Read the book: «Легенды, предания и были Тотемского уезда»

Автор приносит благодарность генеральному директору Соломбальского ЛДК Новикову Ивану Алексеевичу за помощь в издании книги

Как найти цветок папоротника

А старики теперь уже не те пошли… Ну что это за старики, если в детстве они были пионерами, потом «комсомолили» в своей деревне, а на пенсию из колхоза вышли уже закоренелыми коммунистами? О чем эти старики могут рассказать своим внукам? Как на собрания ходили да как на субботниках бревна с места на место перекладывали?

Мне же повезло. В детстве у меня была настоящая деревенская бабка, бабушка Ольга Парфентьевна, родом из сухонской деревни Ихалица… «Родилась я при Николашке, в малолетстве ела белые олашки, а как стал Сталин управлять, не стали и черного давать», – пела она частушку. На Сталина бабка Оля была обижена… Судьба ее сложилась неловко. В нашу деревню, в Фоминское, она вышла замуж, но мужа вскоре забрали на войну, где он и погиб. В голодные послевоенные годы бабка попала в тюрьму «за колоски», где на тяжелых принудительных работах повредила себе ногу…

Ольга Парфентьевна была мне не родная, просто ее взяли к нам в семью ухаживать за детьми. Сначала она выводила моего брата, потом сестру, ну а я был у нее уже третьим «внуком». Бабка часто вспоминала свою родину, тосковала, пела частушку: «Не пойду на Тиксну замуж, тамо мучники ядят. За любого, но на Сухону, там хоть чаем напоят!»

Моя бабушка Ольга Парфентьевна Блинова

Тиксна – это старинное название нашей волости, а при советской власти она стала Погореловским сельсоветом. Народ прежде у нас жил довольно справно, ели пироги-мучники (из белой муки) не только по большим праздникам, но люди были жадноваты (так казалось бабушке), поэтому Ольга Парфентьевна и вспоминала свою родную Ихалицу, где жили бедно, зато всех гостей поили чаем от души.

Вдобавок к частушке бабка любила рассказывать, что в Сухоне вода чистая, прозрачная, белая, но для самоваров обязательно привозили на лодках воду с другого берега, где напротив деревни в Сухону впадает река с таким же названием Ихалица, а вода в ней темная, болотная, красная, зато меньше чайной заварки надо (раньше чай дорогой был!), да и водичка ихалицкая вкуснее была…

Как-то раз осенью ко мне в школе подошла учительница ботаники Елена Михайловна и сказала: «Саша, поедешь в Тотьму на слет юннатов, будешь там выступать с докладом об опытах на пришкольном участке». Домой я вернулся с аккуратным блокнотом в кожаной обложке – их подарили всем участникам слета. Довольно долго я не мог решить, как мне использовать эту книжку: под черновик для решения домашних заданий – жалко. А потом решение пришло само по себе: нужно записывать старинные слова, обычаи, приметы и легенды – все то, что я слышал от бабки Оли и других деревенских старожилов!

Вот первое слово, записанное в блокноте: «Заговинье», и пояснение – «бывает 27 ноября, начало поста». Мне было интересно, что когда-то жизнь в деревне была другой: не знали люди ни электрического свету, ни телевизоров, ни строящихся рядом с Фоминкой газопровода «Сияние Севера» и асфальтированного шоссе, а крестьяне ходили в церковь, пахали землю на лошадях, не получали ежемесячно зарплату, как сейчас в совхозе…

Надо сказать, что бабка моя особой религиозностью не отличалась – в доме у нас уже никто не молился, иконы были убраны в подвал, но долгими зимними вечерами, когда в нашей избе собирались соседские старушки – Марья Ганичева, тетя Саша Секлетова – на «биседы», вся эта старая жизнь, доколхозная, дореволюционная, как бы оживала вновь. В разговорах упоминались всякие «покровы», «успенья», «благовещенья», и мне это тоже было интересно, ведь в школе про такое не говорили, да и в библиотеках книг на религиозные темы тогда не было… Позднее детское любопытство переросло в серьезное изучение вопросов церкви и религии в местной истории, но мой атеизм остался непоколебим.

Записи в юннатском блокноте я вел на местном, тотемском диалекте, со всеми его фонетическими и стилистическими особенностями, поэтому при публикации некоторых выдержек из него пришлось сделать «перевод с русского на русский», приблизить диалектные тексты к литературному языку. Однако все «изюминки» народной речи я постарался сохранить. Вот кое-что из рассказов бабушки Ольги Парфентьевны…

* * *

Раньше ходили в лес слушать кукушку. Надо было найти то дерево, где она сидит и кукует. Подойти к нему тихонько и, пока птица не слетела, вырубить одним ударом топора хорошую щепку. Чем толще окажется эта щепка, тем больше сметаны будет от коровьего молока. Щепку потом хозяин дома вставлял в щель на дворе, где стояла корова. Но за кукушкой надо было сходить до Ильина дня, после него она не кукует, у нее «рот зарастает»…

* * *

Нарбы – это шпонки у икон, у дверей, у столешницы. Нарбами доски скрепляли без гвоздей. У старинных икон нарбы должны быть обязательно. Позже это слово я нашел в «Словаре вологодских говоров», издаваемом учеными педуниверситета из Вологды. У В. И. Даля его почему-то нет.

* * *

Если коровы, возвращаясь с пастбища, несут во рту травинки, то это к похолоданию, к дождям. Кстати говоря, в действенности этой необычной народной приметы я потом убеждался неоднократно.

* * *

Часовня «Фролы и Лавры» в Фоминском была «обещанной». Строили ее сначала там, где нужно было деревне, но сруб несколько раз сгорал, а потом за ночь чудесно перенесся на другое место, в самую середку деревни. Пришлось часовню делать тут, где бог показал. В праздник Фрола (Флора) и Лавра из Спасо-Преображенской Тиксненской церкви, что стояла в двух верстах от Фоминского, за речкой Вопрой, устраивали крестный ход с иконами и крестами. В деревне же справляли молебны по скотным дворам, которые перед этим устилали ржаной соломой. Святые Фрол (Флор) и Лавр были покровителями домашней живности.

Когда я первый раз услышал этот рассказ от Ольги Парфентьевны, его сюжет показался мне очень интересным. Спустя какое-то время пришло разочарование… О переносах церквей или часовен старые люди твердят в любой тотемской волости. Предания эти не оригинальны, а создавались по общему шаблону церковными идеологами своего времени. Суть этих историй проста: не люди выбирают место под храм, а сам бог им указывает. «Рабам божьим» остается лишь подчиняться воле Всевышнего…

Кроме «переноса церквей», по религиозным правилам был создан еще ряд местных легенд, широко распространенных: о «подземных ходах» под храмами или монастырями, о «наказании большевиков, разрушавших церкви», и т. п. Все они настолько шаблонны, что в свою книгу я решил их не включать…

* * *

Гондины – сосновые дранки, из которых делают корзины. Сначала ищут в лесу мелкослойную сосну, ударяя обухом топора о комель (чем звончей, тем лучше). Дерево срубают, разделывают тут же в лесу на чурки, подсушивают и затем колют на гондины тяжелым кованым ножом – косарем. В словаре В. И. Даля имеются похожие слова «гонт, гонот, гонтина» в значении «лучина, дранка».

* * *

Андреевская ярмарка (бабка говорила «ярмонка») бывала на Погосте, около нашего волостного Тиксненского Преображения. К 30 ноября по старому стилю приезжали в Погорелово купцы и торговцы из Тотьмы, Вологды, из Архангельского города и скупали у тиксняков льняную куделю. Еще один товар из Тиксненской волости – замороженный творог. На «ярмонке» были и «красные ряды» с разным товаром, их ставили на поле за деревней Погост.

* * *

Раньше было много колдунов. Привораживали, отвораживали… Кто-то людям добро делал, а кто и зло. Чтобы спокойно умереть, колдуны должны были передать свои знания другому человеку, желательно сыну или дочери. Если этого не удавалось сделать, то передавали колдовство другими способами: на базаре продавали красивые игрушки или втыкали у тропинки красивый батог (палку). Кто у них эту вещь купит либо возьмет – сила колдовская к тому и перейдет. Одна старуха-колдунья в соседней деревне Тетеревиха никак не могла свое знание никому передать – ее на постели заели крысы…

* * *

На которой неделе после «Великого говинья» (поста) игла с елки на наст упадет, на такой же неделе после пасхи поедут в поле пахать. Если игла упадет из двух раз, то и пахать станут дважды, через непогоду. У нас на Тиксне по весне еще ходили смотреть на Святое озеро у деревни Семенково. Как только на нем последняя льдина растает, значит, можно землю пахать.

* * *

Уноредь значит «потом», куваднесь – «недавно», а ономнясь – «вчера».

* * *

В ночь на Иванов день надо идти в лес, найти большой папоротник, но чтобы нигде не было поблизости коровьих следов. Сесть под растение и ждать полуночи. В 12 часов мимо папоротника пойдут все целебные травы и сами будут говорить, какая от какой болезни. Последней пойдет трава «невидимка». Нужно скорее схватить ее и бежать домой, не оглядываясь назад. Если успеешь принести ее в избу до пения петухов, услышишь шум – и все, трава твоя. А если испугаешься и обернешься назад, трава из руки вылетит и больше тебе не покажется никогда…

Захочешь сделаться невидимым – положи эту траву под стельку в обувь и иди хоть куда, никто тебя не увидит. Только никому про нее говорить нельзя.

Раз в году папоротник цветет. Увидеть это удается редко какому человеку. Цветок у папоротника ярко-красный и в белую ночь светится. Кому этот цвет приведется найти и сорвать – будет ему в жизни и любовь самой красивой женщины, и счастье, и богатство…

* * *

Когда в лес шли по грибы или по ягоды и боялись медведя, то на шею привязывали мешочек с растолченным чесноком или порохом.

* * *

Если у кого-то в деревне терялась в лесу скотина, уходили на перекресток двух дорог, закапывали там свой нательный крест и приговаривали: «Чур, покажи мне скотину!» После этого отправлялись на поиски, надевая лапти на другую ногу.

* * *

В «великоденный четверг» на «страшной неделе» перед пасхой бегали босиком по твердому насту – у кого болели ноги. Умывались талой снеговой водой, чтобы летом комары и мошки не трогали. «Жали» и «косили» без серпа и косы, кто хотел, чтобы на сенокосе и жатве спина не болела. От зубной боли ходили на ближайшее болото грызть кору одинокой сосны. Еще в ствол этого дерева забивали осколки кремня, чтобы зубы были крепкие…

* * *

Христов посох – это трава такая, с небольшими синими колокольчиками. Из определителя я узнал ее научное название – колокольчик сборный. Траву собирали на лугах и клали на чердаке между тесом и стропилами – чтобы крышу не сдуло ветром во время сильной грозы. Если от грозы дом загорится – тушить надо молоком, водой не поможешь.

* * *

Веники в баню делали только из березы-чистки. Растет она на песчаных почвах. Листья у чистки небольшие, гладкие, а не шероховатые. Для определения их лизали языком. Перед Ивановым днем вечером ломали ветки у таких берез и вязали банный веник, да не простой: туда надо добавить разных трав – колокольчиков, купальниц, часиков-гвоздик, душистого колоска… Веник этот нужно бросить на ночь в траву, в росу. Потом им парятся в бане – помогало от многих болезней.

* * *

Если весной на снегу был толстый наст, то летом надо ждать много груздей в лесу. «Внучек по дедушку пришел» – говорили, когда в мае валил снег на свежую зеленую травку. Если много ягод рябины, осень будет мокрая, а зима теплая. Если в Благовещенье курочка воды не напьется из лужи, то на Егорья овечка травки не наестся (и наоборот).

* * *

В черных банях прежде парились так: заливали горячей водой овсяную солому и настоем «бздавали», плескали из ковша на каменку. Дух стоял очень приятный, хлебный…

* * *

Когда стригли ногти, их не выбрасывали куда ни попадя, а складывали в щели в половицах на полу или в бревнах деревенских изб. Детям в таких случаях говорили: «Ногти надо беречь, после смерти они пригодятся, надо будет ползти на высокую гору, кто в рай хочет попасть».

* * *

На реке Тиксне около Фоминского было две мельницы, да на Вопре, по другую сторону деревни, тоже две. На Вопре одну мельницу построил мужик Иван по прозвищу Кринка. У него на реке у плотины была построена избушка, там он и жил, когда осенями мололи муку. Как-то раз темной ночью услышал Иван тихое пенье на реке, вышел на запруду и увидел русалку (бабушка говорила мягко – «русавку»). Та сидела голая на камне и расчесывала зеленые волосы гребенкой. Мельник так испугался, что убежал, не разбирая дороги, в деревню. Со страху он заболел, стал сохнуть и вскоре умер, другие утверждают, что Кринку раскулачили в годы коллективизации и куда-то выслали, а Кринкину мельницу весной снесла вода во время ледохода.

Вопра впадает в Тиксну, и эти две реки огибают мою родную деревню с трех сторон. В детстве мы привязывали коньки с помощью веревочек и деревянных закруток к валенкам и катались по льду от Кринкиной мельницы круг всей деревни. Если лед был чистый, то колотушками-чекмарями били рыбу.

Предания про русалок тоже распространены широко, но, в отличие от церковных легенд, в разных деревнях и волостях наблюдается довольно значительное расхождение в сюжетах. Скажем, на Вожбале я слышал, что рыбаки, если ловили рыбу в мельничной запруде, первую рыбку всегда отпускали обратно в воду – русалке…

* * *

Однажды в подвале нашего дома я обнаружил старинную книгу. Бабка сказала мне, что это «евангелье», написанное церковнославянским языком. Книга мне не понравилась, больно уж заумно выглядел ее текст и как-то не по-русски… А бабушка сказала еще, что есть другая книга – Библия. В ней записаны пророчества, и многие из них уже сбываются: «Весь свет будет опутан железной проволокой. Будет гореть свет без огня. По небу станут летать стальные птицы. Люди будут гибнуть без войны. Людей на земле останется так мало, что двоим не встретиться. Конец света настанет, когда на царство сядет Мишка Меченый. В Библии этой описано все только до 2000 года, а то, что будет дальше – не сказано».

Представьте себе, какое впечатление произвели на меня эти слова Ольги Парфентьевны в 70-х годах прошлого века! Было мне лет 11–12. Опять же спустя какое-то время я узнал, что в настоящей Библии ни о чем подобном не говорится, а этот своеобразный народный апокалипсис в старину имел широкое хождение как в крестьянской, так и в мещанской среде. Бабка мне говорила, что эти пророчества она в юности вычитала в какой-то рукописной книге, однако все мои поиски данного текста в старинных книгах так ни к чему и не привели…

* * *

Конечно же, здесь я предложил читателям не все записи из юннатского альбома. Всего их (разных по объему) более двухсот. Значительная часть примет и сюжетов уже давно опубликована в научной и краеведческой литературе, поэтому повторяться я не буду. В то же время часть записанных мной от Ольги Парфентьевны легенд и преданий, наиболее полных и интересных, будут даны ниже в виде отдельных глав этой книги.

В дальнейшем я старался фиксировать для себя любые маломальские сюжеты народных легенд и преданий на территории уже всего Тотемского района, а где-то, при возможности, и чуть шире – в пределах границ старого уезда. Значительная часть глав моей новой книги ранее публиковалась в районных и областных газетах и журналах и вызывала одобрительные отзывы читателей.

Отношение к легендам и преданиям старины глубокой у разных исследователей разное. Кто-то склонен верить любому слову «народной мудрости», а кто-то считает легенды такими же фантазиями, как и сказки. Скорее всего, при объективном подходе к сюжетам легенд и преданий в них можно выделить какое-то рациональное зерно, помещенное в мифологическую кожуру. Где-то я постарался отделить «зерна от плевел» и даю научный комментарий к сюжету легенды, а где-то оставил все как есть, на суд читателей.

Возможно, кто-то заметит отсутствие в моей книге сюжетов самых известных тотемских легенд и преданий. Сделано это умышленно, ведь большинство из них уже навязли в зубах и по-настоящему изнасилованы не одним поколением краеведов и родинолюбов. Если я видел, что ничего нового тут сказать не могу, то оставлял это предание за рамками данной книги. Необходимо признать и тот факт, что огромное количество народных легенд до сих пор в литературу введены не были – и в этом главная задача моей книги. Потребность в мифах своего края, в мифологизации истории своей малой родины сейчас большая. В цивилизованных районах мира эти процессы – уже давно пройденный этап, а вот у нас на задворках, на окраине, в дремучей тайге мы еще только-только дорастаем до вершин обобщения и осмысления прошлого.

В заключение хочу обратить внимание на то, что легенды и предания в книге выстроены по группам основных сюжетов и тем: вначале «о чуди», затем – «о следах язычества», «о православных святых», «о происхождении названий рек и деревень», «о разбойниках» и в завершение – «о кладах».

После знакомства с книгой внимательный читатель может заметить в оформлении текстов некое присутствие духа любимого мной латиноамериканского писателя Жоржи Амаду, известного как раз всеобщей мифологизацией своей малой родины. В чем же конкретно проявляется «амадизация» моих «Легенд, преданий и былей Тотемского уезда», я сейчас не скажу… Пускай это будет своеобразной легендой данной книги.

На Шахто-Печеньге чудь в землю ушла!

Березовые и осиновые перелески скрывают сейчас место действия этого предания. Спроси в наши дни жителей Тотемского района: «Где находится Шахто-Печеньга?» – мало кто ответит правильно. Разве что пожилые люди вспомнят, как еще в сталинские времена был такой Шахто-Печенгский лесопункт, а его поселок самого что ни на есть барачного типа стоял на речке Войманге, в глухом лесу между старожильческими деревнями Доможирово и Осовая. Местечко это издавна именовалось в народе еще и Пустынью, в память о бывшем здесь в старину монастыре.

К лесопункту с севера подходило несколько временных дорог-ледянок, по которым в студеное время года возили на лошадях бревна с делянок на реках Большой, Малый и Кривой Сомбал. С Шахто-Печеньгой было связано и такое промышленное производство, как баржестрой, располагавшееся на левом берегу Сухоны напротив Зайцевских хуторов. Жили в поселке в основном ссыльно-переселенцы с южной Украины с такими непривычными в нашем северном краю фамилиями, как Загоруйко, Безверхий, Белик, Мак, Полуденный… Просуществовал лесопункт, впрочем, недолго и в послевоенное время, когда украинским «куркулям» дали свободу проживания, тихо сошел на нет.

Место, где стояла Шахто-Печеньга, заросло уже густым мелколесьем, и только странное, необычное, загадочное название служит напоминанием о былых временах.

В конце 60-х годов на Вологодчине работала экспедиция одного из ленинградских научно-исследовательских институтов. Ученые изучали народные говоры, записывали диалектные слова, пословицы и поговорки. В деревне Доможирово ленинградцы побывали в гостях у девяностолетнего старика Ивана Ивановича Клыгина, который в числе прочего поведал и предание о возникновении названия Шахто-Печеньга.

Старик утверждал, что в «досюльные времена» жила на Сyхоне чудь, но после того, как сюда пришли русские, жители чудских деревень не захотели креститься, не стали принимать православие, а снялись с насиженных мест, или «печищ», на большой реке и ушли подальше в леса…

Там, где в советские времена возник Шахто-Печенгский лесопункт, в старину стоял небольшой монастырь, или пустынь, с таким же названием. Тут было всего несколько келий, в которых жили монахи, да деревянная церквушка. Монастырь просуществовал недолго, по крайней мере, в документах XVII века он уже не упоминается. Следы его удалось обнаружить на карте, изданной Гийомом де Лиллем в Париже в 1706 году! За год до этого в столицу Франции прибыл новый русский посол – бывший двинской воевода Андрей Артамонович Матвеев. В числе подарков при аудиенции у Людовика XIV была и старинная карта волостей Двинской земли по рекам Сухоне и Северной Двине. Возможно, она была составлена, как предполагал академик Б. А. Рыбаков, на рубеже ХV-ХVI веков. Ее-то и использовал Гийом де Лилль при издании своего Всемирного атласа, предварительно транскрибировав все русские топонимы на французский лад.

На этой карте рядом имеются два названия – Joelovets и Puestenaa. Остров Еловец действительно расположен на Сухоне близ Зайцевских хуторов. Почему же был заброшен Шахто-Печенгский монастырь? Ведь православные иноки поселились в глухой тайге не случайно…

Чудское селение, по словам Ивана Ивановича Клыгина, находилось под землей! Его жители якобы вырыли глубокие ШАХТЫ и ходы между ними, построили в своих подземельях ПЕЧИ, да так надежно скрыли свои катакомбы, что над поверхностью земли торчали лишь трубы в виде пустотелых пней, прикрытые сверху на день комками мха. Печи у чудинов топились только по ночам, чтобы русские не могли найти эти удивительные ШАХТО-ПЕЧИ даже по столбам дыма. Тем не менее долго чудь скрываться не смогла, и спустя какое-то время «печище» обнаружили русские охотники.

Впереди русского отряда по дремучему лесу шествовал священник с крестом в руках, но как только он приблизился к скрытым жилищам чудинов, земля в буквальном смысле ушла у него из-под ног: это язычники подрубили подпорки, после чего потолки подземелий рухнули вниз, похоронив под собой всю чудь… «Не захотела, вишь, чудь принять святое крещенье, в землю ушла», – рассказывали потом старики своим внукам в теплой избе, лежа на полатях, в то время как за стенами вовсю пощелкивал мороз.

Погиб тогда в Шахто-Печеньге и русский поп, попытавшийся привести язычников к новой, христианской вере. В память об этом священномученике и появился позднее лесной монастырь, где иноки многие годы в тиши замаливали свои и чужие грехи. Где-то во времена Ивана Грозного пустынь исчезла совсем, кельи сгнили, а монахи разбрелись по другим обителям. Видимо, какое-то проклятие действует на Шахто-Печеньге: после чудской погибели и русским людям на этом месте не живется…

Народное истолкование таинственного топонима Шахто-Печеньга от слов «шахты» и «печи» интересно, но явно легендарно. Просто русское население переиначило непонятные ему финно-угорские названия рек Шахтыш и Печеньга, двух притоков Сухоны поблизости от старинной пустыни и советского лесопункта. Топоним Печеньга в переводе на русский язык означает «Сосновая река», а Шахтыш – «Моховая».

Впрочем, легенды о чуди, похороненной в земле, не являются уж совсем сказочными. Распространены они на всех просторах Русского Севера, а в ряде случаев находят прямое подтверждение в материалах археологических раскопок. В самой Шахто-Печеньге «копатели древностей» пока не бывали, но в иных местах Вологодской и Архангельской областей были обнаружены остатки странных погребальных сооружений чуди заволочской в виде макетов рубленых деревянных домов, перекрытых дерновиной и с торчащими из-под земли полыми стволами-трубами! Столь необычный способ захоронения финно-угорских аборигенов и породил позднее у русских переселенцев легенды о чудских подземельях. У нас же на Сухоне сюжет легенды удачно совпал с необычным топонимом Шахто-Печеньга…

Около Зайцевских хуторов на левом берегу Сухоны первоначально чудь могла проживать в местечке под названием Чуломатка, что в переводе с чудского языка означает «Вдоль дороги», а вот на противоположном берегу, в Шахто-Печеньге, действительно могло размещаться чудское кладбище, так как традиция хоронить «за рекой», «за водой» была характерна для всех языческих этносов.

От Зайцева вниз по реке в русле Сухоны на протяжении десяти верст тянется цепочка островов: сначала Еловец, потом Осовик, а за ним – Шахтыш. Острова эти прежде были знамениты своими заливными лугами, на которых в разгар лета местные крестьяне ставили десятки стогов душистого сена. А четыреста лет назад сенокосы на Шахтыше принадлежали причту тотемской Троицкой Зеленской церкви.

Как-то раз отправились вверх по реке на дощатых лодках дьячок да пономарь с женами и многочисленными чадами заготовлять сено. От Тотьмы до Шахтыша гребли целый день, благо в июле он долгий. В голове острова устроили шалаши, разбили кострище… Малые детки церковных служителей в свободное время с удовольствием ловили рыбу в теплой протоке между островом и правым берегом Сухоны. Один раз бегут все скопом к шалашам с громкими криками… Пономарь и дьячок с тревогой поспешили им навстречу. Оказалось, что дети нашли в обрывистом берегу торчащие из него огромные кости. За день из глины вырыли два мощных бивня, целую челюсть с гигантскими зубами и груду толстых костей неведомого животного…

Темным вечером, сидя у костра и разглядывая свои удивительные находки, пономарь Петрушка рассказывал ближним: «Кости эти от индрик-зверя, всем зверям отца. Читал я в Голубиной книге, что жил индрик в допотопные времена, а был он подземным зверем, ходил по подземелью, как солнышко по поднебесью. Противниками ему были змея-онудра и страшный ихневмон-крокодил да рыба-еньдроп. Кости от этого зверья тоже иногда находят в земле. Индрик рыл под лесами и болотами подземные ходы. Наружу выходил редко. Во времена всемирного потопа все эти звери погибли, потому что праведник Ной забыл их взять к себе на ковчег…». Слушатели глядели на пономаря во все глаза, но от таких страшных рассказов да от усталости незаметно для себя засыпали тут же, на охапках свежего сена у ярко пылавшего в темноте костра…

Индрик-зверем в старину на Руси называли мамонтов, исказив переводное слово «единорог». Около Шахтыша между деревнями Осовая и Большой Горох находки костей и бивней этих древних животных не редкость до сих пор. Мне самому приходилось поднимать с сухонского приплеска мамонтовы зубы. В 1966 году охотник Иван Васильевич Игнатьевский из деревни с интересным названием Выселок Починок обнаружил лопатку и две бедренные кости все того же «индрик-зверя» и передал их на хранение в местную восьмилетнюю школу…

Чудин белоглазый плыл по Тафте

Во второй половине ХIХ – начале XX веков в нашей Погореловской (Тиксненской) волости жил первый местный краевед – Александр Иванович Линьков. Всего лишь одна фраза о нем содержится в справочнике Александра и Алексея Веселовских «Вологжане-краеведы» издания 1923 года: «из крестьян Тотемского уезда». Александр Иванович опубликовал несколько работ о православных святынях Тиксны в «Вологодских епархиальных ведомостях». В № 19 за 1897 год в качестве дополнительной информации краевед писал: «В преданиях местных жителей до сих пор не исчезла память о „чуди белоглазой“. Например, в одном предании рассказывается, что однажды крестьяне ловили рыбу в реке Тафте, но вместо рыбы поймали „белоглазого“ человека. Мужики стали спрашивать, кто он такой и откуда. „Белоглаз“ же заговорил с ними на таком языке, которого никто не мог понять. Крестьяне решили приставить его к работе на мельнице. Заметив потом, что на „белоглазе“ нет креста, жители вознамерились его окрестить. Но „белоглаз“, узнав о их решении, исчез неизвестно куда».

Лесная река Тафта протекает на западе Тотемского района, в 15 верстах севернее центра Погореловской волости. Около лесопромышленного поселка Красный Бор она сливается с Вожбалом и дает начало красавице Цареве – левому притоку Сухоны. В среднем течении Тафты стояли три деревни – Горка, Подгорная и Родная, а чуть в стороне еще одна – Остроконье. В XVII веке Тафтенский улусец входил в состав Царевской волости, а затем отошел к Погореловской. С середины 80-х годов прошлого века тафтенские деревни запустели. Остатки жителей были переселены в соседние населенные пункты…

Небольшое предание о «белоглазе», в отличие от сюжета о самозахоронении чуди, довольно оригинально и явных параллелей в других местах Русского Севера не находит. Суть народного предания отражает всю сложность взаимоотношений и противоборства русского православия с финно-угорским язычеством.

Очень точно подобрано слово для внешней характеристики представителя чудского народа – «белоглаз». По мнению ученых-антропологов, чудь была типичным представителем северной ветви европеоидной расы. Чудины имели светлые волосы и брови, светло-серую пигментацию радужной оболочки глаз и белую-белую кожу. Интересно, что в бывшем Тотемском уезде еще сто лет назад целые семейства на полном серьезе вели свою родословную от чуди. В деревне Терентьевской на реке Толшме была распространена фамилия Чудиновы, на Печеньге около деревни Нефедиха есть Чудское поле, а в Озерках и в Шевденицах (гнезда деревень в современном Тарногском районе) жили Чичерины, Сипины и Щекины, которые считали себя потомками чуди заволочской, или белоглазой.

В 1924 году в уездной еще Тотьме вышла в свет любопытная книжка Д. П. Осипова «Крестьянская изба на севере России. Тотемский край» с гравюрами художника Е. И. Праведникова, которые до сих пор используются современными краеведами в качестве иллюстраций. Так вот, автор издания утверждал, что в Харинской волости Тотемского уезда на речке Илезе (ныне это Тимановский сельсовет Бабушкинского района) «еще до сего времени существуют целые семейства „чудского“ происхождения…»

В предании, сохранившемся благодаря А. И. Линькову, верно подмечена и непонятность для русских чудской речи, и опять же, как в случае с Шахто-Печеньгой, идет речь о попытке крещения. Неслучайно, как мне кажется, упомянута и мельница – это сооружение долгое время у русских считалось «нечистым», связанным с языческими верованиями. Куда же еще помещать пойманного чудина «без креста», как не на мельницу?

Загадочным выглядит сам факт поимки «белоглаза» в реке. Возможно, русские люди считали чудь народом, скрывающимся от них – то под землей, а то и под водой. Либо же этот сюжетный ход предания отражает еще один финно-угорский способ избавления от мертвого тела, когда покойника заворачивали в бересту, привязывали к обрубку бревна и отпускали вниз по реке…

Любопытно, что топоним Тафта также имеет финно-угорское происхождение. Существуют две основные версии: от вепсского tauvte – «зимняя дорога, зимник по льду реки» или от мансийского tawt – «рукав реки, приток». Конечно же, ни вепсы, ни манси на Тафте не жили, но в древности здесь обитал какой-то другой финно-угорский этнос, в языке которого могли быть похожие слова.

Издавна население соседних волостей считало тафтяков колдунами, чему немало способствовало и уединенное положение этого гнезда деревень (улусца) среди тайги. Самых известных колдунов с Тафты обязательно приглашали на свадьбы не только в четырех местных деревнях, но звали их и на Вожбал, и в Погорелово, и на Цареву, а в отдельных случаях – даже в Тотьму. Считалось, что присутствие колдуна на свадьбе способствует правильному ее течению, принесет счастье и достаток в новую семью, поможет молодухе без проблем разрешиться первым бременем. Бывали случаи, когда колдуна забывали или не хотели приглашать на свадьбу. Тогда, отъехав от церкви после венчанья, свадебный поезд останавливался посреди дороги – лошади переминались с ноги на ногу, но дальше не шли… Приходилось с поклоном идти к колдуну на дом, звать его на свадьбу. Тот бормотал какие-то заговоры, производил руками манипуляции перед лошадьми, и поезд трогался дальше, к дому жениха.

За свадебным столом первыми все угощения подносились колдуну. Причем он весь праздник мог не сказать ни слова, просидеть на одном месте, но хозяева замечали: если колдун ест-пьет хорошо, с удовольствием – значит, все ладно, так и надо. Перед тем как отвести молодых спать в чулан или на сарай, там обязательно должен был побывать колдун. Над постелью молодоженов он произносил заклинания, клал под подушки какие-то засохшие травы, и лишь после этого муж с женой отправлялись впервые ночевать вместе…

На Тафте в разных деревнях было несколько колдунов. Говорили, что один взгляд такого человека мог убить на лету ворона. Колдуны могли насылать мор на скотину, на людей, но они же бывали способны и отвести болезни, вылечить корову или лошадь, снимали боли у мужиков и баб, когда те страдали зубами, ломотьем в спине или в суставах. К колдунам обращались с просьбами поворожить, если терялся скот в лесу, если долго не было дождя, если худо росла трава, если не могла растелиться корова…

Бабка моя Ольга Парфентьевна в молодости, еще до войны, не раз бывала на Тафте на заготовках леса и слыхала эти рассказы про колдунов от самих тафтяков. Временных рабочих тогда расселяли по деревенским избам, где темными зимними вечерами всем скопом приходилось коротать время за разговорами под треск березовой лучины.

Колдовство чаще всего передавалось по наследству или через какую-то заговоренную красивую вещь, о чем я уже писал в первой главе. У тафтенских колдунов бытовал и более экзотичный способ передачи своей «силы». Колдун шел на перекресток двух дорог и превращался там в жабу или лягушку. Потом этот гад мог заскочить в рот любому спящему на земле человеку, и тот, помимо своей воли, становился колдуном.

Самым «сильным» колдуном на Тафте считался Никифор Зуев по прозвищу Ерш. Дом его стоял на самом краю деревни Остроконье, у речки Остроконки. Никифор был мельником, он сам построил ветряную мельницу-толчею за деревней, на угоре. Крестьяне из Остроконья замечали, что Ерш мог управлять погодой: вот было тихо, безветренно, но если видели, что Никифор пошел к своей мельнице – жди ветра. И вправду, как только колдун подходил к толчее – начинал дуть ветер. Ерш ослаблял тормоз, и крылья мельницы начинали вращаться. Утверждали также, что, пока был жив Никифор Зуев, над Остроконьем не было ни одной сильной грозы – над тремя другими деревнями льет ливень, сверкают молнии, но перевала всегда проходила мимо Остроконья. Жители деревни были довольны – дождь здесь выпадал всегда, когда надо, от засух поля тоже не страдали…

В молодости Никифор женился на самой красивой девушке, у них родилось восемь детей – одна дочка и семь сыновей, которых звали Ершата. По непонятной причине Ершата не захотели превращаться в колдунов, поэтому смерть Зуева была страшной. В агонии он метался по избе больше трех дней, издавая нечеловеческие звуки: мычал коровой, голосил петухом, рычал волком… Сыновья забили двери дома коваными гвоздями и растворили их только тогда, когда все стихло. Местный священник Никольского храма отказался хоронить Ерша на общем кладбище, повелел увезти тело Никифора в лес и зарыть там в землю на сенокосе Ершат. Они отвезли тело колдуна летом на санях и схоронили без креста у дороги, которая ведет с Тафты на Вожбал. По этому пути жители Остроконья ходили на свои лесные сенокосы и подсеки, где рос хороший лен, но у могилы Ерша стало «пугать», а каждую весну его неразложившийся труп выходил на поверхность земли, и Ершата вновь зарывали отца в могилу. Наконец остроконским мужикам это надоело и, собравшись вместе, отправились они к страшному захоронению, где забили в грудь Никифора осиновый кол. Больше колдунов в Остроконье не бывало…

…Несколько лет назад вместе с известным вологодским историком А. В. Быковым мы отправились на Тафту ловить рыбу. После того как пара сорожек и тройка ельцов превратились в ароматную уху, было решено осмотреть развалины церкви на крутом берегу у деревни Горка, как раз рядом с тем местом, где крестьяне словили сетью в реке «белоглаза». Каменный храм на Тафте появился лишь около ста лет назад, ничего ценного в архитектурном плане он не представлял. При советской власти в церкви устроили пилораму с электростанцией, ржавые агрегаты которых до сих пор валяются у стен здания.

Недалеко от Никольской церкви стоял дом Василия Ивановича Выдрина (по-деревенски – Зимушкина). В снежную зиму 1981 года я был у него в гостях на свадьбе моего брата: помню, пили настоящее, очень вкусное пиво. Через два десятка лет дом представлял собой жалкое зрелище: полы и перекрытия между этажами выбраны, косяки на окнах и дверях выломаны, печи наполовину разобраны на кирпич… Из сеней, где настил еще частично сохранился, мы прошли на сарай. Там среди гнилого сена были разбросаны части от ткацких кросен. Я наступил ногой, а потом взял в руки верхнюю часть набивки, ту, за которую ткачиха держится обеими руками. Очистив ее от грязи, мы увидели архаичный резной орнамент, а слева цифры – 5481. Сначала предположили, что набивка была сделана в 54 году, в августе, первого числа… Однако, перевернув доску на другую сторону, обнаружили иной ряд чисел – 1845! Значит, кросна сделаны полтора века назад, при императоре Николае I.

Нижняя часть набивки была чистая, без резьбы. На Вологодчине эту часть кросен в разных местах называли с небольшими фонетическими вариациями – набилка, набелка, набевка. На Тафте же говорили «набивка», что близко к исходному глаголу «набивать». Позднее я пытался узнать историю этих кросен от родственников В. И. Выдрина (сам он скончался в 1997 году) по женской линии. Выходило, что кросна в дом на Горке попали где-то в начале XX века как приданое с молодой женой из деревни Родная, что стоит на другом берегу реки.

Резьба на набивке в основном трехгранно-выемочная, а в отдельных случаях – линейная. Назвать хорошим мастером резчика нельзя, чувствуется, что дело это для него непривычное. Можно предположить, что мужик-тафтяк имел перед глазами более старый образец резной набивки, а сам его копировал с импровизациями. Самое необычное в изображениях то, что вместо обычных ромбов по краям набивки неизвестный резчик смело представил две пары рыб.

Итак, зимой 1845 года, сидя на лавке посреди жарко натопленной избы, православный русский мужик вырезал на доске языческую картину Вселенной. В центре композиции видна ель, на вершине которой сидит птица. В представлениях древних славян в центре Вселенной возвышалось гигантское дерево, чья макушка подпирает небо, а корни уходят в преисподнюю. По стволу дерева (дуб, ель, береза) спускаются и поднимаются языческие боги. На набивке из корней мирового древа вправо уходит извилистая линия, которая служит и рамкой композиции. Русские язычники у подножия «оси мира» помещали змея – существо, символизирующее собой землю, влагу, мрак, зло. Высказывалось также мнение, что изначально под мировым древом подразумевался Млечный путь – часть нашей Галактики, гигантское скопление звезд, пересекающее небосвод посредине.

Птица на вершине мирового древа (орел, петух) у наших далеких предков отождествлялась с небом, светом, добром. Через нее люди могли общаться с богами. Своим криком на рассвете птица прогоняла ночную нечисть. Характерно, что на тафтенской набивке хвост птицы касается одного из двух солярных знаков, расположенных по обе стороны от ели. Интересно, что эти восьмиконечные розетки разных размеров. Они могли символизировать летнее и зимнее солнце, дневное и ночное светила (солнце – луна).

С солярными розетками соседствуют два квадрата. Один, тот, что рядом с «летним солнцем», полностью заполнен косыми крестами – хорошо известным языческим символом засеянного поля. Правый квадрат имеет лишь один крест в центре (возможно, это день зимнего солнцестояния, карачун), а оставшееся пространство покрыто беспорядочными трехгранными выемками; скорее всего, так резчик показал незасеянное поле.

Вместо обычных удлиненных ромбов на других тотемских набивках от кросен мужик с Тафты изобразил четыре рыбы, что находит прямое подтверждение в славянских мифах и в мифах финно-угорских народов. Так, русские язычники считали, что земля опирается на огромную рыбу-кита, а у финно-угров земля плавает в океане на спинах четырех рыб – двух окуней и двух щук. На набивке с Тафты эти представления о космогонии, по-видимому, переплелись, но с явным преобладанием финно-угорского начала…

Итак, мы имеем дело с символическим изображением картины Вселенной, где вокруг «оси мира» симметрично размещены образы воды (рыбы), земли (квадраты), солнца (розетки), неба (птица) и подземелья (змея?). Характерно, что среди этих эзотерических символов резчик зашифровал и год изготовления кросен – 5481, а на обратной стороне доски раскрыл его для «непосвященных» – 1845! Произведения народного искусства стали датироваться мастерами с ХVIII века. Однако даже датировки первой половины ХIХ столетия, по мнению специалистов, встречаются редко, а от века дворцовых переворотов их осталось совсем немного. Например, в фондах Кирилло-Белозерского музея-заповедника из 5000 единиц хранения только 50 датированных экспонатов, самый ранний из которых – рубель для выкатывания белья от 1823 года… Известный вологодский коллекционер М. В. Суров собрал 325 набивок (он именует их «набилками»). Сведения о них опубликованы в книге «Вологодчина: неиссякаемая дивность» (Вологда, 2003). Из более чем трех сотен артефактов датированной оказалась 21 набивка. Самые ранние даты из них – 1824, 1825 и 1834 годы.

В заключение стоит обратить внимание на любопытное совпадение сюжетов тафтенской набивки с символами ранних христиан – пальмовой ветвью, призванной отражать победу жизни над смертью, и рыбой, по-гречески «ихтис»; пять букв этого слова расшифровывались как «Иисус Христос, сын Божий, Спаситель». Резчик с реки Тафты, конечно, в таких тонкостях теологии не был искушен, а сходство символов объясняется их универсальностью в разных религиях, у разных народов. Не секрет, что христианство многое позаимствовало у языческих культов, истолковав сюжеты, символы и слова по-своему.

Легенда о «чудине белоглазом» и тафтенская набивка рассказали нам о сложном мире взаимодействия русского и финно-угорских этносов на раннем этапе освоения таежных просторов в бассейне Средней Сухоны. До вооруженных столкновений дело здесь доходило редко, однако мировоззренческие разногласия имели место. Интересно, что совсем недавно ученики Красноборской основной школы, собирая краеведческий материал о Тафте под руководством учительницы Александры Алексеевны Егep, записали другой вариант легенды А. И. Линькова. Любовь Васильевна Москалева, 1907 года рождения, вспомнила, как в старину объясняли происхождение микротопонима Чертовское. Это сенокосы и пастбища в двух километрах от деревни Горка. Якобы здесь рыбаки поймали в сети чертенка-мальчика. Научили его работать, а в один из церковных праздников решили окрестить, но мальчик, узнав об этом, сбежал с Тафты неизвестно куда. Данный сюжет удивительным образом перекликается с преданием о «чудине белоглазом», зафиксированным в конце XIX века погореловским краеведом. Скорее всего, мы имеем дело с более поздним вариантом предания, когда слово «чудин» уже не находило понимания в простонародной среде и было заменено на более известное, сказочное – «чертенок». Тем не менее сам факт «живучести» сюжетной линии на Тафте заслуживает всяческого внимания.

Зырянка Люба жила на Любавчихе

«Глухой», или «дикой стороной», называли в старину правый берег Сухоны в отличие от левого – «ходучей стороны», где в самом деле была проезжая дорога и где стоит большинство посухонских деревень. «Дикая сторона» хуже освещается солнцем, по весне там дольше лежит снег, поэтому селились крестьяне на ней неохотно. Из окон моего дома в Усть-Печеньге сквозь стволы вековых сосен видна деревня Любавчиха на другом берегу Сухоны. Точнее, не деревня, а деревушка: с десяток ее домов вытянулись в один порядок вдоль реки чуть пониже устья реки Печеньги. В писцовой книге Окологородной волости Тотемского уезда от 1623 года можно найти имя основателя этой деревни – Иван Любцов. Чем его прельстила «дикая сторона», теперь уже не узнать, но именно этот человек первым срубил избу на месте нынешней деревни, а ее название до сих пор напоминает потомкам о первопоселенце…

Старейшая жительница современной Любавчихи – почти девяностолетняя тетя Поля (Аполлинария Дмитриевна Волокитина-Романько). Она-то и рассказала мне местное небольшое предание о происхождении топонима Любавчиха: «Деревню основала зырянка Люба. Жила она одна, без мужа. Чтобы построить себе избу, валила в соседнем лесу топором огромные сосны, кряжевала их на бревна, а бревна сама носила на спине к стройке». Вот и весь сказ. Казалось бы, что тут интересного?

И все же, оказывается, есть два момента в сюжете этого мини-предания, на которые стоит обратить внимание. Во-первых, упоминание о недюжинной силе Любы и перетаскивании бревен на себе, без помощи лошади, традиционно для многих народных легенд о первопоселенцах в тайге. Строительство дома на начальных этапах освоения действительно требовало много сил, поэтому позднейшая мифологизация наделяла наших предков запредельными возможностями.

Во-вторых, любопытен сам факт причисления Любы к «зырянам». До революции, как известно, в России так называли нынешний финно-угорский народ коми. В древнерусских источниках этот же этнос именовался пермь, пермяки, пермичи. Однако никаких следов проживания в древности на Средней Сухоне пермяков нет: ни данные топонимики, ни разведки археологов это предположение не подтверждают. Но вот ученый из Екатеринбурга А. К. Матвеев пишет в одной из своих работ по топонимии Русского Севера, что на реке Устье в соседней Архангельской области (в старину Устьянские волости граничили с Тотемским уездом) население нескольких деревень до сих пор зовет себя «зырью».

Возникновение этнонима «зырь, зыряне» связывают с финским syrjä – «край, сторона», то есть для прибалтийско-финских народов этот древний этнос был своеобразными «украинцами» того времени и пространства. А. К. Матвеев считает, что зырь первоначально к предкам современных коми отношения не имела, а была близка к прибалтийским финнам. Иными словами, зырью могли именовать ту же самую чудь заволочскую, но чудью их звали древние русичи, а зырью кликали другие, финно-угорские аборигены.

Таким образом, тетя Поля из Любавчихи в своем предании сохранила очень важную вещь: у чуди в наших местах было и другое название – зырь, зыряне. Надо сказать, что тетя Поля в научном мире человек известный – ее фотография есть на странице 83 сборника «Русский Север», выпущенного в 1992 году Институтом этнографии под эгидой Российской Академии наук. В 80-х годах в посухонских деревнях московские этнографы собирали сведения о пище крестьян, и тетя Поля из Любавчихи стала одним из самых главных информаторов данного проекта.

Упоминается зырь и в небольшом местном предании о происхождении названия деревни Побоищное, что стоит на левом берегу Сухоны в соседнем Нюксенском районе. В старину эта деревня относилась к Дмитриево-Наволоцкой волости Тотемского уезда. Жители Побоищного объясняли название своей родной деревни тем, что на этом месте прежде случилось побоище, или битва, русских с зырью, в котором последняя потерпела якобы сокрушительное поражение и вынуждена была отступить далеко в леса и болота, а на берегу Сухоны, на лучшем месте, выросла первая русская деревня волости Дмитриев Наволок. Другой вариант предания связывал ойконим Побоищное с названием ручья Черемисского, протекающего по другую сторону Сухоны. Говорили, что там жили черемисы (старинное наименование финно-угорского народа марийцы) и оттуда нападали на русских – деревню сожгли, людей топили в реке, а многих перебили. На огородах и картофельных загородцах в Побоищном находили костяные стрелы. Про них сказывали: «зырь оставила», или: «черемисские стрелы».

На самом деле этимология деревенского названия Побоищное связана с народным термином «побоище» – «место в лесу, где повалены ветром деревья; бурелом». На таких местах упавшие деревья сжигали, землю распахивали, а иногда и строили избы, давая начало новой деревне.

…Несколько преданий о чуди записал в Тотемском уезде на рубеже ХIХ-XX веков известный ученый и краевед М. Б. Едемский, уроженец Кокшеньги (это несколько волостей на северо-востоке прежнего уезда). Свои записи Михаил Борисович опубликовал в журнале «Живая старина» в 1905 году. Нелишне будет вспомнить о них.

«Дак это верно, жила будто бы раньше эта чудь-та. Вон на том месте, где у нас Подкуст, слыхал ли ты или нет, деревня такая. Игнатовская пишется-то. Подкустовцев-то и теперь у нас все чудаками зовут, да ведь они тоже наши, должно быть, а только, значит, живут-то, где чудь жила…

Погибла она вся, до единого человека. А креститься, вишь, не захотела: наши-те заставляли, дак она задумала лучше погибнуть, а не крестилась. Сробили, значит, эта чудь-то, такую крышу из тесу на четырех столбах, земли сверху наносили, собрались все под эту крышу-ту да столбы-те взяли и подсекли, тут всех их и задавило.

Да боялись они крещенья-то. Им говорили, что это – вот что: отрубят сначала руку, ну хоть правую, а потом ногу – левую, а тут, значит – другую руку и другую ногу – вот-он крест-от какой выходил! Тут поневоле забоишься!»

В кокшеньгских волостях до сих пор можно видеть «кусты» – священные рощи из огромных елей или сосен, где запрещено рубить деревья и даже ломать у них ветки. Название деревни Подкуст из процитированного выше предания тоже происходит от данного народного термина. Вологодский археолог И. Ф. Никитинский после раскопок в этих «кустах» и сбора дополнительного материала у местных жителей доказал, что в рощах в старину были языческие святилища и раннехристианские кладбища. Вообще в истории нашего края выделяется целая эпоха некой «двойственности», когда было смешанное чудское и русское население, а в религиозных верованиях тесно переплелись язычество и православие. Следующие несколько легенд и преданий как раз и являются отражением тех далеких веков…

Алатырь-камень Лось и Большой Утюг были братьями-близнецами?

Два самых больших ледниковых валуна в пределах Вологодской области – камни Лось и Утюг – находятся у нас в Тотемском районе, всего в 20 километрах друг от друга. Лось лежит прямо в русле Сухоны, чуть пониже Тотьмы, а Утюг находится на склоне долины реки Еденьга, недалеко от деревни Старовская Пустошь.

До сих пор никто не обращал внимания на то обстоятельство, что эти «ледниковые пришельцы», по сути дела, являются братьями-близнецами. Во-первых, и Лось, и Утюг сложены одной и той же горной породой – розовато-серым гранитом. Во-вторых, параметры валунов удивительно точно совпадают и по весу, и по размерам: у Лося масса около 350 тонн, длина 8 метров, ширина – 4, высота – 3, а Утюг весит порядка 300 тонн, длина – 8, ширина – 5, высота – 2 метра. Третья особенность роднит Лося¹ с Утюгом больше всего. Если на географической карте соединить местоположение этих камней одной линией, а затем продолжить ее дальше на северо-запад, то получится предполагаемая трасса, по которой ледник и притащил более 150 тысяч лет назад эти валуны на тотемскую землю.

Ледниковая трасса пересекает Архангельскую область, уходит в северную часть республики Карелия. Если же обратиться к геологической карте названных территорий, то можно отыскать место, где на поверхность выходят те самые розовато-серые граниты архейской эры. Находится оно на берегах карельского Выг-озера, через которое, кстати говоря, проходит известный Беломор-канал. До Тотьмы оттуда почти 300 километров. Вероятно, могучим напором ледника, сползавшего со Скандинавских гор, будущие Лось и Утюг были оторваны именно от выгозерских скал и перенесены в юго-восточном направлении, причем Лось вместе со льдом пропутешествовал на 20 километров дальше Утюга.

В советские времена местные краеведы придумали миф, что камень Лось при лесосплаве по Сухоне был взорван, так как мешал свободному прохождению бревен. Якобы от ледникового валуна теперь осталась лишь малая часть. При этом ссылались на предание о том, что царь Петр I во время своих неоднократных «путевых шествий» к Белому морю с целой свитой умещался на поверхности камня и даже трапезничал на нем! У Лося, согласно данной легенде, имелось второе название – Царев стол.

Простейший осмотр камня Лось показывает, что если какие-то взрыво-технические работы около него и производились, то валун пострадал от них минимально – небольшие сколы с поверхности замечены лишь в нижней части объекта, но они могут иметь и вполне естественное происхождение в результате выветривания. Большая часть Лося покрыта однородной патиной – темной коркой, образовавшейся за многие тысячелетия после отступления ледника. Такую же патину и сглаженные углы имеет соседний с камнем Лось валун Корова – он показывается из-под воды только при летнем меженном уровне воды в Сухоне.

Современные споры о размерах камня Лось имеют и дореволюционную подоплеку. По мнению геолога Н. Барбота-де-Mapни, путешествовавшего по северу России в 1864 году, камень Лось должен в два с половиной раза превосходить знаменитый Гром-камень в Санкт-Петербурге, на котором стоит конная статуя императора Петра I. Известно, что в высоту подножие монумента достигает 5 метров, а в длину – свыше 10. Что же, камень Лось в середине ХIХ века был 10 метров в высоту и 20 в длину?! Н. Барбот-де-Марни явно ошибался. Скорее всего, он что-то напутал в своих расчетах.

Другое дореволюционное свидетельство более реалистично. В конце ХIХ века русский писатель и плодовитый журналист Н. А. Лейкин тоже плавал по Сухоне. Вот что он писал после поездки: «Небольшой камень желтовато-серого цвета, выглядывающий из воды близ правого берега реки. Он так мал, что на нем едва одному человеку можно уместиться, а Петр, наверное, был уже хоть с какой-нибудь маленькой свитой. Вся выставившаяся из воды площадь камня имеет едва две сажени в диаметре». По нынешней метрической системе, это около 4,5 метра, что близко к действительности… Здесь нужно отметить, что внешний вид камня сильно зависит от уровня воды в реке, но даже в самую низкую межень Лось мало смахивает по размерам на Гром-камень. Кроме того, основание питерской статуи ледниковым валуном не является, а было специально вырублено в гранитном карьере как кусок монолитной скалы. Ледник бы не смог перемещать по равнине такой огромный камень…

Наконец, в фондах Вологодской картинной галереи хранится произведение художницы Анны Николаевны Каринской под названием «Камень Лось на Сухоне». Картина написана в 1904 году и изображает знаменитый камень при очень низком уровне воды в Сухоне. Хорошо видно, что форма и размеры Лося 100 лет назад ничем не отличались от современных, а это значит, что все домыслы о взрыве камня нужно отбросить прочь.

До сих пор не утихают споры и о происхождении названия камня Лось. Есть несколько версий о значении этого топонима. Первая говорит о том, что надводная часть камня похожа на голову переплывающего реку лося. Вторая предполагает наличие на поверхности валуна выбитого человеком петроглифа – рисунка лосиного копыта, но осмотр Лося эту гипотезу не подтвердил.

Камни Лось и Корова на реке Сухоне

Третья версия связана с возможностью использования камня как языческого алтаря, где в древности приносились жертвы богам охоты и рыболовства, а так как главным источником мяса в тайге были лоси, то и название валуну дали соответствующее ритуалам. В русских былинах и сказках описывается священный Алатырь-камень. Это «всем камням камень, всем камням отец, Царь-камень, пуп Земли». Находится он обычно на острове, окруженном водой, на Алатырь-камне стоит церковь или же некое божество. Последнее может ударить по камню и расколоть его. На камне приносятся жертвы, к нему обращаются с молитвами…

Такие алатырь-камни прежде имелись близ каждого русского города, в каждой крупной волости. Тотемский Лось, вне всякого сомнения, был языческим центром округи, сюда сходились люди в определенные дни года, для того чтобы произвести некие обрядовые действия. Уникальность расположения камня в русле реки еще больше подчеркивала его сакральность. Имеется на камне и трещина, пересекающая его сверху вниз. К сожалению, кроме чисто мещанской «легенды» (как их называл известный русский писатель Н. С. Лесков) о Петре I, больше не сохранилось ни одного предания о тайном прошлом камня Лось. Его близнецу Утюгу в этом плане повезло больше…

Название Утюг придумали геологи уже в XX веке, а в народе этот огромный валун у реки Еденьги издавна именовали просто Большим камнем. Жители соседней деревни Старовская Пустошь Лидия Сергеевна Стулова и Платонида Александровна Трошкина рассказывают о камне следующее: «Туда ходили в Троицу и по другим большим праздникам, кроме Ильина дня. Плясали на Большом камне четверочку, метелицу, шестерку. Вставали 8 человек попарно напротив друг друга… В сторону реки на камне есть ямки. Сядешь в большую ямку, правым локотком упрешься в маленькую ямку, а если ляжешь, то затылком – в третью ямку. Были ямки и для пяток, да нарушились. Это бог на камне-то отдыхал. Ступеньки на камень были со стороны леса. Раньше кругом камня березки росли, проход был только к берегу Еденьги.

Камень Утюг (Большой)

Про Большой камень говорили много чего: и будто бы мужик под ним с лошадью закопан, с плугом. Говорят, он пахал землю, а камень упал с неба на него и убил. Старики баяли, что под камнем закопан серебряный баран, а еще про гадания вспоминали: поутру сверху камень устилали полотенцами с вышивками, а местная колдунья ходила кругом, по солнцу и читала заговоры и молитвы. Некоторые мужики рылись под Большим камнем, думали, клад найдут. Бывало, что и костры по ночам жгли на поверхности».

Из этих рассказов можно сделать несколько выводов: скорее всего, в языческие времена, а также и в первые века христианства Большой камень был центром религиозных верований на Верхней Еденьге. Не вызывает сомнения «посвященность» его Перуну, богу-громовержцу, на что указывает запрет на посещения камня в Ильин день (в православии святой Илья заменил собой Перуна) и сюжетный ход о падении камня с неба – наказании земледельца за нарушение табу. Языческие запреты «не трогать матушку-землю» в какие-то дни года позднее перешли и в русское православие. В старинных заговорах, записанных этнографами в XIX столетии, на территории Вологодской губернии часто упоминается «камень Алатырь», или «Латырь-камень». Вот характерные строки из приворотов на любовь и заговоров от лихих людей:

 
На море, на окияне есть бел-горюч камень Алатырь,
никем не ведомый.
Под тем камнем скрыта сила могучая,
и силы этой нет конца…
…У синего моря есть стоит Латырь-белый камень.
…Слово мое крепко и лепко,
как бел-горюч камень Алатырь.
Кто из моря всю воду выпьет,
кто из луга всю траву выщиплет,
кто с неба все звезды сосчитает,
и тому мой заговор не превозмочь,
силу могучую Латырь-камня не увлечь…
 

Таким образом, в старину наши предки верили, что огромные валуны представляют собой концентрацию божественной, непреодолимой силы, посланной свыше на землю, ближе к людям. Подобные священные камни виделись посредниками между человеком и божеством…

В Тотемском районе мне известно еще несколько почитаемых камней. По размерам все они не сравнятся с Лосем и Утюгом. В основном это так называемые «следовики» и «громовики». На первых имеются «отпечатки» рук, ног бога или богородицы, а вторые обычно расколоты на части, либо у них есть трещина, якобы от удара молнии. Таких камней много на всем Русском Севере. Предания насчет них обычно однотипны: шел бог или богородица, устал, захотел отдохнуть, оперся или наступил на камень – вот и след. Если человек закроет его своей рукой или ногой и при этом загадает желание – оно должно сбыться. На «громовиках» же по обычаю собиралась различная нечисть, богу их сборища надоели, и он «пульнул» в них громом и молнией. На Вологодчине встречаются и более редкие разновидности сакральных валунов – «сливни» и «писанцы», которых на тотемской земле я не встречал. На одних есть углубления, куда собирается вода, ее-то и собирают, или сливают, для лечебных целей. На других нанесены рисунки и надписи. А есть еще камни, которые исчезли… Об одном из них пойдет речь в следующей главе книги.