Go to audiobook
– Как обычно, бредишь, Денис Харитонович. Какая Россия? Нет такой страны, и никто у нас о ней никогда не слышал. Я сразу поняла, что ты – сумасшедший.
– Почему ты так решила?
– Да потому, что бормочешь постоянно: «Это сон! Это сон!». А ты ведь всегда жил и живёшь в стране Разгуляндия.
– Но это же полный абсурд!
Она села на старое пошарканное кресло и внимательно посмотрела на Друкова. Настойчиво недоумевала над тем, что за дурак ей встретился вчера возле «чернозёмной трубы». Почему она притащила его в свою квартиру? Наверное, потому, что он чем-то похож на её третьего покойного мужа. Пожалела бедолагу. Да и, кроме того, он со значком Лауреата, значит, всяко и разно, встречался с Задорным Теннисистом, величайшим из самых великих существ и явлений всех времён и народов.
Женщина с белым лицом и такими же глазами терпеливо объяснила Денису, где он находится. На окраине столицы Труба. Его, почему-то, принесли сюда на носилках нищие. При этом они пели весёлые песни и кричали «ура». Почему? Ах, да! Она вспомнила. Ведь вчера же был всеобщий народный праздник – День гречневой каши. Задорный Теннисист по этой причине и встречался со своим народом, точнее, с детьми трубопроводов.
– Ты, наверное, даже не помнишь моего имени, Друков? – задала она Денису уместный вопрос. – Помнишь или нет?
– Не помню, – честно признался скульптор, – и, вообще, я ничего не помню. У меня, видимо, жуткая амнезия.
– Запомни, блаженный мужик! Меня звать Батыга. Если коротко, то Бота.
– Чертовщина какая-то! Ну, если уж ты меня пригласила к себе женщина без зрачков и нормальных глаз, давай уж приляжем! Займёмся сексом, что ли. Снимай с себя эту прозрачную синюю одежонку! Она в таком деле ни к чему.
– Я своими белыми глазами вижу гораздо больше, чем ты, душевно больной человек. Ну и чудо навязалось на мою голову!
Но дальше спорить с ним Батыга не стала. Разделась и легла на широкий и видавший виды диван. Он поступил точно так же, разделся догола. Может быть, здоровый секс или самая примитивная эротика, в конце концов, поможет ему хоть что-то вспомнить.
Ему нравилось то, что Батыга его совершенно не стеснялась, и Денис тоже не испытывал смущения. В нём вспыхнуло ярким огнём желание обладать ей. Но больше всего он думал сейчас о том ему найти дорогу домой. Он не собирался надолго оставаться в этом неухоженном логове У него есть уютная, обустроенная квартира и мастерская почти в самом центре Москвы. Он не сомневался, что находится в России, а не в какой-то там Разгуляндии, дикой стране абсурда и одновременно иной реальности.
Вся эта несуразица непонятным образом возникла из его же собственных жутких снов. Не больше и не меньше. Поэтому он немного успокоился. Ну, подзабыл кое-что. С кем не бывает. Дела житейские. Потом всё вспомнится. Просто надо будет в дальнейшем поменьше работать, и память вернётся.
Привычным движением руки Друков начал искать между ног Батыги то самое сокровенное «вместилище», в которое он незамедлительно собирался окунуться одной из частей своего тела. Но долгий поиск положительных результатов не дал. Ваятель не обнаружил никаких углублений и даже их жалкого подобия.
Обиженная Батыга резво вскочила на ноги и сурово констатировала:
– Ты совершенно больной на голову, Друков! Ты даже не заметил, что я и говорю с тобой, не раскрывая рта.
– Да. Говоришь сквозь зубы… Обратил внимание.
– Дерьмовый ты скульптор! На моём теле не имеется того, что ты ищешь.
– Но почему?! – Друков тоже вскочил на ноги, держа левой рукой свой внезапно обмякший эротический «инструмент». – Почему этого у тебя нет?
– Потому, дурашка, – уже почти нежно и спокойно пояснила Батыга, – что я не человек, а гипсовая статуя. Ты же ведь скульптор, а не хрен с горы! Должен был сразу обратить на такие мои особенности… организма внимание.
Руки его затряслись. Ну, ничего себе! Он в гостях у статуи, причём, у той, которую создавал не он, а какой-то… бездарь. Друков начал судорожно одеваться, с большим трудом соображая, как это, в каком порядке следует делать. К своему горькому сожалению, Денис Харитонович начал помаленьку осознавать, что он, возможно, на самом деле, попал в страну полного абсурда, проснулся совсем не там, где должен был это сделать.
Гипсовая женщина посочувствовала ему:
– Ты – странный мужчина, не от мира сего.
– Я из России, Батыга!
– К тому же ещё и сумасшедший. А я привела тебя в свою квартиру потому, что пожалела. Тебе очень холодно было, тебя трясло и знобило, как крокодила на плывущей льдине.
– Меня и сейчас трясёт. Что же мне теперь делать?
– Если тебе не трудно, Денис, вынеси на улицу мусор. Там, за углом, стоят зелёные контейнеры, Ты их сразу увидишь.
– А что потом?
– Потом вернёшься, и будем вместе думать, как и чем тебя лечить. Может быть, я тебе что-нибудь спою или исполню танец живота.
– У вас здесь, в Разгуляндии, все люди, что ли, гипсовые и каменные, Батыга?
– Ты совсем рехнулся! Таких обаятельных и особенных женщин, как я, единицы. Но имеются всякие. К примеру, ползающие и даже летающие.
– Я попал в круг полного и жестокого абсурда, – он прошёл на кухню, взял два больших полиэтиленовых пакета с мусором. – Самоё страшное заключается в том, что этот круг никак не размыкается.
– Ничего страшного. Просто на какое-то время у тебя мозги в голове склеились, и пока они никак не размыкаются. Ну, чего ты застыл у двери с пакетами, наполненными мусором? Или ждёшь, что я приветливо помашу тебе вслед батистовым платочком?
Надев на ноги туфли, постояв ещё немного у двери, он вспомнил одно из последних своих трехстиший. Не просто вспомнил, но прочитал его вслух:
– Не удивляйся явленьям,
которых не можешь понять.
Мудрости маска пусть на лице расцветёт.
Батыга, покачав гипсовой головой, окончательно и бесповоротно решила, что перед ней сумасшедший. Если уж собрался вынести из квартиры мусор, то зачем нести околесицу и вздор?
– Пока ты ходишь, – пообещала ему Батыга, – я приготовлю для тебе немного каши из гречневой крупы или даже суп из еловых опилок.
С нескрываемой грустью он глянул на свою случайную и странную подругу и вышел за дверь. Лифт не работал, но квартира Батыги находилась на третьем этаже, и это было не так уж и плохо.
Денис вышел во двор, категорически не радуясь раннему летнему утру. Так он поступал в знак протеста против дикой и несуразной действительности мира, в котором оказался.
Не успел он свернуть за угол, как увидел, что над восемнадцатиэтажным зданием, из подъёзда которого он только что вышел, склонилась огромная бронзовая фигура Задорного Теннисиста. Как же он быстро и заметно подрос Игнат Игнатьевич, точнее, скульптура, изображающая его! Когда только она успела увеличиться? Впрочем, нечему тут удивляться. Может быть, Задорный Теннисист находился везде и всюду, причём, в разных видах и размерах. Ведь если Разгуляндия – страна абсурда, то в ней возможно всё.
Огромная бронзовая фигура Клюкина с квадратной головой в одной руке держала теннисную ракетку в другой – бутылку с водкой. Коме того, она громовым голосом пела: «На Муромской дорожке стояли три сосны…».
– Я доберусь до тебя, Друков! – зарычала статуя, увидев скульптора, и с силой ударила ракеткой по крыше высотного дома. – Я оторву тебе голову, мерзкий болтун и подлый экстремист!
Поспешно и своевременно Денис Харитонович спрятался среди густых кустов акации. К счастью, бронзовый великан его не искать не стал, перенёс эту процедуру на потом. А дом, по которому пришёлся удар ракеткой, на глазах начал разрушаться, превращаясь в пыль. На землю с воплями падали люди и самые разные и невероятные существа. Вряд ли, кто-нибудь из них остался жив.
«Кто же мне теперь сварит суп из еловых опилок? – с грустью подумал Друков. – Жаль, что теперь мне некуда возвращаться». Конечно, Денис Харитонович немного обиделся на Задорного Теннисиста. Ведь он лично вручил Друкову премию, но, почему-то, после её вручения почти сразу же возмутился. Ведь на площади, в микрофон, за трибуной Денис правильные слова сказал. А тут статуя самого уважаемого господина в стране обозвала его экстремистом, да не простым, а подлым. Неприятное определение сущности и личности Друкова.
Невдалеке скульптор увидел на огромной куче книг седую старуху в лохмотьях, с худым, морщинистым и жёлтым лицом. На коленях у неё лежала толстая раскрытая тетрадь, она, делая короткие перерывы, что-то в ней писала.
– Извините, бабушка, за беспокойство! – Друков слегка поклонился старухе. – Вы не подскажете, где здесь, просто говоря, помойка?
– Весь микрорайон со вчерашнего дня объявлен помойкой, – пояснила она, – и она с каждой минутой становится всё больше и больше. А там, где расположены старые трубопроводы, по которым уже нечего качать и переправлять за границу, огромные свалки. Прекрасная страна!
– А что же здесь?
– Здесь, чужестранец, народная библиотека имени Задорного Теннисиста. Сюда люди и дети трубопроводов несут книги. Ведь их запрещено сжигать, выбрасывать и превращать в туалетную бумагу.
Она тут же любезно пояснила, что на пустырях и на месте разрушенных жилых зданий, корпусов заводов, фабрик и прочих строений стихийно организуются такие вот… народные библиотеки.
Но старуха сразу же, не откладывая важное сообщение в долгий ящик, пояснила Друкову, что она – не библиотекарь, а известный в Разгуляндии доктор философских наук Нона Минадровна Коромысло, автор монографии, которая называется кратко и просто: «Диктатура научного и практического демократизма как единственная и прогрессивная форма человеческого существования».
Не вникая в суть такого замысловатого названия научного труда и, конечно же, книги, Друков поставил оба пакета с мусором у ног и широко улыбнулся. Он не намерен был удивляться всему происходящему, а казаться мудрым при необходимости умел. Денис Харитонович – творческий человек, скульптор, значит, в какой-то степени и актёр.
Он взял в правую руку один из пакетов с мусором и швырнул в сторону проходящей мимо колонны танков. Раздался мощный взрыв – и головная боевая машина, разлетевшись на крупные фрагменты, загорелась. Из развалившейся танковой башни на четвереньках выполз генерал с букетом роз под мышкой, встал на ноги и строевым шагом направился к груде книг, где вели непринуждённую беседу Друков и Коромысло.
На генерале дымились и частично горели комбинезон и шлем, но военный начальник был внешне и, наверное, внутренне бодр и улыбался.
Подойдя к Друкову, он вручил ему цветы. Потом достал из кармана Орден Задорного Теннисиста Третей степени, прикрутил его к лацкану пиджака Дениса.
– Разрешите следовать колонне в район международных танковых учений! – громогласно сказал генерал. – Слава Задорному Теннисисту!
– Следуйте! – порекомендовал Друков. – Вечная слава!
Уцелевшие танки без промедления продолжили движение, генерал резкими прыжками бросился их догонять.
– Они все из фанеры, – пояснила старуха-философ, – и танки, и солдаты. Так удобней. А букет роз давай сюда! Я сегодня же сделаю из цветочных лепестков прекрасный салат. Конечно же, я добавлю в него еловых опилок. Но сейчас, уважаемый Кавалер Ордена Задорного Теннисиста, я тебе подробно расскажу о некоторых книгах нашей народной библиотеки. Знания не бывают лишними.
Друкову ничего не оставалось делать, как присесть на кучу книг и слушать, слушать, слушать… Груды литературных произведений о прогрессивном мышлении Игната Игнатьевича Клюкина, о храбрых полицейских, о воинах специальных подразделений, о процветающих во всех отношениях господах и дамах, исторические экскурсы во времена событий, которых не было; весьма и весьма гипертрофированные образы исторических деятелей, зачастую искажённые и обгаженные с ног до головы… Без основания, просто так.
Фантастические произведения – беспредметные и на общедоступную тему, сотворённые, скорей всего, людьми, не имеющими никакого представления о каком-либо языке, культурологии, нормах условной морали, определённых традициях. Наверное, «втихушку» у несостоявшихся читателей сложилось устойчивое впечатление, что ко всему этому приложил руку пьяный в дрезину сторож заброшенной силосной башни и… нафантазировал. Он же всё и редактировал. Тут уж ему, явно, ничего не советовал ни Задорный Теннисист, ни его мощное окружение.
Иной раз и круглые дураки на службе авторитета используются пусть и втёмную самыми уважаемыми иностранными господами и дамами, но умело. Короче говоря, чем хуже, тем лучше.
Так думал Денис Харитонович, ибо по-другому не думалось. Многие тома продуманного и наспех собранного бреда, в котором ясно и чётко написано, что «мало кто знает», но скоро всем конец. Отравлена пища, вода, воздух и т. д. А к Земле летят кометы, близятся наводнения, ураганы, землетрясения… Если человека сегодня не изжарят солнечные лучи, то завтра, непременно, сожрут ядовитые мухи. Поэтому всем следует сидеть на заднице ровно и не позволять себе мыслить, тем более, вслух рассуждать о том, что реально происходит.
От разного откровений и предсказаний, сделанных организованной группой учёных недоумков, люди «впадают в шок». Ну, правильно, они радуются уже тому, что пока ещё живы на этой «плоской» планете. Им некогда задуматься о том, что над ними… творят «сложные» господа и дамы. И подобных демократов-писарчуков не так уж и мало, но вот они-то, как раз, находятся под присмотром постоянно пьяного Задорного Теннисиста и его компании. Абсолютная свобода слова, но в строгих рамках и с учётом интересов и наставительных рекомендаций «сложных» людей.
– Имеется тут хоть одна книга о том, как живётся детям трубопроводов? Неважно, какая, документальная или художественная, – скептическое выражение лица скульптора, явно, пришлось не по нраву Ноне Минандровне. – Что-нибудь об этих людях написано, об их жизнях, проблемах?
– Мы пишем о достойных людях, а не о голи перекатной! Да и пошел ты отсюда, идиот! – прорычала госпожа Коромысло. – Ты плохо закончишь свою жизнь в замечательной стране Разгуляндия!
– Какая, к чёрту, Разгуляндия! Я родом, духом и телом, из России! Это великая и прекрасная страна!
– Успокойся, странник! Я теперь просто вынуждена подарить тебе для постоянного чтения свою известную и очень популярную книгу-монографию. Она тебя многому научит и частично излечит. Какая там ещё Россия? Что ты мелешь? У тебя в голове сплошные сказки. Избавляйся от них!
Старуха с большим трудом вытянула огромную книгу собственного сочинения, да, ту самую, о диктатуре научного и практического демократизма, написанную лично ей, то есть собственноручно. Будущий благодарный читатель Другов даже представить себе не мог, как он её понесёт, такую тяжесть. Да ведь он и толком-то не знал, куда идти. Ведь это не Россия, а Разгуляндия. Предположительно, что он обитает в какой-то её точке, вроде, в каком-то посёлке, в частном доме… Но где?
Но пожилая и мудрая госпожа Коромысло взмахнула рукой – и внезапно перед ними появился высокий и крепкий красноволосый парень. Босой, с голым торсом, но в зелёных, драных шортах в бордовую полоску. Он держал крепкими сжатыми ладонями ручки тяжёлой металлической тачки с одним колесом. По выражению лица и мутным блуждающим глазам не трудно было понять, что этот симпатичный парень умственно отсталый… в третьем поколении.
– Совсем скоро все дети трубопроводов будут только такими, – пояснила старуха, – Для тяжёлой физической работы они сгодятся. Это Миня, он недоразвитый и, к тому же, глухонемой. Но когда требуется, он может и заговорить, причём, очень громко и внятно.
Миня погрузил тяжёлую книгу о важности диктатуры научного и практического демократизма, разумеется, уже с автографом, в тележку. Это означало, что безумный и улыбающийся, как иностранец, парень будет сопровождать скульптора Друкова с ценным грузом до самого его дома. Такоё обстоятельство не очень-то порадовало ваятеля.
– Если будешь обижать Миню, Денис Харитонович, – предупредила скульптора старуха Коромысло, – то мальчонка тебе шею сломает. Он тут большой… специалист. В этом плане о нём многие хорошо отзываются. Но тех, которых уже зарыли, ничего не говорят.
Миня, в знак согласия, весело и задорно гыгыкнул и ударил себя кулаком в грудь. Таким образом он подтвердил свои возможности и способности.
– Откуда ты, Нона Минандровна, знаешь моё имя и отчество? – изумился скульптор Друков. – Откуда?
– Откуда, откуда, – проворчала старуха. – От верблюда!
Из-за небольшого деревянного киоска вышел верблюд в фуражке полицейского с кокардой и, сплюнув пока в сторону, подтвердил:
– Да. Это я ей сообщил. От службы не отлыниваю. Всех, кого положено, снабжаю необходимой информацией.
– Вам не надоело жить, как скотам, в нелепой и жуткой стране Разгуляндия? – спросил сразу всю компанию скульптор. – Вам такое положение дел не опротивело?
– Нет! – за всех ответил глухонемой Миня. – Гы-гы-гы!
Верблюд гордо и даже торжественно удалился, а старуха Коромысло, взмахнув костлявыми руками, взмыла в воздух.
Вот, как раз, пришло время бросить ей вслед второй пакет с мусором. Ведь в некоторой степени Друкова разозлила мерзкая старуха со своими теориями и нравоучениями. Но не успел Денис Харитонович этого сделать, давно уже след госпожи Коромысло простыл. Впрочем, в воздушном пространстве летающая женщина, вряд ли, могла наследить. Неприятные запахи не в счёт.
Но он, всё равно, швырнул пакет в ту сторону, в которую в своём полёте направилась Нона Минандровна. Никакого взрыва не последовало. Но в том месте, куда упал пакет, из-под земли забил мощный фонтан, состоящий из чёрно-бурой влаги, поднимаясь всё выше и выше. Разумеется, нефть.
Стремительно с небесных высот спустились в район новой добычи «чёрного золота» несколько вертолётов. Из них вышли тучные господа и дамы. Самый главный и довольно солидный на вид господин, в чёрных лакированных штиблетах, такого же цвета цилиндре, в узких штанах и фраке извлёк из широкого бокового кармана верхней одежды смартфон. Приложил его к уху и начал в «трубу» что-то грозное и неразборчивое кричать.
Через несколько минут со всех сторон появилось великое множество нищих, самая различная техника и металлоконструкции… Началось строительство нефтяной вышки и одновременно… трубопровода.
Голодным и полуголым жителям страны самых разных возрастов, полов и национальностей надсмотрщики или мастера начали выдавать по большому куску чёрного хлеба. Своевременная пища, разумеется, была авансом за предстоящую ударную работу детей этих самых… трубопроводов. Но Дениске и Мине некогда было любоваться началом ударного труда здешнего нищего народа, у которого появилась возможность не умереть с голоду. Они отправились в путь.
Шли они долго среди великого множества самых разных трубопроводов. Миня – впереди с тележкой, в которой находился ценный груз, а Денис – без поклажи, но с окончательно больной головой. Без еды, без сна, без отдыха… Так решил Миня. Стоило только на короткое мгновение Друкову выразить гражданский протест, широко улыбающийся парень сразу же бил скульптора кулаком в челюсть, то есть давал ему возможность немного полежать и заодно передохнуть. А потом продолжался их долгий путь – в неизвестном направлении.
Вдоль обочин широкой дороги, по которой двигались Денис и Миня, слева и справа, в один ряд расположились нищие, обездоленные, ограбленные, обманутые – лишние люди. Они устроились на ящиках, на кучах тряпья, на корточках, на телах умирающих, отбывающих отсюда, скорей всего, в лучшие миры. Скорей всего, таковых были многие миллионы и даже гораздо больше, несколько миллиардов, если вести их подсчёт… во всемирном масштабе.
Что уж, потупив взоры, скрывать позор тамошней Планеты? Пора уже резать правду-матку, говорить прямо о том, что есть. Но ведь не Земля же сотворила Великое Зло, издеваясь над нелепыми понятиями и символами «братство», «равенство», «свобода». В данном направлении двуногие твари постарались, подсуетились… И в этом мире не просто погрязла Разгуляндия, но и вышла на «передовые» позиция, доведя свой народ до критического состояния.
Чего стоили одни только грабительские кредиты, которые не в состоянии были погасить не только нищие, дети трубопроводов, но и просто бедные и даже те, кто с большой натяжкой можно считать чем-то отдалённым похожим на средний класс.
Раздосадованный Друков не знал, как освободиться от постоянно весёлого и одновременно злого парня с тачкой, психически больного человека из самых нижних слоёв населения Разгуляндии, из этакой своеобразной касты Неприкасаемых.
Вроде, Друков даже по пути следования наблюдал, как кое-где оживают вампиры, палачи, воры, разбойники и прочая нечисть, из-под земли медленно, но уверенно на белый свет… выгребаются.
Денис Харитонович справедливо и на полном основании предполагал, что уже через сутки-двое такого их похода, он просто погибнет, перестанет существовать физически. Правда, Друков пошёл на хитрость, которая ему частично удалась. Он сказал, что уважаемая доктор философских наук госпожа Коромысло наставительно рекомендовала обязательно останавливаться в дороге, чтобы знакомится периодически с её замечательной книгой. А для того, чтобы это делать, необходимо что-то есть. Ведь мёртвый не сможет прочитать не единой строчки.
На какое-то время Миня задумался, чего раньше, по всей вероятности, с ним никогда не происходило, и решил, что Друков прав. Он тут же добыл в кустах можжевельника двух больших ящериц, которых они тут же с аппетитом съели без соли и хлеба. Денис Харитонович очень игриво погрозил пальцем своему сопровождающему и справедливо заметил, что Миня – никакой не глухонемой и не такой уж конченный недоумок, каким желает показаться.
Миня хотел было произвести левой рукой прямой короткий удар в челюсть господину скульптору, но внезапно передумал, широко улыбнулся и сказал: «Гы-гы-гы!». Наверное, находился в добром расположении духа.
Пришлось с помощью Мини достать огромный фолиант из тележки, приспособить его на штабеле из шпал, неизвестно откуда здесь взявшихся. Сразу же обратил внимание на первую страницу, которая открывалось обращением Задорнова Теннисиста, главным образом, к детям трубопроводов. Шрифт был очень мелким и убористым, что-либо прочитать почти не имелось возможности.
Даже зоркий Миня пожал плечами и широко улыбнулся. Невероятна была и глубина его оскала. Денису Харитоновичу показалось, что он увидел в желудке попутчика и провожатого почти пережёванные куски недавно съеденной ящерицы. По-прежнему в огромной книге можно было прочитать только сам заголовок: «Обращение его величества президента Разгуляндии к народу страны».
Но вдруг мелкие буквы, будто сигаретный пепел с лысины проходящего некурящего гражданина под балконами, стал сдувать лёгкий ветерок. На странице отчётливо появился жирный контурный рисунок: огромный кукиш.
– Понятно, – пробормотал Друков, – это только вступительная часть. Дальше всё будет ясно. Я в этом не сомневаюсь.
Действительно, вторая страница прояснила всё. На ней тоже красовался контурный рисунок, но наполненный более четким и определённым смыслом. Это был огромный мужской половой член, он тоже предназначался для детей трубопроводов и для тех, кто скоро должен будет пополнить их ряды. А дальше всё чередовалась: фига – пенис, кукиш – фаллос и всё в таком же духе, на всех почти восемнадцати тысячах страниц.
Но всё довольно просто читалось. Власть останется не в руках уже давным-давно уничтоженных профсоюзов, а в лапах различных партий, олигархических кланов, воров и разбойников, а так же иностранных проходимцев разных рангов и уровней. А нищим и тем, кто принципиально не считает себя таковыми, ловить нечего. Всё уже давным-давно разделено теоретиками и практиками, диктаторами от научного и практического демократизма на «простое» и «сложное». Последнее и, к тому же, немногочисленное процветало и процветать будет.
Вовремя и стремительно Друков понял самое главное: читать здесь нечего. А это означало, что в дальней и нелёгкой дороге больше не ожидается ни коротких отдыхов, ни завтраков, ни обедов, ни ужинов. Ведь не до такой же степени Миня несмышленый, чтобы ни понять простоты самой идеи диктатуры научного и практического демократизма.
Лукаво подмигнув Мине, Денис Харитонович собрал последние, ещё имеющиеся в его теле, физические силы, и приподнял над собой фолиант. С большим удовольствием и непомерным азартом скульптор опустил его на голову Мине. На несколько минут с помощью этого неожиданного действия Друкову удалось отключить своего попутчика.
Этого оказалось, вполне, достаточно для того, чтобы добить доверчивого и открытого душой Миню железнодорожной шпалой среднего размера.
Добрые и заботливые дети трубопроводов принесли из ближайшего посёлка, состоящего из землянок, штыковую лопату. Торжественно вручили её Друкову и с любопытством смотрели, как Денис выкапывал глубокую могилу для своего, можно сказать, недавнего друга, и навзрыд плакали вместе со скульптором. Но когда Друков им громогласно объявил, что денег у него в наличии не имеется, то дети трубопроводов сразу же повеселели и отобрали у Дениса Харитоновича лопату, а заодно и тачку.
С некоторым презрением, плюнув по паре раз в сторону ваятеля, они организованным отрядом и почти строевым шагом удалились прочь. Их было не так уж и много, по численности около мотострелкового взвода, почти тридцать человек, не считая ветхих стариков и старух, да и грудных детей.
Кстати, находясь на руках неспокойных мамаш, малыши тоже, как могли, так и ругались матом. Что ж, подрастут, и научатся многому. Талантливый народ, но порой чем-то озабоченный, терпеливо находящийся во внутреннем, молчаливом и мысленном протесте. Но внешне босоногие господа и дамы виду не подают, что чем-то не довольны…
Он сбросил тело Мини не в такую уж и глубокую яму, но, вполне, подходящую для того, чтобы дать возможность своему недавнему попутчику быть тщательно и успешно зарытым. Ничего страшного. Друкова никто и ни в чём не заподозрит. Да и было бы кого жалеть. Миня, всего лишь, один не из самых лучших и ярких детей трубопроводов. А он, Друков, всё-таки, представитель творческой интеллигенции.
К тому же, если смириться с тем, что он теперь житель Разгуляндии, то ведь и не простой, а с особенными заслугами перед новым отечеством: Лауреат государственной премии и Кавалер Ордена Задорного Теннисиста Третьей степени. За отсутствием лопаты, которую конфисковали вместе с тачкой дети трубопроводов, Денис Харитонович зарыл своего недавнего провожатого, вернее, попутчика руками. Работал ладонями быстро и сноровисто.
Вместо надгробной плиты на могильный холмик Друков с большим трудом, но водрузил огромный фолиант в кожаном переплёте. Кое-где её края присыпал землёй, без лопаты, с помощью ладоней и пальцев. Получилось красиво. Но только он это сделал, произвёл полезные и гуманные действия, как книга о диктатуре научного и практического демократизма на его глазах удлинилась и расширилась в несколько раз и стала мраморной плитой.
Даже и слова на ней большими золотыми буквами были выбиты: «Михаил Терентьевич Куровальсов, лидер национально-освободительного движения детей трубопроводов». Время рождения и смерти в краткой могильной информации не указывалось. Вместо них имелась лаконичная запись теми же, золотыми буквами: «Вечно живой». Ни больше, ни меньше.
Но память такого замечательного человека Денис Харитонович просто обязан был почтить. Он, конечно же, снял бы шляпу, но на его голове таковой не имелось. Поэтому он с почтением склонился над свежей могилой своего недавнего проводника и попутчика и ещё, оказывается, видного политического и общественного деятеля.
Стоял перед мраморной плитой, в печали склонив голову. Жаль, понятное дело, что из жизни совсем молодыми уходят такие замечательные люди. Но ведь иначе Друков поступить не мог, он просто вынужден был ликвидировать Миню. Ведь, именно, ему, Денису Харитоновичу стоило продолжать жить, причём, для того, чтобы создавать и создавать шедевры.
Вероятно, в знак благодарности, его добрые мысли оценил тот, кого только что зарыли, в поле, среди великого множества самых разных трубопроводов. Из могилы, из-под плиты вылезла пухлая и крепкая рука Мини. Конечно же, Друков на прощание её трепетно пожал.
Но настроение Денису Харитоновичу немного подпортила мерзкая старуха и одновременно обаятельная госпожа Коромысло, пролетающая над полем. Она нагло и громко крикнула с высоты птичьего и своего собственного полёта:
– Свободу не убьёшь! Да здравствует вечно живой и неповторимый ни в каких вариантах Михаил Терентьевич Куровальсов!
– Да, ты, старая ворона, определись политически! – Друков за словом в кармана не полез. – То ты с партией власти, то пытаешься обосноваться среди явной запрещённой оппозиции! Есть же системная… Если ты популизатор диких нелепостей, так вот и лижи чужие задницы!
Старуха, используя великие и невероятные возможности свободного полёта, стремительно опустила до колен свои панталоны и решила прицельно нагадить на голову скульптора, но, к счастью, промахнулась. То самое, мерзкое и вонючее, вещество шлёпнулось в стороне от основных происходящих событий.
Глядя с некоторой тоской на могильную плиту, Друков тут же экспромтом сочинил и прочитал трехстишье-эпитафию:
– Если зарыли тебя среди белого дня,
значит, спокойно лежи.
Ведь вечно живых не бывает.
– Но тут ты, Дениска, заблуждаешься, – это сказал страшного вида, мешковатый, с огромной зелёно-бурой рожей человек, пусть в помятом и рваном, но в костюме и при галстуке. – Куровальсов ведь и на самом деле вечно живой. Этого агента разных иностранных разведок и активного борца за свободу уже сотни раз убивали и закапывали, а он из-под земли выгребался и продолжал пакостить нормальным людям.
На всякий случай Друков спрятался за ствол осины, растущей неподалеку. Он не сомневался, что от субъекта с мерзкой рожей, не с глазами, а с маленькими щелями вместо них, можно было ожидать чего угодно. Такой не только задушить может, но запросто сожрать живьём.
Тучный и жуткого вида, далеко уже не молодой, мужик присел на одну из шпал, торчащих из общего штабеля. Подобных уродцев никогда в своей жизни Друков не видел. Впрочем, нет. Знавал он одного господина, по внешности почти такого же, писателя-патриота Алексея Барханова. Но тот живёт, причём, безбедно там, в России, витиевато пишет и рассуждает о человеческой душе. Продолжает бредить, как и во времена существования СССР, но гораздо аккуратней, с оглядкой на существующую власть.
Таких господ и поныне там превеликое множество… От имени народа рассуждают о России, опираясь на условно дозволенные «ценности». При любой власти они чувствую себя, как рыба в воде.