Read the book: «Революционер»

© Мокроусов А., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Вступление

Пистолет, направленный мне в лицо, портил все впечатление от вечера.

Хотя не так. Человек, стоящий передо мной, был весь в целом отвратителен. Сальные волосы, низкий лоб, маленькие глазки и желтые зубы. Неопрятная мешковатая куртка, грязно-серые джинсы и стоптанные кроссовки. Пластиковые китайские часы на левой руке – и черный, отвратительно блестящий револьвер – в правой.

– Ваше Превосходительство, взгляните, будьте так любезны, на пистолет этого молодого человека, – я поворачиваюсь вправо к сидящему по соседству полковнику Никитаеву. – Иван Никитич, вы, как человек военный, можете отличить бутафорский револьвер от настоящего? А то я не знаю, мне рассмеяться или под стол лезть.

– Вы, Ваше Сиятельство, под столом? Занятно было бы взглянуть. – Полковник Никитаев ловко накручивает на палец серебряную цепочку, вынимает из жилетного кармашка монокль, вставляет его в правый глаз и обращается к стоящему перед нами мужчине: – Господин бандит, не могли бы вы убрать большой палец, мне барабан не видно. – И, словно извиняясь, обращается ко всем сидящим за столом: – Я сам огнестрельного оружия в руках уже лет пять не держал, боюсь обмануться…

Ужин был по-военному скромен и великолепен одновременно. Дам за столом не было, потому никаких салатов, десертов и вазочек с цветами. Стейки, печеная картошка, овощи с аппетитными следами мангальной решетки и деревянные перечные мельницы для тех, кого не обжег огненный кайенский соус. Сухое кубанское вино идеальной температуры, когда бокал еще покрывается росой, но аромат уже не скован холодом, ледяная питерская водка и пузатые бутылки черного гавайского рома. Официанты-корнеты, которых не видишь, но стоит твоему фужеру опустеть или салфетке упасть на пол – они тут же оказываются рядом. Такие же ненавязчивые блюзы вперемежку с оперными ариями, совершенно не мешающие тихо разговаривать, но стоит возникнуть паузе – и вот уже саксофон, губная гармошка или драматическое сопрано льются из умело спрятанных колонок.

Банкиры за ужином обсуждают искусство, художники говорят о деньгах.

За обеденным в большой столовой, а затем за карточным в курительной комнате столом общежития обсуждали все.

Легкая беседа ни о чем, когда собеседники примерно одинаково образованы, имеют схожий вес в купечестве, дворянстве или на госслужбе, но приятельствуют они совершенно не по работе, а так, от случая к случаю собираются за одним столом сначала вкусно поесть, потом азартно поиграть, при этом вспоминая смешные истории об общих знакомых или делясь последними придворными сплетнями.

– Я на днях приобрел на онлайн-аукционе нового повара, француза, между прочим, две звезды Мишлена, – князь Александр Сергеевич Малинин, известный гурман и удачливый картежник, крутит в тонких пальцах хрустальный, бордово искрящийся бокал и обводит взглядом всех присутствующих за большим игральным столом. – Так что жду вас, господа, у себя в Румянцеве в будущий четверг.

– Четверг – рыбный день, – ворчит старый промышленник герцог Август Кох, семья которого обрусела еще при прошлом императоре. – Я бы на вашем месте, Александр Сергеевич, импортных рабов не приобретал, наслышаны, знаете ли, как их сертифицируют. Наших, только наших крепостных. Я вот давеча на биржу труда прошение подал на водителя, – старому пятьдесят стукнуло, он на волю ушел, так мне таких справных мужичков на выбор прислали, что там ихнему Шумахеру. Хотя и до́роги, конечно, государевы люди, но зато – гарантия качества.

В этот момент большая дверь распахнулась, и в комнату ворвались трое. Все в темных куртках из турецкого кожзама, пузырящихся на коленях индийских джинсах и тряпичных вьетнамских кроссовках. Типичные городские обыватели, свободные граждане, коих сотни перемещаются по тротуарам любого российского города в любое время дня и ночи. Вот, кстати, вопрос достойный знатоков из «Что? Где? Когда?»: куда эти люди постоянно идут со своими неизменными пластиковыми пакетами и черными спортивными сумками? И что они в них носят? Большинство из них не имеют постоянной работы, ибо для таких свободных граждан любой наем – это путь к рабству. Да и пожелай они трудоустроиться, конкурировать с обученными государевыми крепостными им было бы сложно. А в купечество идти они боятся, потому как купец, он головой за свое дело отвечает, легче, а главное – спокойнее, поденщиком или на пособие…

Однако у зашедшей на огонек троицы в руках были отнюдь не сумки. Один размахивал дворянской дуэльной саблей, второй крутил казачью шашку, а у того, кто подошел ко мне, в руках был блестящий, словно измазанный жиром, револьвер. Его-то он мне в лицо и направил, чем испортил совершенно замечательный вечер.

– Мы, боевая ячейка освободительного движения, требуем немедленного подписания манифеста об отмене крепостного права, – держащий меня на прицеле молодой человек, а сейчас я смог разглядеть, что юноше никак не больше восемнадцати-девятнадцати лет, говорил нервно, словно выкашливая слова. – Вы, купцы и дворяне, довольно держали в рабстве рабочих и крестьян, пришло время свободы и равенства.

– Что-то я у вас, молодые люди, браслетов на руках не вижу. Вы, милостивый государь, игрушку свою спрячьте и вокруг оглянитесь. Может, вы у крепостных спросите, хотят ли они вашего манифеста, – Его Высокопревосходительство генерал Мусатов, наш сегодняшний радушный хозяин, вскинул левую руку и демонстративно потряс золотым браслетом крепостного. – Если вы, мой милый друг Жорж Дюруа, по молодости лет в крепостную влюбились или кто из родственников в кабалу продался, так вместо разбоя вам работать следует идти, я вижу, руки-ноги у вас есть, деньги на выкуп заработать за пару лет любой способен.

– А мне кажется, господа, что наши гости просто дверью ошиблись, – так же демонстративно откинув левый рукав, взялся за свой, крупной вязки, золотой крепостной браслет заместитель градоначальника – статский советник Семенов. – Вероятно, юноши увидали во дворе общежития высшего офицерского состава несколько роскошных «Байкалов», вот и решили, что на таких машинах исключительно царедворцы могут разъезжать.

Не подумайте, что за игровым столом собрались совершенно бесстрашные люди. Просто уж слишком часто в последнее время обыватели начали проводить всякие акции, митинги или пикеты за отмену крепостного права. Недели не бывает, чтобы управляющие какой-нибудь из моих фабрик или заводов не позвонили мне и не сообщили об очередном провокаторе, забравшемся в цеха или общежитие крепостных рабочих. Вот только спасать обычно приходилось самих агитаторов, которых, чего греха таить, живущие не самой богатой на развлечения жизнью рабочие с удовольствием поколачивали, а то и вовсе обмазывали вареньем из заводской столовой и, вываляв в пуху взрезанных подушек, отправляли восвояси. Даже оружие в руках наших гостей не вызывало острых эмоций. Убийств вне дуэльного поединка или банальных бытовых ссор не случалось на территории Российской империи уже лет десять, вероятность, что именно эти вот зеленые юноши откроют счет, очень и очень мала. Тем более пистолет. Огнестрельное оружие давно уже не используется даже полицией. Пистолеты, винтовки и автоматы есть лишь у отдельных частей жандармского корпуса и в армии, да и то они не покидают расположения воинских частей. Шансы на то, что смотрящий мне в лицо револьвер приобретен в магазине сувениров, стремятся к сотне процентов.

Тем временем двери вновь распахиваются, и в комнату врывается дюжина военных. Сноровисто размахивая, словно полицейскими дубинками, оставленными в ножнах шашками, юнкера бегут к троице молодых боевиков.

Я – свободный гражданин, купец граф Арсений Булгаков, мне двадцать восемь, я молод, силен и богат. Многие женщины, и это не только мои сотрудницы, считают меня не красавцем, но симпатичным. Моя внешность намекает на семейное благополучие минимум пары поколений. Это всегда заметно: запланированная беременность, перинатальный уход, педиатрия вместе с правильным питанием, ортодонт – мальчику и фитнес-инструктор – юноше.

Но при этом я, наверное, не очень умен. Ведь не зря говорят, что бояться может только тот, кто умеет предвидеть последствия. А я спокойно смотрю на масляно блестящее дуло и думаю не об опасности быть застреленным, а о планах на ближайшее время. Вечером у меня многообещающее свидание с новой знакомой, примой приехавшего на гастроли берлинского театра, а на завтра запланированы переговоры с индусами, после которых мой автомобильный завод «Ладога» выйдет на рынок Индийского Раджистана. И единственный волнующий меня вопрос сейчас – зайти ли мне с валета или все же скинуть девятку.

Хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах…

Глава первая

История всегда идет по спирали. Она не повторяется, а лишь рифмуется, становясь драмой в стихах.

Россия в двадцатом веке стала ярким примером гегелевского закона диалектики: все старое будет вытеснено чем-то новым, и все новое когда-то станет старым.

Летом 1914-го, после выстрела в Сараево, Россия вступилась за союзную Сербию и в коалиции с Великобританией и Францией выступила против Тройственного союза Германии, Австро-Венгрии и Италии.

Летом 1916-го, после успешного Брусиловского прорыва, Антанта уже готовилась к победе в войне, но и тут вмешались законы диалектики. Закон единства и борьбы противоположностей, а попросту – «нет добра без худа».

Успехи российских войск на поле боя активизировали работу германских эмиссаров внутри страны. Пуды золота меняли владельцев, расшитые шелковой нитью кожаные мешочки с драгоценными камнями переходили из рук в руки, имения и целые волости меняли собственников.

К февралю 1917-го оппозиция, обильно орошенная германскими деньгами, имела все шансы организовать переворот, свергнуть Его Величество императора Николая II и вывести Россию из войны, развалив Антанту.

Страна трещала по швам. И тогда император сделал то, что спасло государство.

23 февраля 1917 года Николай II вернул в Российскую империю крепостное право. Отныне на гражданскую государственную службу принимались лишь крепостные, не имеющие права собственности и всецело принадлежащие империи люди. Помимо запрета на имущество, крепостные лишались избирательного права, права на неприкосновенность частной жизни, свободы передвижения, выбора места жительства или гражданства. Но и частной собственностью они не стали. Единственным их владельцем было государство, Российская империя.

Первыми надели золотые крепостные браслеты сенаторы, за ними все свое имущество передали в казну и стали буквально «государевыми людьми» члены Госсовета и министры. Ненадолго от них отстали военные, которые также перешли в крепостничество. Свободными гражданами оставались обыватели, рабочие, крестьяне, купцы и дворянство. И хотя эти сословия формально были свободны, но от управления страной они были отстранены.

Начиная с 1918 года бесплатные высшее образование и медицину, гарантированные жилье и приличную пенсию после пятидесяти лет могли получить только те, кто подписал контракт с государством. Постепенно крепостные стали элитой в рабочем и чиновничьем классах, полностью вытеснили свободных граждан из армии и всех государственных структур. Пожелай свободный гражданин служить в каком-либо министерстве или в администрации, единственные вакантные места для него были бы позиции уборщика, шофера или повара. Иначе говоря, все управление государством, вся высококвалифицированная работа и служба в войсках стала прерогативой не имеющих собственности государевых людей.

Сотню лет спустя доля арендованных у государства крепостных рабочих на моих фабриках и заводах составляла больше трех четвертей. Я, разумеется, мог бы нанимать свободных людей, это даже стоило бы мне дешевле, но вот квалификация, ответственность и работоспособность людей государевых не идет ни в какое сравнение с вольнонаемным персоналом. Все равно что сравнивать театральный кружок при заводе с труппой Большого Императорского театра. После того как восемнадцатилетний подросток подписывал контракт с государством, за его спиной вставала целая машина государственного образования, здравоохранения и социального обеспечения.

И чтобы оставаться пользователями всех этих государственных благ после выхода на пенсию, крепостные должны очень стараться. И они стараются. Стараются, чтобы выйти на пенсию и стать свободными, состоятельными гражданами в пятьдесят. Потому и стоит их труд дороже свободного.

В том числе то, что мы никогда не экономили на персонале, позволило автозаводу «Ладога», семейному делу графов Булгаковых, занять почти десять процентов российского рынка легковых автомобилей, уступая лишь «Тойоте» из императорской Японии и «Генерал Моторз» из заокеанских Штатов. Вот только почетное третье место на внутреннем рынке «Ладога» заняла еще при моем покойном отце, графе Аркадии Дмитриевиче. А я в свои почти тридцать пока еще для семейного дела ничего знакового не сделал. Больше того, на пятки «Ладоге» наступает конкурент – «Байкал», неумолимо, год за годом отъедающий у нас по доле процента.

Почти мой ровесник, тридцатипятилетний Максим Поташов, вывел свой автомобильный завод «Байкал» на четвертое место с нуля за какие-то десять лет.

Потому и мысли о предстоящих переговорах с индусами занимали меня весь вечер, смазав впечатление от первого свидания с театральной примой. Разумеется, мысли о встрече с вайшьи – индийскими купцами – не помешали мне проводить даму до ее номера в «Метрополе».

– Арсений Аркадьевич, завтрак стынет.

Нет, когда-нибудь я обязательно уволю своего камердинера. Ведь есть же счастливчики, просыпающиеся по будильнику. Они могут отложить звонок на десять минут и досмотреть сон. Неужели я, не самый бедный купец империи, не могу себе этого позволить?

– Ваше Сиятельство, Арсений Аркадьевич, если вы пробежку пропустите, вы на меня потом весь день волком глядеть станете, у меня от этого изжога случится. Так что, будьте уж так любезны, вставайте. Пока холодок, пока машины газами воздух не изгадили…

Крепостного-воспитателя, с двумя высшими образованиями, медалями имперских соревнований по боксу и фехтованию, полиглота, свободно владеющего тремя европейскими и арабским языками, отец взял в аренду когда мне исполнилось четыре года. Пять лет назад Федор Степанович вышел на пенсию и получил вольную. Как ни уговаривали мы его остаться в доме, он все же ушел. Но спустя два года, в день похорон князя Аркадия Дмитриевича, Федор вернулся. Не говоря ни слова, он прошел в свою старую комнату и уже через десять минут взял на себя руководство арендованными поварами и лакеями, обслуживающими пришедших выразить соболезнования гостей.

Пробежка вокруг жилого комплекса, плавание и скакалка в спортивном зале первого этажа и, после некоторого внутреннего спора, возвращение в пентхаус на лифте. Когда-нибудь я точно поднимусь по лестнице. Когда-нибудь потом.

Пробежка, получасовой заплыв и зарядка вместе с контрастным душем после непродолжительного сна привели меня в чувство и разбудили аппетит. Улыбаясь, вхожу в столовую. В будни я живу в городской квартире, тратить пару часов ежедневно на поездки усадьба – офис – усадьба нерационально, кухня в моем пентхаусе, конечно, не сравнится со своей сестрой в загородном доме, но для завтрака русская печь и не требуется.

В столовую я вхожу бодрым и готовым к битвам. Знал бы я тогда, что готовность пригодится почти сразу же, моя улыбка была бы чуть менее радостной.

Нет ничего приятнее, чем испытывать утренний голод, подходя к накрытому столу. Овсяная каша с ягодами, омлет с ветчиной, пара блинов с медом. И чашка крепкого чая. Следующие двадцать минут будут лучшими в моей жизни. Но вы же помните, что я недавно говорил о планах?

Федор уже ждет у стола и любезно отодвигает мне кресло.

– Цветы, стандартный букет, вашей знакомой отправлены, на новую встречу мадам приглашать будете?

– К сожалению, театр сегодня уже покидает столицу, посмотри, пожалуйста, расписание гастролей, она говорила, следующим у них Стамбул, потом Афины, я бы в Грецию на вечер слетал, отправь через час второй букет с приглашением.

– Будет исполнено, Ваше сиятельство. Для встречи с делегацией Индийской торговой палаты забронирован зал в «Пушкине», меню я проверил, индийские гости будут довольны.

– Отлично. Проследи, чтобы из офиса после переговоров всю делегацию на «Ладогах» в ресторан отвезли, никаких микроавтобусов и уж тем более «Байкалов».

Откуда в России взялась традиция называть автозаводы именами озер, сейчас уже никто и не вспомнит. Может, от прадедушки российского автопрома – «Руссо-Балт»? Как обанкротился завод в 1919-м, так от названий морей и отказались, но вот поэтика воды в именах осталась. И если до коммерческих грузовых и пассажирских «Каспиев» и «Жигулей» мне дела нет, то вот с прямым конкурентом «Байкалом» я в «заклятой дружбе». Это самый молодой российский автозавод, но прыть, с которой он отбирает госзаказы и проникает на частный рынок, меня, признаться, пугает. Иногда мне кажется, что Максим Поташов, владелец компании, нашел на блошином рынке работающий магический шар и теперь с его помощью научился предвидеть сложности и находить перспективы.

От мыслей меня отвлекает камердинер. У Федора Степановича тренькает телефон, он смотрит на экран и взглядом просит разрешения ответить.

– Спасибо, я оценил ваш поступок, – послушав буквально пять секунд произносит мой камердинер. И тут же обращается ко мне: – Ваше Сиятельство, это консьерж, к нам идут жандармы. Трое, с оружием. На парковке две машины, гербовые, с сиренами.

Главной новостью сегодняшней новостной ленты стало рождение в Тульском зоопарке ежонка-альбиноса. Похоже, завтрашняя главная новость будет мрачнее, и в ней будет фигурировать мое имя.

В этот момент я впервые замечаю, что мой камердинер уже перешел ту черту, когда просто взрослый мужчина становится стариком. А ведь ему еще нет шестидесяти, отчего-то думаю я.

Моя семья имеет очень древние корни. Род графов Булгаковых всегда был одним из великих. Сестра моей прабабки даже вышла замуж за одного из великих князей, сложись история на птичий коготок иначе, род Булгаковых мог бы породниться с правящим императорским домом.

Когда в 1917-м дворянство было отстранено от государственных дел, мои предки ушли в купечество, или, как говорят наши западные соседи, «в бизнес».

После гибели отца три года назад я остался единственным наследником титула и владельцем всех производств. Разумеется, как дворянин и промышленник я часто сталкивался и даже вел дружбу с высшими чинами военного, гражданского и духовного сословия столицы, не раз я бывал на приемах в государственном доме столичного полицмейстера. А вот с его коллегами из жандармерии меня судьба как-то не сводила. До сегодняшнего дня. Неужели мои частные контакты с Индийской торгово-промышленной палатой так заинтересовали Императорскую Службу безопасности, что меня приглашают на встречу? Хотя… Две спецмашины, вооруженная троица жандармов, не похоже это на вежливое приглашение.

– Ваше Сиятельство желает скрыться? С тремя жандармами я, безусловно, справлюсь… – Федор смотрит на меня совершенно серьезным взглядом. А ведь он не шутит. Он и правда готов, не спрашивая деталей, вступить в драку с государевыми людьми, чтобы дать мне сбежать.

– Не говори ерунды, проводи господ в столовую и распорядись подать гостям завтрак.

Оказать радушный прием гостям я не смог. Я и сам даже не доел кашу. Через пять минут, как был в легких серых кроссовках, голубых домашних джинсах и белой толстовке, я спускался в лифте. При этом мой гардероб был обогащен малоприметным аксессуаром – стальным наручником, привязавшим мою правую руку к левой руке жандармского ротмистра. Может быть, прима берлинского театра – жена какого-нибудь кайзеровского министра, и те несколько часов, что я провел в ее люксе, оскорбили чьи-то чувства? В оправдание могу заявить, что прима была весьма довольна. Или для ее возможного супруга – это лишь отягчающий фактор?

От жилого комплекса на Большой Дмитровке до Бутырской тюрьмы на Новослободской наша пара «Байкалов» домчалась за пятнадцать минут. Пробок в столице по раннему времени еще не было, центр просыпается ближе к полудню. Интересно, отправить за мной конкурентные автомобили было чьей-то изысканной шуткой? Как бы то ни было, а отдел по работе с госкорпорациями в коммерческом департаменте «Ладоги» я точно взбодрю. Вот как только разберусь со своим арестом, так и взбодрю своих продажников, чтобы выбили «Байкалы» из государственных автопарков.

Кстати, по поводу ареста. Руководивший процессом майор ограничился лишь фразой о том, что я арестован, и советом проследовать с ними добровольно. Ни обвинений, ни каких-либо ордеров. Я не силен в полномочиях и процедурах жандармерии, возможно опричники и не подчиняются общим правилам, ведь висит у каждого на боку кобура, и это наверняка не полицейские шокеры. Как бы там ни было, оказывать физическое сопротивление я не стал и Федора от этого остерег. Даст бог, надолго я арестантом не останусь, вины за мной никакой нет, мой титул, семейные связи, а главное, оставшийся в квартире Федор очень скоро нажмут на нужные кнопки, и уже к вечеру я буду с извинениями отпущен домой. По крайней мере, спать я планирую в своей постели.

Однако даже самые радужные мысли о длительности моего пребывания в тюрьме оказались далеки от реальности. Я, бывало, больше на заправочной станции времени проводил, чем в «Бутырке».

Въехав в арку со стороны Новослободской и поплутав по узеньким переулкам, мы въехали во внутренний дворик, с трех сторон окруженный красными кирпичными стенами.

– Следуйте за мной, Ваше Сиятельство, – пригласил меня майор, а все еще пристегнутый ко мне ротмистр, вероятно, для поддержания слов начальника хитро вывернул мою правую руку за спину так, что отказаться от приглашения у меня не было ни малейшего шанса.

Таким вот порядком: поручик со связкой ключей, споро отворяющий перед нами решетчатые двери, следом майор, за ним я, согнутый в греческую литеру «гамма», и завершает процессию ротмистр, умело, словно кормилом или румпелем, направляющий меня в фарватер Его Высокоблагородия.

Знай об этом аресте профессора, преподающие юриспруденцию в моем родном Негосударственном Императорском Московском университете, в лекции по праву было бы введено новое понятие – «экспресс-отсидка».

Наш поезд промчался через нутро «Бутырки» транзитом, без единой остановки. Но не это натолкнуло меня на крайне интересную мысль, а то, как мы прошли через внутренности тюрьмы.

Я не охотник, но в высшем свете, среди дворянства эта мускулинная забава крайне популярна, потому хоть что-то об охоте я все же знаю. Например, то, что лисы – одни из самых умных животных в природе и одной из их способностей является умение запутывать следы, спасаясь от погони. Убегая от охотника, лиса может многократно пересекать свои собственные следы, делать круги, менять направления. Будучи скаутами, мы, дворянские подростки, ученики частных лицеев, даже, помнится, играли в «Охоту на лис»: бегали по подмосковным лесам с самодельными радиоприемниками и разыскивали «лис» – спрятанные наставниками радиопередатчики.

Будто спасающаяся от собак лисица, наша группа кружила по «Бутырке». У меня отличное чувство местности, потому уже на второй минуте я понял, что мы не просто переходим из одного крыла тюрьмы в другое, а именно что кружим, словно мы самураи из императорского Ниппона, для которых важен путь, а не адрес.

Сделав, по моим прикидкам, не менее трех кругов по мрачным внутренностям «Бутырки», через неприметную, высоко и противно скрипящую дверь наша группа вываливается в тенистый и пахнущий плесенью дворик. Вокруг совершенно казенные дома: судя по отсутствию балконов и убогой похожести занавесочек, это какие-то общежития или профучилища. Судя по запаху, суверенитет и неприкосновенность здешних мусорных контейнеров нарушается муниципальными службами не чаще одного раза в пару недель. Отличное место для того, чтобы зарубить арестанта при попытке к бегству…

Но когда с меня сняли наручник и все еще настойчиво, но уже вежливо пригласили сесть на пассажирское сиденье стоящего во дворе, в уголь затонированного автомобиля, тогда я уже понял, что все предыдущие полчаса были не чем иным, как подготовкой меня к встрече.

Значит, все-таки индусы. Значит, сейчас кто-то, привычный к обращению «Ваше Высокопревосходительство», станет рассказывать о важности соблюдения государственных интересов в работе с Раджистаном, а вот это вот путешествие будет как бы обратной стороной, альтернативой, которая станет реальностью, если я решусь поставить свои купеческие интересы выше государственных.

Сидя на кожаном диване автомобиля, везущего меня на встречу к неизвестной пока персоне, я планировал гневно рассмеяться ему в лицо, оскорбиться и даже, возможно, вызвать его на дуэль. Ведь допустить мысль, что граф Булгаков может поставить собственные интересы выше государственных, – оскорбление. И дуэльный кодекс вполне дозволяет дворянину вызвать на дуэль крепостного от пятого ранга.

Я смотрел на пролетающую за окном Москву и строил планы.

Ну вы же в курсе, как повеселить Бога?