезапная и необъяснимая «лёгкость». Виктору даже показалось, что он перестал ощущать притяжение Земли и летит со страхом и с чувством нескрываемого любопытства в неизведанное пространство.

– Не кисни, мужик! – Тимофей крепко сжал пальцы правой руки своего молодого друга. – Не теряй самообладания. Понимаешь, счастье, оно лёгким не бывает. Не забывай о главном.

– О чём мне теперь не надо забывать? – пробормотал Виктор. – О чём?

– О том, зачем и почему мы все сюда приехали.

– Я помню.

– Понимаешь, мы доведём леспромхоз до ума, построим здесь дома каменные, – оживился Ларкин, – школу, детский сад, больницу… Приедут сюда люди и спросят: «А кто это всё возводил?». А им ответят: «Хорошие парни и девчата». Скажут «хорошие» и не ошибутся. Это ведь мы с тобой и Климов, и Гапонов, и Родион, и Лика, наконец. Нас много.

Много ещё всяких патриотических слов говорил Ларкин. Видно, книжек до отвала начитался. «Не время о личном думать, ставить его превыше всего». Здорово Тимофей выразился, как герой интересного романа о рабочем классе.

Виктор шёл в своё общежитие, не разбирая дороги, по сугробам. Размахивал руками, стараясь зачерпнуть ладонями как можно больше снежных звёзд. Ему было одновременно и грустно, и радостно.

Грустно от того, что Лика уже стала, как бы, миражом для него, несбыточной мечтой. А радостно потому, что счастлив Тимофей. Виктору хоть и обидно, но, всё же, приятно. Ведь Ларкин не только хороший строитель, но и, пожалуй, отличный друг. Финтить вокруг да около не стал, а всё выложил начистоту.

Но самый главный производственный поединок у Виктора и Тимофея впереди. Пусть Ларкин самый лучший каменщик на их участке, но Курапатов обязательно вызовет его на социалистическое соревнование. Он ведь тоже не из последних строителей. Только надо к такому поединку основательно.

Будёновка

Нас, стихийных и неорганизованных туристов в этом доме накормили свежими помидорами, налили по огромной алюминиевой кружке квасу и отправили отдыхать на веранду. Хозяева дома, очень пожилые муж и жена Панасовы, отнеслись к нам, как к родным и близким людям. Совсем даже не потому, что мы с Игорем перекололи почти все чурки во дворе, и появилась ещё одна, большая поленница дров. Мы сложили её рядом с домом, у забора.

Мы чувствовали, что нас, незнакомых людей, любят здесь, как собственных детей или внуков. По крайней мере, нам так казалось…

Но выспаться нам не удалось. Шумно было на улице, в давно уже пробудившихся дворах. Да и не за тем мы приехали сюда, в глухой таёжный посёлок к малознакомым и отзывчивым людям, чтобы спать. Дворов здесь было не больше пятидесяти, добротные крестьянские дома и пахнущие цветочным мёдом и свежими огурцами приусадебные участки…

Отдохнуть нам не удалось и под вечер после длинной дороги, потому что почти на веранду, во всяком случае, во двор дома радушных пожилых хозяев ворвалась весёлая сельская свадьба под задорную музыку баяна. Так к соседям на минутку зашли жених с товарищем и местным музыкантом, невеста и её чернявая подруга. Надо же старикам-соседям сообщить или напомнить, что в их посёлке происходит радостное событие – свадьба.

– Поздравляем, Машенька, и тебя, Василий, с началом семейной жизни! – добрыми словами встретила жениха и невесту маленькая старушка, хозяйка дома Надежда Ивановна, – живите счастливо всем на радость!

На нас, туристов, никто из пришедших особого внимания не обращал, и это Игоря и меня, вполне, устраивало. Мы с большим удовольствием наблюдали со стороны за всем происходящим.

Казалось, что люди, живущие далеко от города, и тайга, и речка Синяя, пробегающая прямо под посёлком, – одно целое, монолитное, созидательное, особенное и ни с чем несравнимое. Полная гармония, и каждый фрагмент или штрих существующего здесь дополняет друг друга. А нам с Игорем, городским жителям, этого не хватало.

Долговязый, с удлинённым лицом, украшенным редкими бакенбардами, мой товарищ Игорь, казалось, наивно и, как-то, безмятежно воспринимал таёжный уклад и самобытный мир таёжных людей. Может быть, такая вот наивность Игоря была не чем иным, как его внутренней чистотой, ярко выраженной человечностью, если так можно выразиться.

Глаза у Игоря были большие и синие, как небо над посёлком, как воды здешней речки. Когда я ему сказал, что люди здесь какие-то особенные, совсем не похожие на городских, он, немного, подумав, с моим утверждением согласился.

Но он не всегда и не совсем соглашался, был упёртым парнем. Именно, он первым протестовал против полнейшей бесхозяйственности, когда начальство их строительного треста бездарно планировало вбухать огромную сумму, по сути, народных денег на строительство новой школы в городе и подъездных путей к ней. Ясно было, что здесь явное нерациональное планирование.

Он не просто экономист, а принципиальный человек, настоящий гражданин своей страны, и к его мнению прислушались. Строительство объекта, при перерасчёте, обошлось генеральной подрядной организации и заказчику гораздо дешевле, чем изначально планировалось, с гораздо меньшими денежными затратами, и почти все остались довольными.

А сейчас он соглашался со всеми, к примеру, с подвыпившим женихом, которой бил себя в грудь и утверждал, что считается самым лучшим охотником в местном госпромхозе. Разумеется, соглашался с мнением друзей Василия, что невеста прекрасна, и это было на самом деле так. Маша и вправду отличалась от подруги своей красотой: высокорослая, с длинными чёрными ресницами, с правильными чертами лица, обаятельная, спокойная, но и одновременно весёлая. Это просто читалось в её голубых глазах.

Хозяин дома, уже ветхий почти девяностолетний старик Степан Петрович вошёл в дом и вскоре вынес оттуда, как нам показалось, кусок выцветшей синей материи.

– Это вам, молодые, – вздохнул старик. – Я в этой будёновке всю гражданскую войну прошёл, даже в Польше побывал.

Он протянул ценную реликвию жениху Василию, то передал её своей невесте Марии. Она повертела её в руках, посмотрела на притихших, в основном, молодых свадебных гостей. Вернула будёновку старику.

– Дядя Степан, – пробормотал жених, – ты только без обиды… Не нужна нам будёновка. Если, допустим, на рыбалку в ней ходить, так у меня шляпа есть и разные фуражки и шапки.

– Да-да, дядя Степан, – поддержала Васю его невеста, – не нужна она нам. Зачем захламлять избу? А на чердаке и в кладовке у нас и так много хлама накопилось. Надо собраться, как-то, и всё сжечь.

Степана Петровича откровение юной невесты, как бритва, полоснуло по его гражданскому и человеческому сознанию и… самолюбию. Мой долговязый товарищ Игорь, как-то, сутулился, спиной облокотился на столб, подпирающий широкий деревянный козырёк над ступеньками. Вот тебе и река Синяя и таёжный посёлок с его… особенными людьми. Правда, всех-то одной меркой мерить не следует…

Собственно мне лично таких подарков никто и никогда не делал. Я от волнения, наверное, хриплым, глухим голосом произнёс:

– Вы от своей истории, от своих корней отказываетесь, макушки зелёные!

Жених угрожающе сделал шаг в мою сторону, дескать, сейчас промолочу по физиономии – и знай наших.

– Успокойся! – посоветовал я ему, – надо беречь себя, тем более, в такой день.

– А что ему беречь себя, – вспылил Игорь, – если он и человеком-то не стал?

Хозяева дома, Степан Петрович и Надежда Ивановна посмотрели на Игоря и на меня с укоризной. Дескать, не следует, конфликтовать. Тут всё понятно, ни к чему. Но если жениху и невесте не нужна будёновка, то не стоит её возвращать назад, ведь она, пожалуй, самое ценное, что есть в этом доме. Да и называть её хламом – преступление, и таковым будет всегда и всюду.

Возникла длинная пауза. Жених с невестой засобирались покинуть двор соседей-стариков, а с ними и трое провожатых. Хлопая калиткой, жених угрожающе сказал в мою сторону:

– Эй, пацан, не попадайся мне завтра на глаза! Слышишь, не попадайся! Я тебя…

– Пробуй, если получится, – ответил я. – Попытка – не пытка.

Проводив взглядами внезапных гостей, супружеская пара Панасовых заковыляла в дом. Огорчённый и расстроенный старик крепко сжимал в своих худых пальцах отверженную будёновку.

На следующий день мы поднялись с Игорем рано, настолько рано, что петухи поселковые не подавали голоса, ещё спали, отдыхали от своих повседневных птичьих забот. Всё спало, даже и свадьба, ожидая, когда поднимется над посёлком солнце, а там всё продолжится. Степан Петрович и Надежда Ивановна провожали нас в дорогу.

Набили наши рюкзаки помидорами, дали хлеба, соли… Мой приятель распахнул широко глаза, по-моему, шире раскрыть их было просто невозможно. «Сейчас что-нибудь попросит, – догадался я, – сто процентов».

– Мне не очень ловко, но… Степан Петрович, – переминаясь с ноги на ногу начал говорить Игорь. – Подарите мне, если можно, вашу будёновку.

– Да на кой ляд тебе этот… хлам? – с затаённой обидой сказал Панасов. – К чему?

– Она – не хлам, она – великая ценность, – возразил Игорь. – Я её для внуков своих будущих сберегу. Им передам. Часть нашей ценной истории перейдёт в двадцать первый век, а там… дальше, из поколения в поколение. Пусть помнят и знают.

Глаза старика засветись, засверкали влагой. Да и Надежда Ивановна, как-то, оживилась. Ясно было, что старики Панасовы испытывали пусть скрытую, но радость.

– Это можно, конечно, – нарочито деловито произнёс Степан Петрович, – это, пожалуйста.

Неторопливо Панасов направился в соседнюю комнату, к большому кованому сундуку, который, как мне представлялось, был доверху наполнен историей Великой Страны: особыми вещами, документами, ветхими фотографиями… Там лежала и будёновка. Дядя Степан решил подарить самое ценное, что у него есть, практически незнакомому человеку. Вчера он тоже пытался порадовать жениха и невесту. Не получилось.

Игорь достал из рюкзака плотный целлофановый мешок, аккуратно положил в него ценный подарок. Обняли стариков, простились с ними, зная, что никогда больше с ними не встретимся.

Для порядка залаял на нас соседский пёс, взвизгнул и замолк. Мы шли вдоль реки Синяя, встречая начало робкого рассвета. Он уже солнечными бликами опускался на гладь спокойной воды.

– Видишь, – показал я рукой на противоположную сторону реки, – забереги. Там вода мутная. Значит не вся Синяя чистая.

– Не вся, – согласился со мной Игорь, – но почти… вся.

Ничего не бывает в жизни идеального. Да и что оно такое, это… идеальное? С чем его едят?

Мы шли по берегу навстречу новому дню, говорили, о чём попало, пели, смеялись… Нам необходимо было идти вперёд, чтобы многое увидеть и понять.

Самостоятельный выбор

Закончилась музыкальная пауза, и на телеэкране появилась заставка, и вскоре крупными буквами титр «Золотые руки». Павел Филиппович Дагаев иронично улыбнулся, подмигнул балерине, глиняной статуэтке и выключил телевизор.

Откровенно говоря, он не любил передачи местного телевидения, больше доверял «Орбите». Что там говорить, на Центральном телевидении могут чем-нибудь особенным увлечь тех, то обожает смотреть «домашнее кино». Там даже передачи о человеческом здоровье каким-то, не совсем понятным, образом увлекают. Выскочит на экран обаятельная ведущая, улыбнётся так, что истома по телу в виде дрожи пробегает и скажет: «Сегодня наша передача о сердечнососудистых заболеваниях». Здорово! Умеют же завлечь.

А передачи местного телевидения Дагаев не любил. Особенно не нравилась ему такая – «Золотые руки». Появится на экране дядя, этакий, широколицый или, наоборот, худой, как божий одуванчик, и начинает проповедь: «Наше городское профессионально-техническое училище готовит…». Да пусть оно хоть зубных врачей готовит, стоматологов, училище есть училище. Его Володьке это не грозит. Парень школу заканчивает почти на все «пятаки».

Сейчас сидит его сын в соседней комнате и усидчиво к выпускным экзаменам готовится и заодно к поступлению в институт, может, на врача или инженера. Это – всё равно, лишь бы грамотным был, учёным человеком и пришёл бы однажды к родителям и сказал: «Папка, мамка, я умным стал, учёным, поэтому еду в столицу нашей Родины начальником работать. Теперь вы мне не нужны».

«Неужели Володька так скажет? – ужаснулся Павел Филиппович. – Нет. Исключено. Не такого он воспитания. Он из семьи рабочих, честных, порядочных и нормальных людей».

Прав был Дагаев, его сын Владимир, любил своих родителей и при любом положении дел не стал бы задирать нос кверху. А что касается отца его, Павла Филипповича, то он, на самом деле, знатный рабочий, строитель, даже орденом награждён, не считая медалей и почётных грамот. Не просто строитель, а бригадир, и производственную норму за смену постоянно перекрывает. Пашет, как папа Карло.

Впрочем, нет. Тот самый папа Карло, воспитывавший всем известного деревянного, абсолютно неадекватного, непутёвого, ленивого и хулиганистого пацана Буратино, был, по-сути, тунеядцем и бездельником. Нигде, как видно по книге, не работал. Единственный его благородный поступок заключался в том, что он куртку продал и купил своему оболтусу азбуку. Да и то, возникает вопрос, где Карло взял эту куртку? Так что, по большому счёту, эта семейка не может быть примером для подражания ни для одной советской семьи. А вот Дагаевы – совсем другое дело.

Взять, к примеру, мать Володи, то она, Наталья Петровна, на швейной фабрике числится резервной. Это значит, что все операции на конвейере в совершенстве знает. Не только штаны, но и любую одежду шьёт на высоком уровне. К ней не то, что ОТК (отдел технического контроля), но и сосед Милявин не придерётся.

Потирая ладонью седую и частично облысевшую голову, Павел Филиппович вспомнил случай, связанный непосредственно с Милявиным. Будь он трижды не ладен, этот вредный старик. Не человек, а систематическое издевательство над окружающим миром. Произошло это лет пять или семь тому назад то ли в Харькове, то ли в Киеве. Неважно даже, где произошло.

Сын у Милявина был в то время уже взрослым, в какой-то степени, самостоятельным человеком, уже и в рядах Советской Армии отслужил и, понятно, кислое от пресного всегда отличал. Решил он высшее образование получить, но к ни каким наукам у него душа особо не лежала, не любил что-то запоминать. Возможно, считал ниже своего достоинства под чужую дудку плясать. Но, всё-таки, с трудом, но поступил в университет, на филологический факультет.

Наверное, подумал, что если его отец, кандидат наук и доцент, преподаёт здесь, то уж Милявин-то Милявина не обидит и поймёт по-отечески, и другие истязать не станут. Выучиться Гоша – и будет преподавать в школе русский язык и литературу.

Вроде, сначала всё неплохо пошло. Но настало время, и пошел Георгий своему отцу Феофану Даниловичу Милявину латынь сдавать. Вроде бы, дело в шляпе, однако просчитался Гоша, не сдал зачёт.

Один раз его папа отправил зубрить мёртвый, но замечательный язык медиков, филологов и, в какой-то, степени юристов, потом второй, третий. А на четвёртый старший Милявин младшего предупредил, что если в следующий раз тот к зачёту не подготовится, как следует, то не будет больше числиться студентом в их вузе. Но Георгий и сам с характером оказался. Плюнул на это дело и на комсомольскую стройку уехал, на Дальний Восток. Тогда в Амурске, что недалеко от Комсомольска-на-Амуре, много чего полезного для людей и народного хозяйства возводили.

Со временем Георгий своё взял, не так успешно, на заочно закончил учёбу в политехническом институте, получил диплом по специальности «промышленное и гражданское строительство».

Время летит быстро, и через несколько десятилетий Феофан Данилович Милявин приехал на Дальний Восток к сыну, свой век доживать. Квартиру свою в южных местах просто отдал одному молодому семейному преподавателю. Правда, не совсем просто, тот ему шоколадку в знак благодарности купил, и на том спасибо. А жена Феофана Даниловича уже давно в иной мир удалилась, две дочери, где-то, в Сибири своё личное счастье нашли. Сын, понятное дело, встретил отца с распростёртыми объятиями.

Потом, как-то, Феофан Данилович сказал сыну по поводу его давней и неудачной учёбы в университете:

– Себя я, Гоша, виноватым за тот случай никак не считаю. Был бы ты не сын мне, то я тебе «удовлетворительно» в зачётную книжку поставил, бог с ним. Но чтобы Милявины и латынь не знали… Тут уж, извини.

Сын его, прораб в солидном строительном управлении, Георгий Феофанович только засмеялся на этот счёт, не обидно, добродушно, как малый ребёнок, растолковал отцу своё мнение на этот счёт:

– Зачем мне латынь, батя? Я на стройке с работягами совсем на другом языке разговариваю и с начальниками участков тоже, и это даже не английский. А тот давний случай… О нём давно забыть пора. Глупость одна.

Такие вот чересчур принципиальные встречаются родители, с особыми, завышенными претензиями к собственным детям. Сейчас многочисленное семейство Милявиных – соседи Дагаева по подъезду. В четырёхкомнатной квартире обитают.

От порыва ветра, который ударил по раскрытой в окне форточке, Дагаев старший вздрогнул, вышел из воспоминаний. По квартире не то, что бы гулял ветер, но сквозило. Июньский ветерок, а ты посмотри, как прохладно.

Иной раз и дрожь пробирает. А сейчас Павел Филиппович в свободное от работы время без жены, только с сыном. Наталья Петровна поехала к морю отдыхать. На полтора месяца, к родственникам. Отпуска-то у дальневосточников большие, и проездные билеты государство оплачивает. Но вот он лично не пожелал никуда ехать, ему и здесь хорошо.

Самый лучший отдых здесь, на Амуре, в руках с удочкой. И дышится легко, и воздух цветочным ароматом пропитан, и рыба в воде плещется… Вот Володька с экзаменами в школе управиться, и пусть спокойно готовится поступать в институт. Учись – не хочу, образование бесплатное. Да разве ж только оно? Нормальная свободная и справедливая страна, а не какие-нибудь там… Соединённые Штаты Америки.

У них там за жильё три поколения платят, а то и на улице обитают. К примеру, если работы человек не имеет, то никакого кредита из банков не получит. Но это их дело. Пусть как хотят, так и живут. Но не дай же бог нам когда-нибудь такой… свободы.

Мысли в голове у Павла Филипповича путались, переплетались друг с другом, в сон клонилось. Дождливый сырой ветер гипнотизировал го. Упорствовать Дагаев не стал, прижался затылком к спинке кресла и закрыл глаза.

А дни летят быстро, не успеешь оглянуться. Жена Павла Филипповича изредка им звонила из тёплых краёв, за мужа и сына была спокойна. Люди серьёзные. Так что, Павел Филиппович у сына на выпускном вечере присутствовал в гордом одиночестве. Стоял не на виду, а подчёркнуто – в сторонке, почти в уголке.

Мест в актовом зале предостаточно, а он стоял, чтобы все его видели – учителя, и родители Вовкиных товарищей, в основном, оболтусов. С «тройки» на «четверку» тянулись, а ведь, наверняка, тоже в институты стаями попрут. Володька-то, он заслужил, за учебниками по ночам сидел, старался, лишний раз с ребятами в футбол не ходил играть.

– Заниматься надо, чтобы как можно больше знать, – почти всегда он говорил отцу и матери. – Знания лишними не бывают.

Всё правильно. Теперь их Владимир среди лучших выпускников во всей школе. Ведь ученики четырёх самых старших классов сегодня получат аттестаты зрелости. Больше сотни совсем молодых парней и девушек.

Проскальзывая мимо почти взрослых учениц в белых фартуках и нестандартных ребят при галстуках, с устойчивой улыбкой на раскрасневшемся лице, в сторону Дагаева пробиралась Володькина классная руководительница Тамара Захаровна.

«Старая добрая фея, – подумал с грустью Павел Филиппович, – сколько же ты жизни ты отдала птенцам этим, да и другим! А молодой, всё равно, хочется быть или, хотя бы, казаться».

Она подошла, можно сказать, подлетела к Дагаеву и протянула ему руку:

– Здравствуйте, Володин папа! А где же Наталья Петровна?

– К Чёрному морю старые кости греть поехала, – по-медвежьи сострил Павел Филиппович. – Не часто мы туда выбираемся, хотя родственников и в тех местах тьма.

– Что ж, отдыхать тоже надо. Боже ой! Как я волнуюсь. Такой день! Как они все потом будут жить? Что из них получится?

– Да уж, что-нибудь получится… академики, врачи, космонавты, учителя… Володька мой в геологи пойдёт или лётчиком станет.

Она проникновенно посмотрела в серые и тусклые глаза Дагаеву, как смотрят только педагоги, испорченные немалым педагогическим опытом и огромным практическим стажем.

– Рассоветуйте ему обязательно, – почти шёпотом произнесла классная «фея». – Из него в дальнейшем может получиться прекрасный художник. Он ведь рисует как!

– Это уже и не так важно, – самодовольно улыбнулся Дагаев, – лишь человеком был, высшее образование получил.

– Конечно, конечно, – подтвердила учительница, – пусть выбирает сам себе жизненную дорогу. Но, всё-таки…

Договорить ей не дали. Подошёл к ней нарядный Шурка Тимирязев, хулиган и почти двоечник, с двумя девочками-синеглазками.

Вытягивая вперёд толстые-претолстые губы, он фамильярно протянул большую белую ромашку, произнёс:

– От нашего… женского коллектива презент, Тамара Захаровна!

– Спасибо, Саша! – Немного смутилась и даже растерялась учительница. – Милый цветок. Такие точно на клумбе перед школьным зданием растут. Столько мне сегодня цветов надарили… Такой день!

А Павел Филиппович подумал, что такому оболтусу только в какое-нибудь незавидное ПТУ (профессионально-техническое училище) или… в кулинарный техникум. Пусть после учёбы там почувствует жизнь, как следует, потрудится. Ему полезно.

Вдруг в зале образовалась тишина. Начался торжественный процесс вручения свидетельств об окончание общеобразовательной средней школы. Радостные и взволнованные ученики выходили на сцену, получали аттестаты зрелости из рук директора школы, некоторые их них кратко рассказывали о своих планах на будущее. На сцене со стороны президиума, сидящих за столом педагогов и приглашённых общественников громко объявили:

– Дагаев Владимир Павлович!

Кольнуло в левом боку у старшего Дагаева. Дождался. Вот оно, свершилось. Сын получает аттестат зрелости. Жаль только, что совсем немного до золотой медали не дотянул. Ну, конечно, оценки по всем предметам у него сильные и знания, дай бог каждому. Хоть сейчас в академию поступай без всякой подготовки.

Все дружно похлопали в ладоши, поаплодировали его сыну. Директор Алексей Степанович, мужчина средних лет, пожелал ему в жизни упорно идти к намеченной цели, поинтересовался, кем Володя решил стать.

– Строителем буду, как мой отец. Хочу свой Комсомольск-на-Амуре построить, а может быть, на БАМе мой труд пригодится…

«Вот тебе и на! Решил в наш политехнический институт поступать, на ПГС, на строительный факультет. Романтик, язви его в душу! – Павел Филиппович от досады скривил лицо. – Но есть же и там нормальные факультеты – самолётостроительный, судостроительный, литейный, в крайнем случае…».

– Значит решил, Владимир, идти в наш политехнический институт? – поинтересовался директор. – Что ж, если так, то не плохо.

– Институт, я думаю, немного подождёт, – ответил Владимир Дагаев. – Хочу в строительном ПТУ специальность получить. Надо, как говорится, пощупать стройку собственными руками. А там, конечно, года через три-четыре после службы в Армии, и в институт можно будет поступать.

Если бы не великое самообладание Павла Филипповича, то он, наверняка, прямо здесь бы и рухнул. Так падают очень старые дубы от времени и ветра. Выбежав на улицу, он вспомнил все те слова, которые никогда не встречал в Вовкиных словарях и в пресловутой телепередаче «Золотые руки». Ими, честно говоря, он только иногда пользовался на стройке.

«Вот тебе и конфликт отцов и детей, – судорожно думал Дагаев. – Его десять лет тянешь, надеешься, что умным станет… А он вот сначала – в училище, а потом строить будет. Но жить-то когда собирается по-человечески? Ведь и не запретишь ему… иметь собственное мнение. Это же не Северная Америка, чёрт возьми! Нельзя на парня… давить. Дожились».

Разве он, Дагаев старший, за него и других молодых людей не строит, чтобы они спокойно учились? Надо было, в своё время строили и Комсомольск, Днепрогэс и Магнитку… А теперь? Или на БАМ Вовка собрался, за большими деньгами? В них ли счастье? Нет. Ни в коем случае. Есть всё необходимое, то этого нормальному человеку, вполне, достаточно, если он… человек. Но учиться надо. Обязательно. Время такое. Для этого ведь у молодёжи в Советском Союзе имеются великие возможности.

Дрожащими руками Дагаев, уже на кухне, за столом, откупоривал бутылку с дешёвым английским коньяком и чувствовал, что уже пьяный от всего происходящего вокруг. Но, всё же, выпил, почти двести граммов спиртного в гранёном стакане, закусил тем, что попало под руку. Нет, такую гадость пить невозможно, да и жить так нельзя. Подвёл его сын, что называется, под монастырь…

Потом под утро появился и счастливый, улыбающийся Володька. Очень культурно и доброжелательно объяснил пьяному отцу, что так он решил, что это его самостоятельный выбор.

– Ты пойми, папа, я выбираю сам, – просто сказал Владимир. – Мне ведь свою жизнь надо самому и строить, а не тебе и никому другому.

– Я выбираю сам! Выбираю сам! – передразнил его уже изрядно выпивший Павел Филиппович. – Да ты ещё не «сам», а «самёнок»!

– Отец, я понимаю, – спокойно среагировал на слова Дагаева старшего Володя,– тебе хотелось, чтобы я поступил в институт. Но для тебя совсем не важно даже, что это будет за вуз.

– Да! Я был уверен, что будет, именно, так!

– Выслушай меня, пожалуйста. Я хочу быть квалифицированным строителем. Понимаешь? Я считаю, что любая профессия должна начинаться с азов. В институт потом обязательно поступлю. Может после него и в аспирантуру. Но сейчас решения своего менять не собираюсь.

Машинально Павел Филиппович вертел в руках коробок со спичками. Потом сдавил его крепко круглыми крепкими жёлтыми пальцами, словно хотел из него всю душу вытряхнуть. «Собственно, что страшного-то произошло? – Подумал уже не с таким отчаянием отец. – Ничего не произошло. Никакой беды не случилось».

Перед ним сидит его сын Володька, живой и здоровый. Уплетает борщ за обе щёки. Может быть, он и прав. Если станет строителем, то получается, что у них, Дагаевых, образовывается династия строителей.

Дагаев старший выдохнул:

– Ну, и задаст же нам мать перца, когда приедет.

– Вот закончу учиться в ПТУ, каменщиком стану, – Дагаев младший поднял палец вверх, – и вызову тебя на соревнование.

– Где уж тебе со мной тягаться, – ухмыльнулся Павел Филиппович. – Я, Вовка, знаешь, как кладку веду. Тебе и не снилось.

После этой своей фразы вдруг Павел Филиппович ощутил, что ему стало почти что хорошо, хотя что-то там скребло… в левом боку. «Ишь ты, – подумал он, всё-таки, задел меня за живое. Но до конца ещё не убедил. Но там видно будет. Пусть одновременно учиться и в ПТУ, и в институте. Он потянет, я знаю. Всё на семейном совете решим…».

Визит Деда Мороза

Не так давно жил тридцатилетний Корнилов и работал в краевом центре. А теперь, в силу обстоятельств, стал жителем одного из рабочих посёлков, но не так и далеко от большого дальневосточного города, в котором когда-то родился и, в сущности, провёл всю свою жизнь.

– Человек ты у нас новый, – пояснил председатель местного комитета Корнилову, – поэтому тебя с обстановкой вплотную знакомить требуется. Получается так, что в ближайшие дни предстоит тебе стать Дедом Морозом.

Упорствовать Семён Васильевич не стал, да и в его положении этого делать и не следовало. Человек он пока малоавторитетный. Может быть, когда-нибудь потом все его резко начнут уважать. Но не сейчас… Полгода тому назад с женой развёлся, сына оставил. Собственно, всё из-за пустяка и произошло.

Уступать своей второй половине Корнилов ни в чем не мог и не желал. Она тоже… принципиальная, потому совместно прожитые дни Семён считал каторгой. Частая ругань, споры по мелочам. Не так сел, встал, посмотрел, не то сказал, сделал…

В свою очередь и Корнилов от неё, теперь уже бывшей, жены в этом плане не отставал и, уходя, напоследок, хлопнул дверью и доверительно, полушёпотом, ей сообщил:

– Зинаида, а ты, всё-таки, кобра.

Таким образом, и расстались. Он уехал с горя или от большого расстройства на прииски золото мыть. Но денег особых заработать не удалось. Видимо, фортуна не так улыбчива и доброжелательна, как её малюют. Одни скитания получились, и потеря полезного времени получилась.

Теперь вот он в этом строительно-монтажном поезде (СМП) работал, которых при Дальневосточной железной дороге несколько, состоящих из передвижных механизированных колонн (ПМК). Не зря же не так уж и давно учился в институте торговли, во Владивостоке. Но, не очень-то ему эта профессия нравилась. Мужик за счётной бухгалтерской машиной, всё равно, что слон в юбке. Но работать где-то надо.

А сейчас, как раз, 31 декабря, в канун Нового Года, дали ему, Деду Морозу, точнее выделили в его распоряжение «газик» и мешок с подарками для детишек. Крупные железнодорожные, станционные посёлки Игоревка, Кедровка и, конечно, Рябиновка. Там в своё время коровник строители возводили… из стекла и бетона. На каждую бурёнку приходились центнеры только одной арматуры. Когда Корнилов услышал такую новость, от этого восторга не выразил.

Как гражданин Советского Союза, он не мог такое понять и принять. Правда, ему объясняли, что проект есть проект, да и выделенные деньги куда-то тратить надо было. Но благо, это строительство без него происходило, он никак в такой вот явной экспериментальной… бесхозяйственности участия не принимал, потому что тогда ещё в местном строительно-монтажном поезде (СПМ) не работал. Трудился в городе.

В путь он отправился пораньше, чтобы самому успеть к Новому Году, как следует, за несколько оставшихся часов приготовиться, а потом и по-человечески встретить его. Правда, он здесь новичок и не знал, по-существу, с кем и как его будет встречать. Получается, что один.

Но повезло Корнилову, сразу же выделило ему СМП, по согласованию с начальством отделения дороги, пустующую однокомнатную квартиру. Да ведь в такой солидной строительной организации особых проблем с жильём для транспортников, рабочих и служащих не имелось. Строили много, везде и всюду. Помимо генеральных работ, брали и солидные подряды. Но время в дороге потеряно не будет. «Газик», то есть «ГАЗ-69», славная легковая машина, надёжный советский джип.

Вспомнилась ему бывшая жена и сын его, четырёхлетний Ваня, и таким он сам себе обездоленным показался без той самой семейной «каторги». Корнилову теперь её очень и очень не хватало, до слёз, до обиды. Поэтому сейчас Семён Василевич сидел и грустил в кабине машины. Возвращаться в город? Искать потерянное личное счастье, возможно, навсегда на улице Саратовская? Нет! Пока он не мог этого сделать. Настырность или гордость была сильней его истинных желаний.

Сейчас ехал он, как шут гороховый, веселить и радовать детей и так же их родителей, обряженный, как полагается, в костюм Деда Мороза. Бороду белую для него нашли, прочно приклеили почти ко всей нижней части лица. Усы под носом тоже пышные. Худой, скуластый, с невесёлыми глазами и с такой же грустной физиономией в целом, он, скорей всего, подходил на подвыпившего дьякона. Но узнать, разумеется, его уже было невозможно. Хоть это радовало.

Как бы, жалея Корнилова и сочувствуя ему, председатель местного комитета, то есть профсоюзной ячейки аппарата административного управления всего СМП, наставительно хлопал Степана Васильевича по плечу. Дескать, не горюй, Сёма. Вручили ему несколько десятков адресов, по которым с нетерпением ожидают визита Деда Мороза. Напомнил ему, что последний пункт посещения находится в Рябиновке, по улице Центральная, четырнадцать.

– Там наша медичка живёт, то есть медицинская сестра, – пояснил он. – Вроде бы, вдова, мужа, где-то, нет, и фамилия у неё такая – Одинцова. Её ребёнку надо постараться самое приятное сделать. Пацан без отца растёт. Она у нас при управлении – такая вот, единственная… неудачница. У всех остальных, как будто, всё нормально.

– А медицинские работники-то причём? Они каким боком к администрации относятся?

– Так решило давным-давно самое главное начальство даже не СМП, не отделения, а всей нашей Дальневосточной железной дороги. Наш медпункт не относится к линейной поликлинике и больнице. Подобное практикуется во многих подразделениях нашего СМП. Так удобно. Оказание первой медицинской помощи на рабочем месте. Понял?

– Понятно. Хотя и не совсем.

– Неважно. Потом во всём разберёшься. К ним, к Одинцовым, в последнюю очередь заедешь, чтобы подольше там посидеть, пусть тебе её мальчишка споёт, к примеру, или спляшет. Да и ты сам какую-нибудь ему сказку расскажешь или стихи. Понял? И про жизнь его спроси. Вот так-то, Семён Васильевич. Сказки какие-нибудь знаешь?

– Знаю, разумеется, – вздохнул Корнилов и вспомнил, почему-то собственного сына, которому частенько читал книжки с яркими иллюстрациями. – Про Колобка знаю. Мужик ещё тот, хотел быть на виду, катился, катился и… докатился. Плохо закончил.

– Это яркий и убедительный пример проявления необязательной личной инициативы отдельного товарища, – полушутя и полусерьёзно заметил председатель местного комитета. – Да и со стороны профсоюза, партии и комсомола, вероятно, не наблюдалось должного контроля… Любые непродуманные действия ведут к неудачам и провалам. Потому Колобок и трагически завершил свой путь. Но ты, товарищ Корнилов, действуешь в образе Дела Мороза, вообще, от имени и по поручению всего нашего управленческого коллектива. У тебя никаких накладок и проколов не будет и не должно быть. А я – скоро домой, сегодня укороченный рабочий день. Но здесь всё рядом. Справишься. Удачи!

Вот теперь этот разговор он вспоминал, сидя рядом с шофёром, в «газике» и от волнения, время от времени, безобразно мотал из стороны в сторону загримированной головой. Вот так от одного дома к другому во всех трёх посёлках Корнилов и мотался, раздавая детям объёмистые прозрачные пакеты с конфетами, мандаринами, яблоками… Застенчиво и добродушно улыбаясь хранительницам очага, их мужьям, некоторые из которых, в преддверии наступающего Нового Года, были уже навеселе, Корнилов развлекал и радовал малых детей.

Надо сказать, с поставленной задачей Семён Васильевич справился довольно быстро и неплохо. Оставался только один адрес в Рябиновке – старый покосившийся частный дом по Центральной улице. Однако, такой же тридцатилетний шофёр Борис Арнольдович, если проще, то Боря, поторапливал Корнилова и постоянно давал ему указания, как и что надо делать, сколько времени следует находиться Деду Морозу в каждой квартире или доме. Корнилов от внутреннего негодования по поводу частых советов, энергично шевелил своими широкими чёрными бровями, поглаживал рукой уже редеющую и седеющую шевелюру.

Он, понимаешь, шофёр Боря, торопился к новогоднему столу потому, что уже дело шло к вечеру. Но куда спешить, чёрт возьми, если времени в запасе имеется ещё воз и маленькая тележка? Так Корнилов и сказал водителю «газика».

Однако, слишком говорливый шофёр настойчиво и рьяно поторапливал Корнилова, остановив своё «газик» перед домом Одинцовых. Вот и сейчас он наставительно сказал:

– Ты, Семён Васильевич, когда стишки начнёшь или там сказки пацану рассказывать, покороче выбирай или сокращай текст по ходу. Чего там тянуть резину. Скоро Новый Год!

– Я, наверное, Борис всего «Евгения Онегина» процитирую, – вяло пошутил Корнилов, – Воспитательный процесс подрастающего поколения – дело не быстрое. А спешка нужна при ловле блох. Ты же в курсе.

– Я-то в курсе. Но встречать Новый Год в кабине своего «газона» не собираюсь. Подожди! Сейчас поближе к этой деревянной развалюхе подъедем, и я там же развернусь.

Пробираясь в вечерней мгле через густую придорожную сугробину, машина подъехала почти вплотную к домику, от которого шло ощутимое тепло.

Видно, печь капитально протоплена.

– Семён Васильевич, бороду-то поправь, – дал наставления Борис Арнольдович. – Чтобы сюрприз был, чтобы не узнали…

– Да кто меня тут знает! – махнул рукой Корнилов, – я без году неделя у вас…

С этими словами он побрёл почти с пустым мешком к калитке. Потом постучал кулаком по входной двери домика и смело шагнул через порог в тёплое пространство жилого помещения. Он, ударив посохом по полу, крикнул:

– Здравствуйте, хозяева! К вам из страны холодных звёзд прибыл Дедушка Мороз!

– А-а! Рады долгожданному гостю! Здравствуй, Дедушка Мороз! – молодая женщина по-свойски потянула Корнилов в горницу, к наряженной ёлке, схватившись пальцами за рукав его красного ватного халата, импровизированной шубы. – Подарок нашему Ванюше принёс? Да? Конфеты?

У Семёна Васильевича язык стал тяжёлым, он от волнения казался ему неповоротливым. «Господи! Это же моя бывшая жена Зинаида! А вот и он – Ванюша! Как вырос за полгода». Хотелось сорвать с лица приклеенную бороду и усы, снять шапку с красным верхом, бросить её на пол и громко сказать: «Я пришёл!».

Но он сдержал себя. Послушал, как его сын читает какие-то незамысловатые стихи, вручил ему пакет с конфетами и ещё игрушку, машину-самосвал. Ребёнок остался очень довольным.

– Может быть, выпьете немного сухого вина! – предложила она Деду Морозу. – Это быстро, вы шофёра надолго не задержите.

– Можно выпить сухого вина! – железным голосом сказал Дед Мороз. – Сейчас уже всё можно.

Перед тем, как сесть за стол, он обнял сына, потрепал сына по плечу. Рука Корнилова, буквально, кричала отеческой теплотой. Они быстро выпили с хозяйкой по бокалу вина. Уходить ему не хотелось. Но надо было.

А Зинаида всё говорила и говорила, ей хотелось быстро, стремительно излить душу перед незнакомым человеком.

– Не перед кем никогда ни плакалась, – откровенно призналась она, – а перед вами, знаете, решила. Глаза у вас добрые, отзывчивые. Вы женаты?

– Был раньше, – глухо ответил он и наигранно безразлично поинтересовался. – А фамилия «Одинцова» это ваша девичья или вашего мужа?

– Нет. Не то и не другое. Взяла себе новую, чтобы забыть своего мужа бывшего, непутёвого и, вообще…

– Что ж, он, на самом деле был, таким непутёвым, несносным?

– Не знаю, ничего не знаю, – вяло расставила руки в стороны Зина. – Разбежались – вот и всё. Как это говорится, характерами не сошлись. Нудным он был.

Корнилов заёрзал на стуле, переводя взгляд то на Ваньку, который уже никак не реагировал на Деда Мороза. Он уплетал конфеты, аккуратно, в сторону укладывая разноцветные обёртки-фантики, занимался новой игрушкой, изучал её.

Семён гипнотизировал сына взглядом, мысленно просил Ваню, чтобы он подошёл к отцу, пообщался с ним. А потом уже можно будет попытаться обо всём забыть… Но как это сделать?

– Давайте выпьем за то, предложил Дед Мороз, – чтобы ваш муж вернулся к вам, чтобы всё хорошо было.

– Давайте! – она подняла свой бокал, – только у меня на этот счёт свой тост имеется. – За гордых и независимых женщин! Плевать на мужиков! Никого мне не надо, кроме моего сына Ваньки. Худо ли – бедно, выращу, воспитаю, выкормлю… Подниму на ноги без чьей-либо помощи.

Она продолжала говорить о том, что её бывший муж ушёл, оставил её с маленьким ребёнком, не оказал материальной поддержи. Но это же ложь! Ведь он высылал денежные переводы на её имя, в город, на улицу Саратовскую… Правда, они, почему-то, возвращались назад. Ушёл… А ведь она его почти любила, а он – негодяй. Но это тоже ложь. Он – нормальный человек.

– Ну, знаете, – почти возмутился Корнилов, – так не стоит отзываться даже о своём бывшем муже! Возможно, вам что-то… показалось плохое. Вас, женщин, извините, не всегда можно понять.

– Конечно, женщин не понять. Кооперативную квартиру я в городе продала. Деньги были нужны. А здесь вот купила эту… развалюшку. Обещали в ближайшее время выделить нормальную благоустроенную квартиру.

Вставая со стула. Корнилов сказал:

– Можно будет мне когда-нибудь зайти к вам в гости?

– Зачем «когда-нибудь»? – она почти вплотную прижалась к нему. – Оставайся… сейчас.

– На встречу Нового Года? Получается, что на ночь? Ну, вы и… даёте!

– Ой, господи! Но и дурак же ты, Сёма! Я почти тебя сразу узнала. Оставайся не на ночь, а навсегда. Мне плохо без тебя.

– А мне без вас…

Семён и Зинаида крепко обнялись, и это очень удивило и даже напугало Ваню. Но он увидел, что мать и Дед Мороз улыбаются, успокоился. У Корнилова заметно приподнялось настроение. Он выскочил из дома и подбежал к машине.

– Что-то не очень долго ты у Одинцовых был, Васильевич – заметил шофёр. – Я засекал, всего четырнадцать минут.

«Странно, – подумал Корнилов, – а мне это время показалось вечностью».

– Ты забыл у Одинцовых свой посох, мешок и, кстати, шапку, – сказал Борис. – Пойди – забери, и поедем домой.

– Я уже дома, – широко улыбнулся Корнилов. – А ты, Борис Арнольдович, езжай!

– Ну, и женщины пошли, – сделал гримасу водитель «уазика». – Раз, два – и готово! С Новым Годом! Желаю удачно провести время.

Корнилов кивнул головой. Да не время ему предстояло провести, а всю оставшуюся жизнь с женой Зинаидой и сыном Ваней. Наверняка, ведь и ещё дети будут. Без них никак нельзя.

Приветливая Диана

Худой, немого кривоногий, в поношенных сапогах-болотниках, он пробирался по сырой тропе к реке Амгунь. Квадратный подбородок, чуть выпирающие скулы, бледно-белые волосы на голове, синие глаза… Возможно, этот цвет есть признак доброго начала в человеке. Но это предположение, разумеется, не бесспорно. Но мне верилось, что в его искренность и доброту нрава.

Его взгляд не просто был наполнен глубоким жизненным смыслом, но и желанием и стремлением упиваться, наслаждаться окружающей красотой. Но не восторгаться и, на самом деле, здешней природой просто невозможно.

Он говорил, а мне казалось – пел, и «песня» эта была о российской тайге, о БАМе, о характерах человеческих, о формировании их и, разумеется, о своей пока ещё не долгой медицинской практике на фельдшерском пункте посёлка бамовцев-мостостроителей…

С нами была его собака Диана. Разумеется, восточносибирская лайка. В таёжных урочищах надёжнеё собаки нет. Три-четыре таких небольших собачки запросто садят медведя на «пятую» точку. В таком положении он сидит и не знает, какую из собак начинать наказывать. Но время упущено – и охотник берёт сурового и огромного зверя единственным выстрелом, причём, в упор.

Диана – лайка с чёрной шерстью, но только нижняя часть её лап и живёт – белого цвета. Приветливая и умная псина. Она видела, что я с её хозяином нахожусь в добрых отношениях, и поэтому в мою сторону не выражала ни малейших признаков агрессии.

В тайге мне приходилось иметь дело с такими собаками, и я хорошо знаю, что они просто так не подают голос, не лают. Но когда обнаруживают зверя, к примеру, белку, которую загоняют на дерево, то их лай не унять. Лайка не успокоится, пока хозяин не подойдёт к ней и не объяснит, что сегодня он не ведёт охоту на белок.

Герман обещал мне, что на Амгуни нас ждёт удачная рыбная ловля… удочками. Всегда, когда я изредка посещал эти места, так и получалось. Хариусы хватали наживку сходу, будь то «мушки» или белые «короеды». Они так активно ловились, как будто хотели удивить рыболовов, что здесь их тьма-тьмущая. В принципе так и было. Разной рыбы в Амгуни много. Но прямо скажу, что ужение хариусов и ленков на быстрых реках не для меня. Я люблю озёра, спокойную воду, на глади которой после активного клёва, поплавок, как бы, засыпает, как маленький котёнок на коврике. Тогда можно немного отдохнуть, перекурить, перекусить…

Браконьеров за рыбаков не считаю. Скорее, это люди, переставшие ощущать внутри себя чувство, так называемого, предела. Острое желание быть в числе тех, кому, как бы, всё дозволено, в любом случае кончается трагично и не только для самых «особенных», но и зачастую для людей, которые их окружают.

Но это выбор тех, кто не в ладу с природой и существующими и действующими законами. Лично с моей стороны они никак не заслуживают доброго отношения к себе. Ну, да ладно. Никого и никогда не сужу, но своё мнение выражаю… Но кесарю – кесарево, богу – богово.

Сопровождала нас к берегу реки, как всегда, как обычно Диана. Собака то забегала вперёд, то отставала от нас. Вполне обычное поведение охотничьей собаки, которая должна охранять хозяина, всё видеть и знать, вовремя оповестить его о том, если рядом появиться зверь или незнакомый человек.

…У Амгуни нрав, как у капризной и непокладистой женщины. К ней особый подход нужен. Попробуй зайти в студёную воду – и ужас, как обожжёт тебя ледяной холод. Не порадуешься такой новизне, но привыкнуть ко всему можно. Конечно, я говорю о той Амгуни, которая протекает близ бамовского посёлка Ясный. Там она чиста и холодна. Уже там, ближе к тому месту, где она впадает в Амур, она гораздо шире, и течение у неё не такое стремительное. Да и любая река у в устье своём становится, как бы, мудрее.

Фельдшер Герман тихий, спокойный человек, не то, что медведя не обидит, даже пчелу лесную не тронет, обойдёт. Может быть, кто и не знает, какой он… Настоящий медицинский работник. Доброе сердце у него в груди бьётся. Но оно энергичное, можно сказать, способное лёд растопить в пасмурных и холодных душах.

– Вон, видишь, сопка? – спросил он. – Нет, не та, что вдалеке, а самая ближняя.

– Вижу. Ну, и что?

– Я иногда там со своей Дианой зайцев гоняю, а чаще всего просто брожу. Места здесь несравненные.

Над головой пролетела маленькая совка, слепо задевая крыльями за широкие ворсистые листья орешника. Так низко она дала вираж над нашими головами, что, казалось, махни удилищем – и собьёшь её. Но только ведь незачем так поступать.

Эта птица не представляет для человека никакой опасности, и у неё свой путь, свои дела.

– Сова – к удаче, – заверил Герман, – а значит, хариусов наловим предостаточно.

Или он хотел, чтобы улов был богатым, или так складно… сфантазировал насчёт нашей предстоящей удачи. Не важно, мне, почему-то, верилось, или хотелось верить в то, что так и будет. Иногда Диана бежала и рядом с тропой, порой слышался лёгкий шелест травы, которую лайка задевала своими боками и головой.

Относительная приветливость, дружелюбность Дианы по отношению ко мне была, прежде всего, продиктована необходимостью. Собаке было приказано относиться ко мне, как к своему, и она строго и неукоснительно следовала распоряжениям хозяина. Правда, иногда казалось, что эта молодая собака, всё же, относится ко мне с некоторым недоверием. Но тут и каждого животного, как и у человека, имеются свои неповторимые особенности характера.

У изгиба реки тропа заметно сузилась, местами разделялась на несколько мелких. Я ускорил шаг, переходя на одну из них, и так оказался впереди Германа. Достал сигареты, собрался закурить, одновременно шагая вперёд, но от неожиданности выронил спичечный короб из рук. Оскалив зубы, Диана оказалась на моём пути. Она угрожающе шла прямо на меня.

– Ну, уж дудки! – возмутился я.– Ни перед одной собакой я не робел, и перед тобой не собираюсь!

Я двинулся прямо на неё. Она резко выбежала вперёд. Замерла на месте, поднимая нос кверху.

Потом начала беспорядочно крутиться на небольшом свободном от мелких деревьев и кустарника пространстве, словно исполняла какай-то загадочный, неведомый мне танец. Продолжала делать и носом круги по воздуху своим влажным носом.

– Диана! – крикнул её хозяин, прилично отставший от меня и от лайки, – Диана, ко мне!

Но в этот момент чьё-то длинное и худое тело распласталось на спине у собаки. Рысь! Скорее, от страха, от неожиданности я бросился на выручку Диане. Но не успел. Короткая схватка собаки и большой дикой кошки длилось несколько секунд. Рысь, волоча за собой окровавленную заднюю лапу, метнулась. Тело собаки, импульсивно подрагивая мышцами, зарылось в шустую траву, словно старалось слиться воедино с землёй.

Склонившись над умирающей Дианой, Герман осторожно разгребал руками окровавленную собачью шерсть, разглядывая смертельную рану. Тщетно… Рысь успела перегрызть собаке горло. Лайка была мертва.

Так собака спасла меня от гибели, от неприятной встречи с таёжной кошкой, беспощадной, ловкой и проворной. Рысь во время прыжка с дерева на будущую жертву способна менять траекторию своего движения в полёте. Она опасна даже в то время, когда лежит на спине, ибо задними лапами способна распороть живот животного или человека, напавшего на неё.

А всё произошло предельно просто. Почувствовав запах зверя, который уже видел меня, одинокого путника в глухом месте, Диана приняла неотвратимый удар на себя. Собака явно чувствовала свою смерть. Но возможно, что рысь охотилась не на меня, а на собаку. Ведь такая дикая кошка, как любой другой хищный зверь на человека нападает редко, опасается его.

Но это уже было не столь важно. Случилась беда, трагедия, из-за которой Герман потерял верного друга.

Мы завалили тело Дианы сухим валежником, в небольшой ямине, находящейся далеко от тропы. Мы надёжно укрыли его лишайником и тяжёлым дёрном, причём, так, чтобы зверьё не могло разорить могилу. Правда, конечно же, медведю всё под силу. Он ведь без особого труда разрывает человеческие могилы на кладбищах и достаёт из них трупы. Герман поклялся отомстить за смерть друга, выследить эту рысь. А если он сказал, то обязательно сделает.

Он пока даже ещё до конца не осознавал, что вернётся домой без Дианы. Понятно, что рыбалка наша не состоялась, не было никакого настроения. Неудачный, жестокий… день