Read the book: «Русская революция. 1917»

ALEXANDRE KERENSKI

LA RÉVOLUTION

RUSSE

1917

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2022

Введение

Хотя в этой книге описывается исторический эпизод, она, собственно, не историческая. Это просто свидетельство очевидца, случайно оказавшегося в центре событий, которыми отмечен критический момент в истории самой обширной страны европейского континента.

Невозможно составить истинное представление о происходящем сегодня в России, не имея понятия о подлинной сущности российской революции в марте 1917 года¹, то есть в период от краха монархии до наступления большевистского абсолютизма.

Однако поскольку я лично причастен к событиям, не стоит требовать от меня той степени исторической объективности и беспристрастности, которых мы вправе ждать от ученых историков, описывающих чужие поступки.

Человек, играющий активную роль в исторических событиях, не видит со всей ясностью последствий собственных действий, кроме более или менее очевидных, зато прекрасно понимает психологические мотивы, которые приводили его к тому или иному практическому решению. С другой стороны, историку очень трудно проникнуть в интимную духовную лабораторию действующих лиц исторической драмы, в сокровенные глубины души, где рождаются подобные решения. Но он имеет прекрасную возможность рассматривать следствия чужих действий с выгодной точки зрения, подаренной ему временем и гарантирующей привилегию объективности.

Безусловно, каждый актер исторической драмы способен усилием мысли подогнать описание поведения и поступков современников и своих собственных к той приблизительной точке зрения, с которой их будут оценивать через десять, двадцать, тридцать и более лет. Но исторический очерк подобного рода не может претендовать на историчность, ибо для историографии необходима дистанция во многие десятилетия от произошедших событий.

Однако в особенно богатые историческими событиями периоды под перьями фальсификаторов легко рождаются многочисленные «объективные исторические факты». С марта 1917 года мы в России сполна внесли вклад в это дело.

Смею надеяться, что моя книга не принадлежит к бессчетным писаниям подобного рода, поскольку я не пишу исторический очерк, а хочу представить новый исторический материал.

Моя неисторическая объективность заключается именно и единственно в том, что я излагаю события и психологию мартовской революции ничего не скрывая и стараясь избежать влияния разнообразных политических и психологических позиций нынешнего времени.

Здесь я ставлю перед собой задачу дать целостное описание событий русской революции, иными словами, как все это было в действительности, как все это мне представлялось тогда, независимо от современной оценки. Единственная историчность, доступная участнику исторических событий, – раскрыть истинную психологию своей эпохи, воспроизвести мотивы собственных действий.

Я находился в самом центре событий, изменивших ход российской истории, в математическом центре, видя революцию скорее целиком, чем в деталях, переживая ее как единый уникальный акт борьбы за освобождение и спасение России, а не как ряд отдельных эпизодов внутренней партийной и классовой борьбы.

Хочу надеяться, что читатель, у которого хватит терпения дочитать до конца, поймет, что русская трагедия 1917 года вовсе не объясняется принятым за рубежом, но, тем не менее, ошибочным мнением, будто русский народ не создан для свободы и демократии.

Читатель непременно увидит, что успех большевистской контрреволюции абсолютно не означает, будто принципиально западная по происхождению идеология большевизма соответствует «варварской азиатской природе русского народа».

Вдобавок он уяснит, что в трагический момент борьбы за свободу России под двойным натиском немцев на фронте и большевиков в тылу общественное сознание русского народа было столь сильным, столь патриотичным, что он готов был жертвовать собой и что не одна Россия несет ответственность за свой выход из войны, потерпев победное поражение.

Одним словом, читатель узнает, что в определенный момент общий процесс внутренней борьбы в России 1917 года с последствиями крушения монархии стал неразрывно связан с продолжением борьбы на фронте за само существование и независимость России.

Французская революция 1789 года произошла до начала революционных и наполеоновских войн. В Германии монархия рухнула в 1918 году после войны. В России революция совершилась во время войны, в самый критический момент.

Россия пошла на «преступление» потому, что следствия военных невзгод – психологические, политические, экономические – проявились в стране намного раньше, чем на Западе. А Запад, преодолев военные и послевоенные трудности, не понял и не мог понять суть и смысл необычайно тяжкого и сложного процесса крушения общественного строя в России.

Чтобы прийти к победе, Германия в 1917 году прислала к нам Ленина, помогая отравить Россию большевизмом. Некоторые союзники с не меньшим рвением старались подорвать российское революционное народное Временное правительство. Немцы считали, что во время войны все позволено, а союзники сочли себя вправе после свержения царского правительства делать в России все, что им будет угодно.

Возможно, подобная позиция кажется абсолютно естественной с точки зрения интересов Германии или, скажем, Англии. Но борьба за свободу и независимость России, которую мы вели в тот момент, никогда не была слишком легкой.

Чтобы понять серьезные трудности, через которые прошла Россия во время войны и проходит сегодня, надо искать объяснение в сложном, порой двусмысленном международном положении во время войны.

Безоговорочное утверждение, будто Россия не дозрела до свободы и все ее прошлое готовило наступление большевистского варварства, абсолютно бессмысленно.

Безусловно, в политическом отношении царская Россия была отсталой страной. Это неопровержимый факт. Но национальная культура, общественное устройство, экономическое развитие, духовные идеи находились на очень высоком уровне, на котором не оставалось места для зоологических экспериментов Ленина.

С другой стороны, начиная с Русско-японской войны и освободительного движения 1905 года, после созыва представительного законодательного собрания, Россия двигалась по пути к политической зрелости. Перед мировой войной уже не оставалось сомнений, что переход страны от полуконституционной абсолютной монархии к демократическому парламентаризму – вопрос всего нескольких лет.

Война прервала нормальное политическое развитие России.

Большевистская реакция, порожденная кровопролитием и ужасами войны, отбросила Россию на сто лет назад.

Но русский народ в борьбе за здравомыслящую свободную Россию вновь займет принадлежащее ему по праву место в семье народов.

Добавлю лишь одно: рассказывая о событиях 1917 года, мне приходится говорить о себе чаще, чем хотелось бы. Излагая основные революционные факты, этого избежать невозможно. Однако на протяжении всего периода своей деятельности именно Временное правительство всегда и при всех обстоятельствах оставалось законным органом власти, выражавшим интересы российских организованных политических сил. Поэтому имена руководителей первого республиканского российского правительства служат только символами той России, которая столь мужественно боролась за собственное существование как свободного независимого государства.

Глава 1
Четыре дня, которые потрясли Российскую монархию

В понедельник 12 марта 1917 года меня около восьми часов утра разбудил возглас:

– Вставайте! Некрасов у телефона. Говорит, Дума распущена, Волынский полк восстал и вышел из казарм. Вас просят в Думу как можно скорее.

Для меня, привыкшего работать ночами часов до трех-четырех, час был слишком ранний. В последние дни политическая ситуация становилась весьма угрожающей, тем не менее, я лишь через какое-то время полностью осознал значение переданных Некрасовым новостей. И вдруг сразу понял или, скорее, почувствовал, что пробил решающий час.

Вскочил с постели, поспешно оделся, бросился к Таврическому дворцу в пяти минутах ходьбы от дома.

В первый момент все мысли сосредоточились на необходимости продолжить работу Думы и установить контакт между нею, народом и армией.

Уже не припомню, то ли своей жене поручил позвонить одному из моих друзей, Соколову, жившему рядом с казармами, то ли кому-то другому, встреченному по дороге, но я сделал все возможное, чтобы связаться с Волынским полком, восставшим явно без всякой определенной цели. Я старался выкинуть из головы мысль о полке, собравшемся перед Думой вместе с толпами прочих бунтовщиков. Позже Милюков рассказывал, что, проходя мимо казарм около девяти утра, видел, как некоторые наши политические друзья уговаривали солдат идти следом за нами к Думе.

Все давно было готово к последнему удару, но, как почти всегда случается, никто в точности не ожидал произошедшего утром 12 марта. Мог ли сам я, к примеру, предвидеть, спешно покидая квартиру, что вернусь сюда уже в совершенно иной ситуации? Можно ли было представить, что я выхожу из подъезда отнюдь не на два-три часа?

Незадолго до половины девятого я вошел в маленькую боковую дверь (библиотечный подъезд) Таврического дворца, где заседала Дума, и закружился в водовороте на восемь месяцев. В тот момент я очутился в центре как ошеломляющих, так жутких и важных событий; в самом сердце бури, которая в конце концов меня забросила в далекое изгнание.

Рассказывая о событиях незабвенного дня, когда Россия стояла на перекрестье двух судьбоносных дорог, я вновь чувствую разрывающую сердце тревогу. Казалось, каждый шаг к Думе приближал меня к трепещущим силам зарождающейся новой жизни, и, хотя старик швейцар привычным жестом распахнул передо мной дворцовую дверь, я подумал тогда, что он навсегда преградил мне обратный путь к прежней России, где в то самое утро занималась заря прекрасных и ужасных мартовских дней.

Дверь закрылась за мною. Я сбросил пальто. Больше для меня не было ни дня, ни ночи, ни утра, ни вечера. Только по приливу и отливу от ворот Таврического дворца вновь и вновь накатывавшихся потоков людских толп мы догадывались о наступлении ночи или дня. Пять дней подряд мы практически ничего не ели и не смыкали глаз. Однако сохраняли необычайную ясность мысли, способность все видеть и понимать с молниеносной быстротой. Ничто от нас не ускользало, ничто не сбивало ход наших мыслей, не меняло логично составленных представлений. Впоследствии, оглядываясь на то время с дистанции, трудно было поверить, что наши на первый взгляд беспорядочные действия и события уместились в четыре дня, а наша думская фракция, совсем без еды и без сна, справилась с поистине ошеломляюще сложным делом.

Это было необычное время, время великих надежд, великой отваги, великих страданий. Беспрецедентное время в анналах истории. Для нас уже не существовало повседневных забот, партийных интересов. Нас объединяла одна забота, одно опасение, одна цель, вдохновляла одна мысль – мысль о России! Россия в опасности, погружена в хаос, утопает в крови, предана старым режимом, властвовавшим над голодным невежественным народом. Между двумя пропастями – бессильным правительством и шатавшимся троном, с одной стороны, и анархическим народным бунтом с другой – вспыхнул луч света. Россия обрела новую судьбу, увидела перед собой новую цель. Величайшая преданность интересам народа и государства со всей очевидностью проявилась в старых стенах Таврического дворца, выражаясь в колоссальных усилиях воли, в непоколебимой решимости спасти страну от анархии и привести к новой жизни, основанной на новых принципах свободы, справедливости, социального равенства.

В первые дни революции вокруг Думы собирались представители почти всех слоев населения, олицетворяя народ и государство. Они объединялись в общем порыве, сливаясь в новую силу, закладывая основы нового общественного строя. Я видел, как новые формы власти обретают плоть в руках тех, кто вскоре с ужасом откажется от сделанного в тот самый день. А делали это они потому, что происходило нечто необъяснимое, загадочное и таинственное, нечто, обычно именуемое революцией, нечто, воспламеняющее человеческий дух священным огнем, внушающее любовь и самоотверженность.

Мы полностью позабыли о личной жизни, обо всяких классах и кастах, стали просто людьми, сознающими свою человеческую общность. Именно в такие моменты каждый человек соприкасается с вечными общечеловеческими ценностями.

Я с радостью видел вокруг преобразившихся людей, совместно трудившихся ради высокой цели на общее благо. Историки, социологи, теоретики всевозможных мастей не замедлили описать в своей манере события, происходившие 12 марта 1917 года в России, в Петрограде, Таврическом дворце. Они не преминули научно и исторически (в высшей степени прозаически) обозначить роль каждого актера в том первом акте великой трагедии гибели и возрождения. Пусть как угодно оценивают драму и актеров, но они ни разу не сказали главного, не понимая, что революция – чудо, акт творения, совершаемый человеческой волей, могучее стремление к всеобщим вечным идеалам.

Как свидетель и активный участник событий, могу утверждать, что члены Временного комитета, Думы, а затем Временного правительства, находившиеся с первых дней революции в центре происходившего и принадлежавшие к так называемой «буржуазии», проявляли, пожалуй, больше идеализма и самоотверженности, чем демократические представители и «демократ-революционеры». Могу засвидетельствовать, что в те памятные дни именно буржуазия отчаянно билась за спасение страны, против узких эгоистических интересов собственного класса. Представители буржуазии с искренней радостью отказывались от привилегий, считая это счастливейшим в своей жизни случаем, величайшим делом.

Собственно, новое правительство не представляло ни класс буржуазии, ни какой-либо иной класс, представляя поистине весь народ. Оно руководствовалось одной идеей свободы и общественных интересов, неотъемлемой от революции. Со временем все изменилось. Те же самые народные представители, братски работавшие в правительстве, с трудом вспоминали собственные поступки двух-трехмесячной давности. Они объявляли ошибками действия, которыми недавно гордились, сваливая ответственность на других.

Постепенно вернулись к старому привычному образу мыслей. Героический созидательный импульс, подвивший их в те славные дни на совместное решение задачи возрождения страны, преображая человеческие души, возвышая людей, мало-помалу утратил силу, и недавние герои, общественные пророки погрузились в личные интересы. Охваченные сомнениями, они раздраженно заявляли: «Мы сделали слишком много уступок!» Другие, опираясь на жестокое насилие и невежество масс, кричали: «Мы слишком мало получили!» Ни те ни другие не могли усвоить, что именно в первый час революции, в момент вдохновенных совместных усилий, они инстинктивно все правильно видели, четко воспринимали в истинном масштабе, полностью понимали народ.

Мощь революции зиждется не на физической силе, имеющейся в ее распоряжении, а на единой воле, солидарности всего народа. Общая воля возрождает страну к жизни, наполняет ее новой силой. Веками рождавшиеся и накапливавшиеся в русской культуре и цивилизации принципы, за которые десятилетиями боролась русская интеллигенция, русский народ, обретали конкретную форму. Вовсе не физическая и тем более не организационная сила демократической революции свергла самодержавие, а вместе с ним и династию. Революционная демократия не вылилась в организованную силу, в которой на первом этапе революции не виделось необходимости. Это неоспоримый факт, который история очистила от всяких сомнений.

Я во всеуслышание заявляю, что ни один класс не может претендовать на единоличное совершение великой русской революции, приписать одному себе честь освобождения народа. Меньше всего прав на это у российского пролетариата (тем более петроградского), что бы ни утверждалось. Накануне переворота, 11 марта 1917 года, у меня, как обычно, между шестью и семью часами вечера собралось Информационное бюро левых партий (то есть эсеров, социал-демократов, большевиков, народных социалистов, трудовой партии). На том самом заседании люди, несколько часов назад представлявшиеся самыми непоколебимыми революционерами, категорически доказывали, что революционное движение идет на спад, рабочие проявляют пассивность, не откликаются на солдатские демонстрации, которые абсолютно не организованы и неуправляемы, что революция любого типа в данный момент невозможна, и мы должны сосредоточить все усилия на пропаганде, единственном способе подготовки к серьезному революционному движению. Таковыми были позиция и мнение лидеров самых крайних революционных партий накануне дня, когда вспыхнула революция.

Со своей стороны, буржуазное думское большинство еще искало в тот момент приемлемый компромисс, чтобы вывести Россию из тупика, куда ее завело правительство, потерявшее голову и всякое представление о своих обязанностях перед страной. Но уже на следующий день, когда приказ о роспуске Думы и спонтанное восстание Петроградского гарнизона всем открыло глаза на бездну, на край которой царский режим поставил Россию, сомнения развеялись, революция стала свершившимся фактом, результатом совместных действий всех здравомыслящих политических сил страны. Не вижу необходимости долго распространяться о том, что великую русскую революцию совершил весь народ, эта честь принадлежит ему в целом, в ней все принимали участие, и никто не вправе исключительно себе приписывать славу.

Но вернемся к рассказу.

Пробежав по длинным пустым коридорам, я, наконец, нашел многочисленных депутатов, собравшихся в так называемом Екатерининском зале. Помню среди них Некрасова, Ефремова, Вершинина, некоторых других. От них я узнал, что председатель Думы Родзянко²получил в полночь указ Николая II о роспуске Думы и направил срочную телеграмму царю, находящемуся в Ставке в Могилеве, и командующему фронтами, с сообщением о продолжающихся беспорядках в Петрограде, восстании Волынского полка, возмущении батальона гвардейских саперов, готовности Преображенского полка тоже выйти из казарм и т. п.

Я бросился к телефону, попросив нескольких друзей отправиться в казармы восставших полков и направить войска к Думе. Во время ожидания залы и коридоры дворца быстро наполнились депутатами, хотя «неофициальное» заседание Думы должно было начаться лишь в два часа дня. Собрание Совета старейшин было назначено на полдень. Колоссальное напряжение в атмосфере только нарастало.

В прежние дни депутаты привыкли обращаться к нам, левым представителям, за сведениями о настроениях масс и происходящем в городе. Мы действительно с определенным успехом совместными усилиями создали информационную службу, действовавшую по всей столице. Каждые четверть часа я получал телефонные сообщения. Как только я вошел к депутатам правых и умеренных партий, охваченным некоторым беспокойством, меня засыпали вопросами о том, что происходит, что произошло и что нас ожидает. Я откровенно ответил, что наступает решающий час, весь город охвачен революцией, войска направляются к Думе, и мы, народные представители, должны уверенно и искренне присоединиться к армии и восставшему народу.

Новость о движении войск к Таврическому дворцу несколько насторожила депутатов, но все страхи вскоре развеяло лихорадочное возбуждение в ожидании их прибытия. Мы – представители оппозиции и вскоре присоединившиеся к нам влиятельные члены думского большинства – настаивали на необходимости немедленно открыть официальное заседание Думы, невзирая на указ о роспуске. Мы требовали, чтобы она взяла в свои руки руководство событиями и по возможности провозгласила себя высшим органом власти в стране. Еще накануне лояльные представители думского большинства с негодованием отвергали подобные предложения, теперь же многие слушали спокойно, даже с явным сочувствием. Постоянно звучали новые одобрительные возгласы.

Тем временем события в городе принимали такой оборот, что в любой момент можно было ждать взрыва. Один за другим полки покидали казармы без офицеров. Солдаты многих арестовали, некоторых убили. Другие скрылись, бросив свои части, как только почувствовали враждебное агрессивное настроение людей. Горожане братались с солдатами. Рабочие с окраин, из пригородов толпами вливались в центр города, прислушиваясь к беспорядочной пулеметной стрельбе в некоторых кварталах. Нам уже было известно о стычках с полицией. Пулеметчики стреляли в демонстрантов с крыш и колоколен. Казалось, мятежные толпы, заполонившие улицы, не имели никакой конкретной цели. Невозможно было угадать, во что выльется это движение, но следовало в любом случае взять в руки революционный народ, завороженный драматическим спектаклем, который разворачивался у него на глазах и в котором он сам играл решающую роль, и направить его к определенной цели. С другой стороны, было совершенно ясно, что правительство привычным бессовестным образом собирается извлечь как можно больше пользы из нараставшего хаоса и анархии. Недавние беспорядки из-за житейских тягот в столице, развал армии, стремление разогнать «нелояльную» Думу – все это послужило предлогом правительству для утверждения, что оно вместе со всей страной попало в безнадежное положение и не способно продолжать войну. Путь, которым оно собиралось следовать, угрожал заключением сепаратного мира.

Роспуск Думы стал ответом самодержавия на многократные попытки думского большинства найти для всех приемлемый выход, вывести страну из кризиса, причем ответом настолько серьезным, что это ошеломило даже лояльных депутатов. Они приготовились к удару и в уговорах больше не нуждались. Со временем депутаты все больше убеждались, что Дума остается единственным центром власти, способным вызывать уважение, и должна играть решающую роль.

Беспокойство понемногу улеглось, толпа утихла и рассеялась, депутаты чаще подходили к окнам, подолгу всматривались в пустые улицы, которые производили таинственное, угрожающее впечатление. Подходят ли к Думе войска? Придет ли конец неизвестности, невыносимому нервному напряжению?

– Где же ваши полки? Придут, наконец, или нет? – раздраженно допытывались у меня депутаты.

Мои полки! Действительно, похоже, что вот уже несколько дней меня с товарищами в Думе считали главной движущей силой событий. Привычная атмосфера Таврического дворца заметно менялась по мере того, как под напором уличных событий менялось соотношение сил и группировок представителей разных партий. Правые и умеренные депутаты начинали сближаться с перспективными левыми лидерами, которых еще накануне не удостаивали внимания. Мои полки! Вот в какой роли видели меня депутаты, возможно, благодаря моей, на их взгляд, непоколебимой уверенности. Я с нетерпением ждал, когда двери Думы откроются, поскольку лишь союз восставших солдат с народными представителями был способен спасти положение. Без конца названивал по телефону, бросался к окнам, рассылал записки по окрестным улицам, допытываясь, идут ли они наконец. Они не шли. Время летело с головокружительной быстротой.

Совет старейшин собрался задолго до назначенного времени для обсуждения ситуации и разработки плана действий, который предстояло вынести на утверждение неофициального думского собрания. Все принимавшие в этом участие старались отбросить партийные, классовые и ранговые различия. Нами руководила лишь мысль, что Россия движется к гибели, и мы должны сделать все для ее спасения. Сильно взволнованный Родзянко, открыв заседание, описал события последних двадцати четырех часов, зачитал телеграммы, отправленные накануне царю, пересказал свои телефонные разговоры с министрами. Что оставалось делать? Как реально оценивать происходившее в стенах Думы и как к этому относиться? Думскому большинству пришлось по-настоящему сильно задуматься и о многом забыть, прежде чем решиться встать на сторону революции, вступив в открытый конфликт с царской властью, поднявшись против традиционного самодержавия.

Оппозиция, представленная Некрасовым, Ефремовым, Чхеидзе и мной, уже официально предложила принять решение о «революционных», можно сказать, действиях. Мы потребовали немедленного созыва официального заседания Думы, полностью игнорируя указ о роспуске. Возникло замешательство. Родзянко и думское большинство с нами не согласились. Все наши доводы, уговоры, пламенные призывы оказались тщетными. Многие еще верили в прошлое, невзирая на преступления и ошибки правительства. Совет отверг наше предложение, решив провести неофициальное заседание Думы. С политической и психологической точек зрения оно было равнозначно приватному собранию группы людей, очень многие из которых обладали огромным влиянием, авторитетом, но оставались лишь частными лицами. Оно не было заседанием государственного института и не имело никакого формального значения.

Отказ Думы продолжить официальные сессии стал крупнейшей, подобной самоубийству ошибкой в момент ее высочайшего авторитета в стране, когда она имела возможность сыграть решающую плодотворную роль в окончательной развязке событий, несмотря на малый опыт в официальной роли. Это было характерным проявлением изначальной слабости Думы, большинство которой состояло из представителей высших классов, зачастую неспособных точно выразить народные чаяния и мнения. Так Государственная дума, возникшая после контрреволюционного столыпинского переворота 1907 года, подписала себе смертный приговор в момент возрождения революционных настроений народа. Принятое обдуманное решение большинства свело Думу на уровень прочих спонтанно рождавшихся организаций вроде Совета рабочих и солдатских депутатов, законно оформившего свое учреждение. Позже предпринимались попытки вернуть Думе роль официального органа власти, но тщетно. Дума прекратила существование утром 12 марта, когда ее авторитет достиг высшей точки.

На следующий день 13 марта были уже два центра власти, рожденные революцией: созданный на неофициальном думском заседании в качестве руководящего органа Временный комитет и Совет рабочих и солдатских депутатов со своим Исполнительным комитетом.

Сегодня я уже не помню всего обсуждавшегося в тот день сначала в Совете старейшин, потом на «неофициальном» заседании Думы. Помню только, что на том последнем заседании с полудня до двух часов дня Дума приняла решение сформировать Временный совет с неограниченными полномочиями. В него вошли Родзянко, Шульгин, Милюков, Чхеидзе, Некрасов, Караулов, Дмитрюков, Ржевский, Шидловский, Владимир Львов, Энгельгардт, Шингарёв и я. В Совете были представлены все партии, кроме крайне правой и националистической правительственной. Представители правого крыла, которые еще недавно вели себя в Думе высокомерно и дерзко, внезапно исчезли со сцены. Так называемое правительство со своими платными агентами испарилось в первых лучах солнца свободы, поднимавшегося над Россией.

Заседания в Таврическом дворце видятся мне, как в тумане. Все мы пребывали в удивительном расположении духа, которого не понять тем, кто этого не испытал. Жили словно во сне, страшном и чарующем; как во сне, четко, без всякого волнения исполняли свои роли. Я воспринимал происходящее не рассудком, а всем своим существом, инстинктивно чувствуя приближение величайшего часа.

Меня уже начинала серьезно тревожить задержка войск и народа по пути к Таврическому дворцу, когда я, проходя через Екатерининский зал, услышал чей-то крик из вестибюля: «Солдаты идут!» – и бросился к окну, чтобы удостовериться.

Я не имел ни малейшего понятия, что делать. Был, по-моему, час ночи. Увидел солдат в окружении толпы манифестантов, выстроившихся на другой стороне улицы. Они несколько суетливо и нерешительно вставали в шеренги, чувствуя себя неуверенно без офицеров, в непривычной обстановке. Я наблюдал за ними несколько минут, а потом вдруг, как был, без шляпы, без пальто, в пиджаке, побежал через главный вход к солдатам, которых с надеждою так долго ждал. Несколько депутатов последовали за мной. Растерявшаяся охрана топталась в подъезде, часовой открыл дверь. Я быстро прошел к центральным воротам, которые открывались из сада на улицу, поприветствовал народ и солдат от имени Думы и от себя лично. Толпа хлынула ко мне, мгновенно плотно окружила, внимательно слушая.

Тут ко мне в дворцовых воротах присоединились Чхеидзе, Скобелев, другие депутаты. Чхеидзе тоже произнес несколько приветственных слов. Я снова обратился к солдатам, пригласил следовать за мной в Думу, сменить охрану, взять на себя защиту дворца от верных царю войск. Вся толпа направилась за мной к главному входу. Не знаю, как это вышло, но солдаты держались спокойно, шли в организованном порядке. Мы двинулись к караульной, расположенной в левом подъезде здания. Я немного тревожился, не будучи уверенным, что мы не встретим сопротивления со стороны солдат из регулярной охраны Таврического дворца, а мне надо было удержать восставших от насильственных действий. И вот мы пошли на «штурм» караульной. Оказалось, охраны там уже нет, разбежалась до нашего появления. Я объяснил какому-то унтер-офицеру, где расставлять часовых, и вернулся в большой думский зал, уже забитый депутатами, солдатами, штатскими. К вечеру прибыла рота Преображенского полка, которой было поручено взять под стражу министров и прочих высокопоставленных представителей старого режима, которые через некоторое время были арестованы и доставлены в Думу. Солдаты дисциплинированно и тактично исполняли свой долг.

Возвращаясь из караульной, я вновь задержался, обратившись к толпе, которая собралась у подъезда дворца, не имея возможности войти. Настроение массы людей, собравшихся со всего города, было весьма знаменательным. Похоже, никто не сомневался, что произошла настоящая революция. Меня настойчиво расспрашивали о судьбе представителей и защитников старого режима, требуя суровых мер, просили высказать свое мнение. Я ответил, что особо опасные будут немедленно арестованы, но народ ни в коем случае не должен вершить самосуд и проливать кровь. Спросили, кого арестуют, и я назвал Щегловитова, бывшего министра юстиции, председателя Государственного совета. Я приказал немедленно доставить его ко мне. Выяснилось, что в одиннадцать часов утра солдаты Преображенского и Волынского полков отправились вместе с другими восставшими брать министра внутренних дел Протопопова, но тому вовремя удалось скрыться. Тем временем по всему городу продолжались аресты подозреваемых в верности старому режиму.

К трем часам дня Дума преобразилась до неузнаваемости. Здание заполняли солдаты и демонстранты. Со всех сторон к нам шли за советами и распоряжениями. Только что сформированный думский Временный комитет вынужден был немедленно приступить к обязанностям органа исполнительной власти. С полуночи следующего дня 13 марта члены комитета больше не колебались. В тот момент он стал в стране органом высшей власти, который возглавлял председатель Родзянко.

По-моему, в начале четвертого кто-то попросил меня найти в Таврическом дворце место для проведения совещания Совета солдатских депутатов. С согласия Думы им предоставили 13-й зал, где прежде собиралась бюджетная комиссия. Совет сразу же приступил к работе по организации пролетариата и Петроградского гарнизона. Кроме того, мы с Чхеидзе подписали разрешение на выпуск первой революционной газеты, «Бюллетеня думских сообщений», поскольку все городские издательства бастовали и лишенная газет столица не имела точных сведений о происходящем. Помню, подписывая, я не удержался от смеха.

– Чему смеетесь, Александр Федорович? – спросил один репортер. – Разве не знаете, что в данный момент вы всемогущи в России?

Что ж, приятно было это слышать.

Несколько позже (кажется, около четырех), когда Временный комитет заседал в кабинете Родзянко, мне сообщили о доставке в Думу арестованного Щегловитова. Новость произвела сильное впечатление на депутатов и публику. Всесильный имперский сановник Щегловитов под арестом! Депутаты пришли в сильное возбуждение. Умеренные обратились к Родзянко с просьбой отменить арест.

– Мы требуем, чтобы его отпустили, – настаивали они. – Даже Государственной думе непозволительно арестовывать председателя Государственного совета. Где же неприкосновенность представителей законодательной власти?

Бросились ко мне. Я ответил, что не могу освободить Щегловитова.

– Как, – раздался негодующий крик, – неужели вам хочется превратить Думу в тюрьму?

От подобного аргумента нелегко отмахнуться, но что было делать? Освобождение Щегловитова толкнуло бы разъяренную толпу на самосуд и вдобавок внушило бы массам глубокую враждебность к Думе. Короче, это было невозможно, это было бы чистым безумием.

Я пошел повидать арестованного, обнаружив его в окружении спешно набранной охраны и некоторых уважаемых официальных лиц. Тут подоспел Родзянко с несколькими депутатами. У меня на глазах он весьма дружелюбно приветствовал Щегловитова и пригласил, как «гостя», к себе в кабинет. Я вмешался, обратившись к нему:

– Нет, Михаил Владимирович, господин Щегловитов здесь не гость, я не освобождаю его. – Потом повернулся к председателю Государственного совета и спросил: – Вы Иван Григорьевич Щегловитов?

– Да.

– В таком случае прошу вас следовать за мной. Вы арестованы. Ничего не бойтесь, я лично гарантирую вам безопасность.

Все покорно расступились перед нами. Слегка растерянный Родзянко с друзьями удалился к себе, а я препроводил Щегловитова в министерские кабинеты так называемого «правительственного павильона».

Это было отдельное здание с множеством комфортабельных помещений, связанное с думским залом заседаний застекленной сверху галереей. Помещения предназначались для приезжавших в Думу министров. Стоявший отдельно от думского здания павильон принадлежал правительству, имея собственный обслуживающий персонал, независимо от Думы. Сами депутаты туда не имели свободного доступа. Используя павильон как место заключения, можно было избежать обвинения в превращении Думы в тюрьму. При этом высшие сановники и прочие представители старого режима содержались в собственных апартаментах. Первым туда попал Щегловитов, и к нему вскоре присоединилось целое созвездие ярких светил старой бюрократии. Они один за другим прибывали под стражей со всех концов столицы, пешком и в машинах, временно размещаясь в тех самых комфортабельных меблированных залах, куда еще недавно величественно являлись воевать с Думой, презрительно и высокомерно именуя депутатов «невыносимыми болтунами».

Вечером 12 марта революционные войска полностью овладели Петроградом. Старая государственная машина перестала функционировать. Многие министерства и правительственные здания заняли революционеры. Другие, включая здание охранки, полицейские участки, суды и т. п., были подожжены. Мы собрались в Думе для создания центра по руководству войсками и восстанием. Время от времени казалось, толпа вот-вот затопит Думу, потом она отступала, давая нам время для передышки. Таврический дворец содрогался до основания, угрожая рухнуть под напором гигантских людских потоков. С виду он больше смахивал на военный лагерь, чем на место работы законодательного собрания. Повсюду, в дворцовом дворе и саду, ящики с патронами и ручными гранатами, составленные в козлы ружья, пулеметы, боеприпасы, кругом солдаты, среди которых, увы, виднелись только единичные офицеры.

В первые дни революции я не выходил из дворца, не видел революционного города. Единственный раз ночью 15 марта провел несколько часов до утра у себя. Видел только патрули на уличных углах, кучки сильно возбужденных людей, явно всю ночь не спавших, бивуачные костры солдат, расположившихся лагерем вокруг Таврического дворца, горевшие казармы жандармерии, где меня еще недавно допрашивали.

Работа не позволяла покидать дворец. Мы сидели там, как в штаб-квартире воюющей армии. Не видели боев, не слышали криков раненых и убитых. Узнавали о происходящем только из донесений, телефонных звонков, рассказов очевидцев. Мы не знали подробностей, но перед нашими глазами разворачивалась общая картина событий. Мы делали все возможное, чтобы направить восстание к конкретной цели, придать ему определенную форму, организовать революционные силы.

Вспоминая сегодня эти события, я стараюсь распутать клубок, воскресив по прошествии времени последовательность наиболее памятных эпизодов. Нов тот момент происходившее представлялось мне непрерывной цепочкой постоянных напряженных действий. Сообщения поступали со всех сторон, следуя одно за другим с головокружительной быстротой, сотни людей обращались к нам за указаниями, предлагали свою помощь, отвлекали внимание, давали советы, сердито кричали. Толпа то и дело приходила почти в истерическое состояние. Нам же требовалось прежде всего хладнокровие, ибо нельзя было терять ни минуты, нельзя было подавать вид, будто мы лишились уверенности. Надо было решать, какие вопросы ставить на заседаниях, какие отбрасывать и какие откладывать, куда отправлять в подкрепление тот или иной отряд, тот или иной броневик, что делать тому или иному полку. Приходилось думать о размещении сотен арестованных, для которых уже нигде не находилось места; привлекать на революционную сцену способных, созревших для борьбы людей; надо было, наконец, устраивать и кормить тысячи человек, трудившихся с нами в Думе. Мы постоянно отвлекались на бесконечное множество второстепенных вопросов и мелких деталей. В то же время надо было организовать свои силы, выработать приемлемую для всех партий программу действий, избегая компромиссов; пристально следить за всем происходящим за пределами Петрограда, в Ставке Верховного главнокомандующего, в царском окружении.

Практически не представлялось возможности полностью уделять внимание серьезным вопросам в неописуемом хаосе, царившем днем в Думе. Оставалось ждать ночи, когда из дворцовых залов схлынут людские толпы. Как только наступало спокойствие и тишина, в помещениях Временного комитета возобновлялись нескончаемые горячие и нервные дискуссии, в ходе которых мы в общих чертах намечали основные контуры обновленной России.

Кроме всего этого, на мне еще лежала ответственность за правительственный павильон с непрерывно умножавшимся числом высокопоставленных арестантов. Следовало установить строжайшее наблюдение во избежание эксцессов, способных запятнать революцию обвинением в мстительном кровопролитии. Я должен был одновременно находиться повсюду, меня искали и звали со всех сторон. День и ночь я метался по Думе, как в трансе, то протискиваясь сквозь плотные стены людей, то кружа по полутемным пустым коридорам. В изнеможении впадал в предобморочное состояние на пятнадцать-двадцать минут, приходил в себя, выпив стакан коньяку или черного кофе. Время от времени кто-нибудь из друзей ловил меня на ходу или прерывал беседу, заставляя поспешно поесть. То же самое происходило со всеми, кто находился в центре грандиозных событий первых дней революции.

Никогда мне не забыть лихорадочных кризисных дней и ночей в Таврическом дворце. Каждого вдохновляли чувства общности, братства, самоотверженности и доверия, слившие нас в единый отряд борцов. Позже, на самом пике революции, когда мы убедились в победе, среди нас оказались люди, преследующие только личные цели, множество оппортунистов, даже просто авантюристов. Но в течение двух первых дней и первой революционной ночи мы вместе подвергались одним и тем же опасностям, вместе шли на риск. Чтобы добраться до Думы окольными улицами под беспорядочной стрельбой, требовалась отвага, и не меньшее мужество и сила воли требовались от людей, воспитанных в старых российских традициях, чтобы резко переменить позицию и согласиться с революционными целями. Им немалого стоил разрыв с прошлым, отказ от убеждений, от всего, что еще накануне казалось неотъемлемым от самой жизни страны. И вот они выступили против царя, потребовали от него отречения, братались с восставшими солдатами, которых сами призвали на помощь. Они глубоко страдали, я видел, как слезы туманили глаза людей, которые ради спасения России безжалостно сжигали все, что было им дорого.

Считаю необходимым отдать должное даже людям противоположных взглядов. Поэтому без колебаний скажу, что такие личности, как Гучков, Шульгин, Родзянко, проявили в кризисные дни мужество настоящих патриотов, истинно революционный дух. Сражаясь за революцию, они безусловно гораздо глубже понимали происходящее, гораздо искренней болели за Россию, гораздо острее переживали ужасное положение, в котором оказались перед революцией, чем многие представители революционного пролетариата, впоследствии приписавшие себе все заслуги. Задолго до наступления революции они сознавали все гораздо лучше других, лучше были осведомлены о положении дел в государстве, в правительстве и при дворе, собственными глазами видели то, о чем другие лишь догадывались – зияющую пропасть, в которую катилась страна. Да, повторю: им все было ясно задолго до тех, кто приписал себе славу вершителей революции.

Фактически Совет рабочих и солдатских депутатов в тот момент еще не был полностью сформирован, и, когда Дума уже стала центральным органом власти в стране, пролетариат только начал организовываться в самостоятельную силу. Думский Временный комитет поддерживал связь с царем и с армией, контролировал железные дороги, отправил первую телеграмму о событиях в Петрограде, которая, как электрический разряд, привлекла к столице внимание всей России. Все это Комитет делал без всякого нажима со стороны «революционной демократии». Он начал революцию исключительно и единственно потому, что пришел ее час. Вспомним, что его телеграмма о событиях в Думе стала первым дошедшим до фронта известием о революции, и успешное развитие революционного движения во многом обеспечил переход воюющей армии и офицерского корпуса на сторону революции. Фронтовые войска (возможно, за исключением Балтийского флота) лучше всех понимали, что Россия движется к неминуемой катастрофе, и именно на фронте Дума пользовалась самым высоким авторитетом.

Лидеры Совета, обязанные внезапным возвышением лишь факту своего участия в революции 1905 года и откровенно считавшие собственную роль в Думе главной, немедля признали революцию 1917 года «буржуазным» движением. Они твердо заявили, что по законам «научного» социализма представители революционной демократии не должны входить в такое буржуазное правительство. Однако эти так называемые вожди были весьма далеки от верного понимания ситуации. Они не только считали неоспоримым фактом непременную склонность буржуазного правительства к монархическим тенденциям, но к тому же считали его сильным и способным практически воплотить эти теории, а поэтому решили препятствовать ему всеми силами. Самые влиятельные члены первого Исполнительного комитета Совета явились и представили выработанный ими проект декларации нового правительства с поразительным пунктом, согласно которому правительство должно было воздерживаться от любых действий, которые могли заранее определить новую форму власти в России.

Насколько помню, Временный комитет Думы отверг эту статью, и она не вошла в окончательный проект декларации Временного правительства. Но в результате сложилось прискорбное мнение, что лидеры Совета лишь выдают себя за революционную демократию, ибо вместо того, чтобы сразу потребовать провозглашения России республикой, довольствовались этой жалкой попыткой ограничить власть тех, кого они считали хозяевами положения.

Победа революции была уже свершившимся фактом, но мы не имели точных сведений о силах, на которые еще могла рассчитывать старая власть. Не знали даже, где находится прежнее правительство, чем занимается, на кого опирается за пределами Петрограда. Предполагалось, что члены правительства соберутся вечером в Мариинском дворце. Мы решили их арестовать и доставить под охраной в бронемашинах в места заключения. Но к полуночи солдаты вернулись с известием, что попали под пулеметный обстрел на Морской и не добрались до дворца. Уже ходили слухи, будто правительство засело в Адмиралтействе под защитой частей, прибывших с артиллерией из Гатчины. Говорили, что верные правительству войска идут из Финляндии и надо организовать оборону с той стороны вдоль железной дороги на Выборг.

Мы многого не знали, не имели даже точных сведений, что происходит в Ставке Верховного главнокомандующего и где сейчас находится царь. Части во главе с генералом Ивановым, героем 1-й Галицийской кампании, были направлены в Петроград восстанавливать порядок. Полк прибыл в Царское Село на рассвете 14 марта, в первых лучах солнца революции. Однако генералу пришлось отступить.

Мы спешно занялись организацией серьезной системы обороны на подобные случаи и взяли в свои руки войска Петроградского гарнизона. Только в нашем распоряжении пока не было ни офицеров, ни технического персонала. По-моему, Гучков³ начал отдавать первые распоряжения только вечером 13 марта. Между тем собравшийся вечером 12 марта думский Временный комитет приступил к формированию Военного комитета, состоящего из штатских лиц с определенным опытом в военных делах, нескольких офицеров и солдат. Я тоже вошел в Комитет, который несколько позже возглавил кадровый полковник Энгельгардт, консервативный думский депутат. По некой странной иронии Комитет, которому предстояло бороться с полицией Протопопова, расположился в том самом помещении Таврического дворца, которое последний временно занимал в качестве вице-председателя Думы до назначения в 1916 году на пост министра внутренних дел.

Проблемы с наведением порядка в войсках сильно осложнялись фактическим отсутствием в первые дни революции офицеров, способных возглавить массу солдат, имевшихся в нашем распоряжении. Помню, с каким нетерпением мы ожидали прибытия в Думу армейских командиров, сильно надеясь, что в армии не возникло такого конфликта между солдатами и офицерами, как в Петроградском гарнизоне. Вечером 12 марта к Думе пришел 1-й резервный пехотный полк. Мы впервые увидели полную войсковую часть во главе с полковником и офицерами. В моем рассказе хорошо будут видны катастрофические последствия для всей нашей армии злосчастного раскола между солдатами и офицерами столичного гарнизона. Не рискуя ошибиться, я могу сейчас утверждать, что, если бы петроградские офицеры немедленно возглавили движение, подобно своим коллегам на фронте, русская революция избежала бы серьезных осложнений.

Военная секция, сформированная Исполнительным комитетом Совета, поспешила наладить контакт с гарнизоном. В течение двух первых революционных месяцев она небезуспешно оказывала на него влияние, пока Гучков занимал пост военного министра, а петроградскими войсками командовал генерал Корнилов.

Вечером 12 марта думский Временный комитет отправил депутата Бубликова с революционным отрядом занять центральную железнодорожную телеграфную станцию. Это сразу позволило Думе взять под контроль сеть железных дорог, и назначенный комиссаром путей сообщения Бубликов начал управлять движением поездов. Именно он разослал по всей России телеграммы с известием о революции. Железнодорожники с энтузиазмом ее приветствовали и проявили высочайшую дисциплинированность, обеспечивая регулярное отправление военных составов без нарушения общего графика.

Одним словом, к вечеру 12 марта мы так сильно продвинулись, что исключили возможность возврата к прошлому. Уже не стоял вопрос о компромиссе, о согласии со старым режимом. Но если Временный комитет вступил с последним в открытую борьбу, Дума в целом еще не до конца поняла ситуацию и медлила с официальным признанием решительного разрыва между народом и властью. Она все надеялась, что та в конце концов полностью прозреет и призовет к руководству людей, пользующихся в стране доверием. Надо было как можно скорее покончить с такой нерешительностью, невыносимо отягощавшей ситуацию.

Всю ночь мы просидели в кабинете председателя Думы, бурно обсуждая насущные вопросы, затихая при малейшем доносившемся снаружи шуме в жадном ожидании новостей. Недавнее создание Совета грозило нам огромными осложнениями: новая сила вполне могла объявить себя верховным органом власти в стране. Дольше всех колебался Родзянко, которого никак невозможно было убедить в необходимости немедленных действий. Наконец решили дать ему время на размышления и покинули кабинет. Пробило полночь. Через несколько минут он вошел в зал заседаний и объявил о своей готовности остаться на посту председателя думского Временного комитета при условии, что возьмет на себя функции власти до формирования нового временного правительства. В полночь 13 марта Россия уже могла сказать себе, что обладает, так сказать, зародышем нового общенационального правительства. Его в любом случае можно было назвать представительным, хотя оно вышло из Думы, избранной главным образом из представителей высших слоев населения, но, тем не менее, правительство опиралось на народное волеизъявление, насколько то выражалось при весьма несовершенном избирательном законе. Впрочем, это позволило Четвертой Думе заложить основы новой российской власти. Этот неопровержимый исторический факт подтверждает только идею представительной власти. Несомненно, было бы гораздо лучше для Думы и для всей страны, если бы новую государственную власть торжественно провозгласило официальное думское собрание. К сожалению, большинство депутатов не обладало достаточным революционным пылом (чего от них и нельзя было ожидать), чтобы немедленно присоединиться к восстанию, овладеть развитием событий и уверенно, твердо двигаться к конечной цели – созданию единой центральной власти в России.

После того как Родзянко в ночь с 12 на 13 марта окончательно согласился с проектом, мы поспешили составить обращение к народу с объявлением о создании нового временного правительства. Одновременно многие депутаты отправлялись в качестве думских комиссаров исполнять обязанности в министерства и прочие административные органы.

Совет впервые собрался в 13-м зале вечером 12 марта. Безусловно, солдатские и рабочие представители подобрались более или менее случайно, поскольку не было возможности за несколько часов организовать выборы по всем правилам. Совет избрал временный Исполнительный комитет под председательством Чхеидзе. Меня и Скобелева утвердили вице-председателями. Я счел свое избрание чистой случайностью, так как не присутствовал на заседании, даже не помню, заглядывал ли туда. По правде сказать, даже после избрания очень редко бывал на заседаниях Совета и Исполнительного комитета. С самых первых дней мои отношения с руководителями Совета были весьма натянутыми.

Меня это не огорчало, ибо я неустанно боролся с их теоретическим социализмом и доктринерством, осложнявшими нормальное развитие здоровых революционных сил. Понятно, я говорю об Исполнительном комитете первых недель революции, позже его состав и позиция существенно изменились к лучшему.

В дальнейшем я к этому еще вернусь. Ограничусь пока констатацией факта возникновения второго центра власти, который незамедлительно принялся вытеснять первый. Невозможно преувеличить пагубные результаты позиции, занятой Думой утром прошедшего дня. Отказавшись от официального участия в событиях, с которых началась революция, подчинившись указу о роспуске, превратив официальное думское заседание в частное собрание (как делалось каждый раз при отсрочке заседаний во время войны), Дума погубила все шансы на создание единственного и единого центра революционной власти.

Сформированный думский Временный комитет начал отдавать приказы и распоряжения Петроградскому гарнизону. Но по какому праву, можно спросить? Он имел не больше полномочий, чем Совет, который немедленно и поспешно взялся за то же самое. Лучше сказать, Временный комитет в данном случае делал не больше любой другой внезапно возникшей революционной организации.

Таким образом, в первый день революции образовалось два центра власти, каждый со своим избранным Исполнительным комитетом (впрочем, не могу сказать, что советский Исполком пользовался особым авторитетом). Подобное разделение оказалось фатальным, приведя к отсутствию всякой власти и большевистской анархии.

В первую революционную ночь город со всех сторон был охвачен пламенем пожаров. В опустевшем наконец Таврическом дворце установилась мертвая тишина. Мы гадали, как разрешится конфликт Думы с царским правительством.

Накануне Родзянко телеграфировал царю: «Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано. На улицах идет беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя…»

Назавтра Родзянко примкнул к революции, возглавив созданный ею центр временной власти, тогда как представители «революционной демократии» провозгласили власть Совета и огласили свое первое обращение к народу с призывом требовать Учредительного собрания. Мы с трудом успевали следить за событиями, ошеломленные, потрясенные накаленной атмосферой мощных народных волнений. Но те, кто в мучительный час необъяснимого зарождения революции не отказались от привычного повседневного образа мыслей, хотели возвыситься над происходившим, направлять ход событий, спеша выстроить новое общественное здание по методично разработанным планам в рамках своих разнообразных социальных и политических систем, только посмеивались. Я уже имел случай поговорить о выведенной левыми пророками формуле, нацеленной на пресечение монархических тенденций, неотъемлемо свойственных, по законам революционной теории, всякому буржуазному правительству. Впрочем, ошибались не только они.

Разве 12 марта самые умные члены умеренного «прогрессивного блока»⁴ думского большинства не отвечали авторитарным тоном без всяких сомнений на вопрос о программе нового правительства: «Это должна быть программа только прогрессивного блока»? Разве сам Милюков не объявил 15 марта собравшимся в одном из залов Таврического дворца: «Старый деспот, доведший Россию до полной разрухи, добровольно откажется от престола или будет низложен. Власть перейдет к великому князю Михаилу Александровичу. Наследником трона будет Алексей»?

Его прервали крики: «Но ведь это старая династия!» Он продолжал: «Да, господа, это старая династия, которую, может быть, не любите вы, а может быть, не люблю и я. Но дело сейчас не в том, кто что любит. Мы не можем оставить без ответа и без разрешения вопрос о форме государственного строя. Мы представляем его себе как парламентарную и конституционную монархию. Быть может, другие представляют иначе. Но если мы будем спорить об этом сейчас вместо того, чтобы сразу решить вопрос, то Россия окажется в состоянии гражданской войны и возродится только что разрушенный режим».

Между тем к вечеру того же дня 15 марта стало абсолютно ясно, что любые попытки сохранить царствующую династию обречены на провал. Монархии оставалось жить лишь несколько часов. Представители высших классов и революционные демократы предлагали и заранее отвергали множество проектов и планов. Было очень утомительно выслушивать нескончаемые обсуждения научных и совершенно нежизнеспособных программ. Я всеми силами этого избегал, не потому, что занимал другую позицию, а потому, что по натуре никогда не был склонен к подобным занятиям. В тот момент меня меньше всего интересовали политические программы. Я был слишком захвачен грандиозной таинственной неизвестностью, к которой нас неудержимо влек головокружительный ход событий. И говорил себе, что ни программы, ни дискуссии не ускорят грядущего и не отменят случившегося.

Революцию порождает не только мысль, она проистекает из самых глубин человеческих душ и сознания. И действительно, все проекты, программы, теории были отброшены и забыты, прежде чем их успели практически воплотить авторы, которые двинулись дальше диаметрально противоположным путем. И все-таки в революционные месяцы не напрасно тратились время и силы на обсуждение программ, чисто академических деклараций, разработку способов согласования абсолютно противоположных взглядов! При вековом самодержавии русский народ не имел возможности стать политически грамотным, получить элементарное представление о практическом искусстве управления. Ни правые, ни левые депутаты, не говоря об умеренных, не имели ни малейшего опыта в этом искусстве, возможно, за исключением нескольких бюрократов. Они не особенно возражали против злосчастной привычки решать все вопросы с помощью «резолюций». Отлично рассуждая, они никогда не имели возможности применить теорию на практике.

Первая ночь революции показалась нам вечностью. Утром 13 марта военные академии и почти все гвардейские полки во главе с офицерами явились засвидетельствовать свою верность Думе. Нам стало известно, что население и войска окрестных городов присоединились к революционному движению. Казалось, революция близится к решительной победе. Родзянко направил главнокомандующему и командующим фронтами телеграммы с тревожными вопросами насчет обстановки в действующей армии. Царское Село примкнуло к восстанию в тот самый день, когда Николай II покинул Ставку, возвращаясь в свою постоянную резиденцию. На волне царившей в Петрограде анархии начали возникать новые организации. Революционеры сталкивались только с легким сопротивлением, которое наконец полностью прекратилось. Нас беспокоило лишь возможное сопротивление старого режима в провинции. Однако события в Царском Селе, кажется, показали, что все усилия подобного рода заранее обречены на провал. Прошел слух, что на Петроград маршем идет генерал Иванов, только не было известно, с какими силами, с какой целью и как это связано с отъездом царя из Ставки Верховного главнокомандующего.

Вопросами такого рода мы занимались лишь ночью, проводя дни в лихорадочной деятельности. Среди прочего принимали приветствия и со своей стороны приветствовали части гарнизона, которые одна за другой прибывали к Думе. Обычно происходило это следующим образом.

Полк, скажем гвардейский пехотный Семеновский, являлся в Думу, солдаты шумно топали по дворцовому вестибюлю, выстраивались вдоль стен огромного Екатерининского зала. Кто-нибудь бежал отыскивать Родзянко, чтобы он их приветствовал от имени Думы, сказав все, что мог сказать в подобном случае. Говорил о великом дне освобождения народа, о новой заре, занимавшейся над Россией, о патриотическом долге на фронте, призывал солдат доверять командирам, соблюдать дисциплину и прочее. Выступление завершалось под гром аплодисментов. Командовавший полком офицер произносил ответную речь. Новые приветственные крики, новые аплодисменты. Полк выражал желание послушать других ораторов, чаще всего Милюкова, Чхеидзе, меня. Действительно, первые выступления доставляли нам огромную радость возможностью свободно говорить со свободным народом, впервые честно и откровенно обращаться к армии.

Особенно хорошо помню следующий эпизод. В Екатерининском зале собрались курсанты Михайловского артиллерийского училища и некоторых других, прочие залы тоже были забиты народом. Как только я вошел, солдаты подхватили меня и триумфально вынесли на плечах в самый центр. Я видел перед собой волнующееся море голов, сияющие, озаренные радостным энтузиазмом лица, чувствовал, что нас объединяют единая воля, воодушевление, переживания, чувствовал, что эта масса людей способна на любые самозабвенные жертвы, и постарался эти чувства выразить в своей речи. Я говорил, что Россия наконец свободна, в каждом рождается новая личность, нас зовет великий долг, мы обязаны отдать все свои силы служению родине. Я говорил, что надо удвоить усилия, одновременно продолжая войну и служа революции, и в решении этой задачи должен лично участвовать каждый человек в стране. Я вспоминал революционных героев всех поколений, доблестно погибших за свободу потомков, подчеркивал, что представители всех слоев общества отдали жизнь за общее дело, и поэтому в данный великий момент все классы должны сплотиться с полным взаимным доверием.

Взметнулись тысячи рук, принося клятву верности родине и революции до самой смерти.

Новая жизнь уже виделась в стенах Думы, души людей озаряло новое пламя, связывали новые таинственные узы. С тех пор мы пережили множество страшных и грандиозных событий, но я всегда чувствовал трепет этой великой души с ее страшной силой, души народа, способного на большие дела и ужасные преступления. Полностью проснувшаяся народная душа жаждала правды и света, поворачиваясь, как цветок, к солнцу. Народ неизменно следовал за нами, когда мы старались возвысить его над материальными фактами жизни, внушить стремление к высоким идеалам. Я по-прежнему верю, как верил всегда, в величие народной души, исповедую, возможно, наивную веру в благие созидательные силы народа, которые одержат в конце концов триумфальную победу, избавившись от смертельной отравы, убивавшей их долгие годы усилиями, к сожалению, не одного большевизма. Нет, нашлись и другие отравители, среди которых большевики только самые умные, упорные, жестокие и смелые.

Немало хлопот доставляли нам в первые революционные дни министры, высокопоставленные сановники, генералы и полицейские, содержавшиеся в правительственном павильоне. На память приходят некоторые эпизоды. Помню прибытие совсем крошечного глубокого старика Горемыкина, дважды занимавшего должность премьер-министра. Утром кто-то пришел ко мне с сообщением о его аресте. Я направился в кабинет Родзянко, куда его препроводили. Увидел сидевшего в углу очень старого господина с непомерно отросшими бакенбардами, сильно смахивавшего на гнома в своей меховой шубе. Вокруг стояли депутаты, священники, крестьяне, служащие, с любопытством рассматривая знаменитого государственного деятеля с орденской цепью Андрея Первозванного на груди. Старик, которого вытащили из постели, улучил момент, чтобы нацепить ее на шею поверх старой ночной фуфайки. Пожалуй, арест Горемыкина произвел на депутатов еще большее впечатление, чем накануне арест Щегловитова. Умеренные волновались, гадая, не лучше ли отпустить его, и с большим любопытством следили, как я поведу себя, оказавшись лицом к лицу с сановником очень высокого ранга, действительным статским советником первого класса.

Я начал с обычного вопроса:

– Вы Иван Логинович Горемыкин?

– Да, – ответил он.

– Именем революционного народа вы арестованы. Взять под стражу, – добавил я, обратившись к помощнику.

Появились солдаты, встали по обе стороны от Горемыкина. Некоторые депутаты, явно тревожась за «его высокопревосходительство», придвинулись поближе к сильно озадаченному и сокрушенному старцу, попытались с ним заговорить, выражая симпатию и сочувствие. Я их попросил отойти. Горемыкин поднялся со стула, мрачно звякая орденской цепью, и последовал за мной в правительственный павильон под угрюмое молчание депутатов.

Я уже говорил, что в то время многие депутаты еще не видели глубокой враждебности петроградского населения к представителям старого режима, не понимали, что их арест и строгая охрана не позволяют толпе устраивать самосуд. Помню, как они из лучших побуждений требовали освободить Макарова, бывшего министра внутренних дел, министра юстиции и сенатора. Когда он занимал пост министра внутренних дел, массовый расстрел рабочих Ленских золотых приисков 17 апреля 1912 года вызвал гневное возмущение всей страны. Отвечая на думский запрос по этому поводу, Макаров нечаянно бросил печально известную фразу: «Так было, так будет».

Нетрудно представить, что ожидало бывшего министра, если бы демагоги и провокаторы, уже старавшиеся разжечь народный гнев, добились его выхода на свободу. Освобождение Макарова, скорее необдуманное, чем злоумышленное, произошло к вечеру. К моменту моего появления он уже покинул кабинет председателя Думы. Я спросил, где его искать, услышал в ответ, что, наверно, он поднялся в расположенную на антресольном этаже квартиру, опасаясь ночью возвращаться домой. Захватив с собой двух солдат, я помчался наверх, позвонил в дверь. Открывшая дама испуганно вскрикнула при виде солдат с примкнутыми штыками. По возможности успокоив ее, я осведомился, здесь ли Макаров, получил утвердительный ответ и попросил проводить меня к нему. Найдя его в комнате, куда меня провели через столовую, объяснил, что он освобожден по недоразумению, принес извинения за беспокойство и доставил арестованного в правительственный павильон.

Несколько позже в тот же вечер 13 марта я шел по коридору, ведущему к запасным помещениям Временного комитета Думы, и у дверей зала, где недавно располагалась канцелярия Протопопова, меня остановил мужчина странного неопрятного вида, лицо которого мне показалось знакомым. Когда он обратился ко мне, именуя «превосходительством», голос тоже прозвучал знакомо.

– Я пришел к вам, – сказал он, – по собственной воле. Пожалуйста, арестуйте меня.

Я пригляделся… Это был не кто иной, как Протопопов собственной персоной! Дрожа от страха, он рассказал, что два дня прятался в пригороде, но, узнав, что с задержанными в Думе хорошо обращаются и я несу за них особую ответственность, решил сам явиться и сдаться. По крайней мере, так он объяснил. Мы стояли у самых дверей его прежней канцелярии, никто пока не появлялся. Я хорошо понимал: он боится, чтобы о его присутствии здесь не узнали, так как его весьма настойчиво разыскивали. Пожалуй, в то время этого беднягу в России ненавидели больше всех, кроме самого царя.

– Очень хорошо, что пришли, – мягко сказал я, – только молчите. Пойдемте скорей, и постарайтесь не привлекать к себе внимания.

Я облегченно вздохнул, когда за ним закрылись двери правительственного павильона.

Кажется, вечером 14 марта ко мне на заседании Военной комиссии подбежал перепуганный бледный мужчина и сообщил:

– В Думу привезли Сухомлинова⁵. Солдаты страшно возбуждены. Готовы растерзать его в клочья.

Я выскочил в коридор. Впереди сгрудилась разъяренная толпа, не способная сдерживать гнев, с глухим угрожающим ревом обступающая презренного старика, изменника родины. Казалось, на него вот-вот бросятся и разорвут на куски. Не могу без ужаса вспоминать эту кошмарную сцену. Бывшего военного министра окружала охрана, численности которой было недостаточно, чтобы уберечь его от ярости толпы. Но я твердо решил не допускать ни малейшего кровопролития. Собрал и возглавил охрану, приказал солдатам следовать за мной. Мы несколько минут пробивались сквозь плотную массу взбешенных солдат. Мне пришлось собрать всю силу воли и с максимальной осторожностью и тактом сдерживать людской поток, грозивший смести все барьеры и захлестнуть нас. Выбравшись наконец из Екатерининского зала, я возблагодарил небеса. Дальше надо было идти по правому коридору между залом и боковым входом в большой зал думских заседаний, который был, к счастью, пуст, но в полукруглом зале у дверей правительственного павильона уже собрались солдаты. Там мы пережили самый страшный момент.

Думая, что Сухомлинова освобождают, толпа решительно двинулась к нам. Мне пришлось поспешно прикрыть его собственным телом. Ничего не оставалось, как встать между ним и нападающими. Я крикнул, что не позволю убить его, опозорив революцию. Объяснил, что он попросту переводится под мою охрану. Действительно ужасный эпизод: я один оказывал сопротивление обезумевшим солдатам, защищая своей грудью изменника. Они на миг нерешительно заколебались, и я выиграл партию. Толпа начала отступать, Сухомлинова удалось втолкнуть в открывшуюся дверь, которая за ним закрылась. Охрана скрестила штыки. Появление Сухомлинова в правительственном павильоне возмутило задержанных. Никто не желал сидеть рядом с ним, никто не скрывал своего отвращения, находясь с ним в одном помещении.

Понятно, как трудно было уберечь арестованных от возможной судьбы. Сначала они не скрывали страха перед тем, что их ожидает после «проклятой» революции, прекрасно помня свои злодеяния. Одни, например Белецкий, Протопопов, бывший военный министр Беляев, навлекли на себя презрение собственной трусостью. Другие, в том числе Щегловитов, Макаров и Барк, проявили, напротив, огромное мужество и достоинство. Безусловно, никто не надеялся на хороший конец. Впрочем, все быстро поняли, что революция не превратится в пародию на самодержавие, и не только успокоились, но уже с доверием приняли от меня и моих коллег заверения, что их жизнь в наших руках в безопасности, никто им ничего плохого не сделает.

Правые упрекали и до сих пор упрекают меня за снисходительность к левым, то есть к большевикам. Они забывают, что, согласно выдвинутым ими самими принципам, я должен был сначала подавить не левых, а правых, не имея права проливать кровь большевиков, тем более пускать моря крови в первые недели революции, когда, рискуя своим авторитетом и престижем в глазах народа, возражал против требования суровой кары царю, всем членам свергнутой династии и их пособникам.

Я всегда остаюсь убежденным противником террора в любой форме и никогда не считал «слабостью» гуманность нашей мартовской революции. Истинная душа русского народа мягка, снисходительна, чужда ненависти. Это наследие нашей культуры, глубоко человечной, возвышенной страданием русской культуры. Помня о декабристах, Владимире Соловьеве, Толстом, Достоевском, Тургеневе, о великой упорной борьбе русской интеллигенции с лакеями и палачами Николая II, могла ли русская революция не отменить смертную казнь, классическое орудие самодержавия, повсюду воздвигавшего «ее величество гильотину»?

С глубокой верой в справедливость нашего дела мы начали революцию, стремясь создать новое Российское государство, основанное на любви, гуманности и терпимости. В один прекрасный день наша надежда осуществится, ибо все мы в то время посеяли зерна, которые обязательно принесут плоды. Теперь же взоры наши затуманила кровавая пелена, люди как бы утратили веру в созидательные силы любви к ближнему, прощения, снисхождения, единственно способные питать и поддерживать жизнь и культуру страны. Сегодня можно с уверенностью утверждать, что гуманность революционного правительства не свидетельство его слабости, а положительный факт, что бы ни говорили. Напротив, оно со всей силой воли и характера поспешило предотвратить всякое кровопролитие, преодолевая в себе и в других поползновения к ненависти и мести, порожденные вековой самодержавной властью.

Сила нашей русской революции в том, что она триумфально победила своих врагов, пусть на день или даже на час, не кровопролитием и террором, а одной любовью, милосердием и справедливостью. Может быть, это только фантазия? Может, сама революция совершилась лишь в моем воображении? Впрочем, теперь она представляется вполне реальной. В данный момент Россия утопает в крови. Все ненавидят друг друга, хотят уничтожить. Но это пройдет. А если не пройдет, если русский народ никогда не поймет красоты и величия своего первого порыва, то придется признаться, что наша революция была не прелюдией к новой жизни, о которой все мечтали, а эпилогом гибели культуры народа, которой суждено кануть в пучину истории.

Вновь вспоминаю, как первую группу высших сановников царского режима переводили из правительственного павильона в Петропавловскую крепость. Было это ночью 16 марта. Не хотелось держать этих заключенных в камерах, освященных страданиями целых поколений русских революционеров, начиная с Новикова⁶, декабристов и заканчивая нашими современниками. Но 12 марта прочие тюрьмы были разгромлены, Петропавловская крепость осталась единственным местом, где можно было без опасения разместить неожиданных «постояльцев». Стены старой крепости не содрогнулись, принимая тех, кто еще недавно подвергал мучениям и смерти самых благородных и храбрых борцов за свободу.

Город еще не успокоился, когда мы сочли необходимым перевести министров в крепость. Делать это средь белого дня было очень опасно, план полностью бы разоблачился. Приняв решение, мои коллеги установили наблюдение за правительственным павильоном, я назначил отправку на ночь, не предупреждая даже охрану. Все приготовления завершились к полуночи, после чего я лично попросил арестованных готовиться к отъезду, не сообщая, куда их переводят и почему. Их было восемь: Щегловитов, Сухомлинов, Курлов, Протопопов, Горемыкин, Белецкий, Маклаков и Беляев.

Тайная отправка, враждебные лица солдат перепугали высоких сановников. Некоторые совсем лишились самообладания. Щегловитов сохранял спокойствие, но, наверно, в глубине души вспоминал многочисленные жертвы, которые по его приказу точно так же в ночной тиши тащили в крепостные казематы, в другие тюрьмы, на место казни. Протопопов с трудом держался на ногах; кто-то, кажется Беляев, тихо попросил меня сейчас же сказать, грозит ли ему казнь.

Я вспомнил о Горемыкине, шагнул к нему. Он так и не сбросил меховую шубу, но я заметил исчезновение орденской цепи Андрея Первозванного.

– Где ваш орден? – спросил я.

Сильно возбужденный и смущенный старик что-то забормотал, как застигнутый с поличным школьник.

– Вы его сняли? – допытывался я.

– Нет.

– Но где же он?

Бедняга знал, что ему не позволят взять с собой лишние предметы, но был не в силах расстаться со своей игрушкой; наконец он решился расстегнуть пиджак и жилет, начал вытаскивать спрятанную под рубашкой цепь. Я сделал для него исключение, разрешив оставить орден.

Говоря о переводе министров, вспоминаю беседу, которую я имел 12 марта со Щегловитовым сразу после его заключения в правительственном павильоне. Он там еще находился один, чем я и воспользовался, когда попытался его убедить, если он сколько-нибудь любит свою страну и хочет искупить прошлое или хоть как-то послужить России, связаться по телефону с Царским Селом, с кем угодно, объяснив властям бессмысленность всякого сопротивления и посоветовав сдаться на милость народа. Он решительно отказался.

Вернусь к событиям 13 марта. Как я уже говорил, прибытие частей гарнизона и всех гвардейских полков, включая отряд личной царской охраны, сильно укрепило положение Думы. Полиция на улицах оказывала слабое сопротивление, хотя на окраинах продолжалась перестрелка. Нас не интересовали остатки сопротивляющихся сил; больше всего в тот момент беспокоило положение в провинции и особенно в Москве, откуда еще не поступало никаких известий. Ситуация в целом пока не прояснилась, передвижения и намерения Николая II оставались загадкой. Зачем он отправился из Ставки в Царское Село? Теперь я думаю, что он уехал в Царское, не отдавая себе отчета в безнадежности ситуации, возможно надеясь успокоить Думу, пойдя на уступки. Возможно, поддался желанию повидаться с семьей, тем более что обожаемые им дети в то время болели.

Однако все было не так просто. В любом случае он не принял бы никакого решения, так как мы не могли позволить царю доехать до Царского Села, находящегося совсем рядом со столицей. Не имея возможности или желания взять на себя организацию армии сопротивления, он нашел бы там людей, способных на это вместо него. Думский Временный комитет решил не пускать царский поезд в Царское Село, остановить его на пути, направив к царю парламентариев. Все считали его отречение скорым и неизбежным. Еще в начале зимы в высших петроградских сферах обсуждались проекты государственного переворота, о многих была осведомлена даже армия, и все они предусматривали отречение Николая II.

Наш комиссар путей сообщения Бубликов лично следил за движением царского поезда. Кратчайший путь от Могилева до Царского проходил через Витебск и станцию Дно, занимая четырнадцать – шестнадцать часов. Царь выехал из Могилева утром 13 марта. Временный комитет приказал остановить поезд на станции Дно. Время шло. Минула полночь. Наконец мы узнали, что поезд направляется к Пскову, где находился штаб командующего Северным фронтом. Это свидетельствовало о намерении царя опереться на армию. Уже не помню, долго ли мы играли в кошки-мышки, но маленькая «мышка» очень ловко гонялась за «кошкой». Узнав, что путь через Дно закрыт, царь приказал направить поезд на Бологое, откуда идет железная дорога к Петрограду и Москве. Мы приказали закрыть дорогу на Бологое. Царь и его свита впервые осознали, что им не удастся проехать в нужное место, и поняли, что власть перешла в руки ненавистной Думы.

Под Бологим царский поезд опять повернул к станции Дно и продолжил движение к Пскову. Было это на рассвете 14 или 15 марта, точно не припомню. Кажется, 14-го, хотя, с другой стороны, смутно вспоминаю, что в тот самый день Родзянко пытался связаться с поездом по телефону. Возможно, царь, желающий встретиться с Родзянко, был уже в Пскове. Впрочем, это не имело большого значения, так как утром 15 марта командующий Северным фронтом генерал Рузский не только получил телеграмму Родзянко с требованием от имени Думы отречения царя, но и обсудил этот вопрос с генералом Алексеевым, находившемся в штабе. Армия не возражала против отречения государя. Несмотря на чисто формальное предложение, чтобы царь отрекся в пользу сына, а его брат, великий князь Михаил Александрович, был назначен регентом, судьба династии уже решилась. Я вовсе не хочу сказать, будто Родзянко и прочие члены Временного комитета ловко провели Николая II, предлагая отречься на таких условиях. Совершенно напротив, я убежден, что утром 14 марта они искренне верили в возможность найти с Михаилом Александровичем общие цели на благо России. И сами обманулись. Я со своей стороны никогда ни минуты не видел возможности осуществить этот план, но в тот момент не трудился высказывать возражения. Сама логика событий лишала подобные комбинации и проекты всякого смысла.

Здесь надо отметить, что все меры по перехвату царского поезда и прекращению его связи с фронтом с целью принудить царя к отречению принимались без всякого участия со стороны Совета, который к вечеру 13 марта уже располагал достаточной силой, чтобы приступить к действиям в качестве органа власти такого же ранга, как думский Временный комитет. Военная секция Совета начала соперничать с думской Военной комиссией, независимо рассылая оперативные приказы. В ответ на распоряжения, отданные по гарнизону полковником Энгельгардтом, военная секция Совета издала ночью 14 марта знаменитый «приказ № 1». Дальше я скажу об этом подробней, а сейчас ограничусь упоминанием о моменте его появления. Должен также заметить, что касался приказ одного Петроградского гарнизона и имел не больше и не меньше значения, чем приказы полковника Энгельгардта. Я особенно это подчеркиваю потому, что «приказ № 1» сыграл роль мощного орудия в нападках против Временного правительства в целом и меня в частности. Не вдаваясь пока в детали, хочу раз и навсегда заявить, что ни Временное правительство (еще не сформированное), ни я не имели об этом приказе понятия. Возможно, читателю интересно будет узнать, что я лично впервые прочел его текст в Лондоне в декабре 1918 года. Пресловутый приказ не предусматривал никаких результатов, не имел никакой цели, только констатировал полный развал Петроградского гарнизона, лишенного всякой власти.

Это особенно чувствовалось 13, 14 и 15 марта в отсутствие офицеров. Солдат, позабывших о дисциплине, лишенных привычных обязанностей, очень трудно было призвать к порядку. Бесконечно ходившие слухи о контрреволюционных заговорах, готовившихся офицерами (многие из которых скрывались) и высшим армейским командованием, только подогревали страсти. Агитаторы изо всех сил старались настроить людей против командиров. Должен сказать, что разумные силы, начиная с Родзянко и Исполнительного комитета Думы и заканчивая Чхеидзе и Исполнительным комитетом Совета, прилагали все усилия, чтобы покончить с царившим в Петроградском гарнизоне беспорядком и спасти офицеров от истребления. Чхеидзе, Скобелев, другие члены Комитета постоянно выступали перед солдатами, опровергая ложные слухи о контрреволюционных симпатиях офицерства, призывая к доверию и солидарности. Мы с Чхеидзе направили обращение к гарнизону, объясняя, что пропаганда против офицеров, исходящая якобы от руководителей социал-демократической партии и эсеров, просто ложь, разносимая провокаторами. Офицеры Петроградского гарнизона поспешили принять резолюцию с подтверждением своей верности революции и Думе. Ее засвидетельствовали своими подписями Милюков, Караулов и я. Резолюция распространилась в огромном количестве экземпляров, и я в завершение своего первого выступления в качестве министра юстиции призвал солдат подчиняться офицерам и соблюдать дисциплину.

Одним словом, любые обвинения, будто кто-то из членов правительства сеял рознь между солдатами и офицерами, чистая клевета или следствие полной неосведомленности о фактах. Из-за исключительного положения дел в столице полковник Энгельгардт, Гучков, Караулов, Родзянко, Чхеидзе, я и все имевшие дело с Петроградским гарнизоном в первые дни революции были вынуждены говорить только об офицерах, верных народу и революции, а не об офицерстве в целом. Ситуация обязывала, ничего нельзя было поделать. Недоразумения вскоре развеялись, оставив, однако, кое-какие неизгладимые следы.

С первых дней революции провокаторы, германские агенты, вышедшие на свободу заключенные, бывшие каторжники начали настраивать против нас общественное мнение. Чтобы понять масштаб и опасность этой бурной деятельности, достаточно вспомнить, что только Департамент полиции располагал тысячами агентов, агитаторов, информаторов, шпиков, действовавших среди петроградских рабочих, солдат, интеллигенции. Работало и значительное количество вражеских агентов. Эти господа усердно трудились, усугубляя анархию и беспорядок. Печатали и распространяли призывы к убийству, разжигали ненависть, сеяли раздоры, распространяли слухи, явно лживые, но производившие на население немалое впечатление. Однажды (по-моему, 14 марта) я получил известие, что кипы прокламаций самого абсурдного содержания, с призывом к анархии, массовой бойне, подписанные предположительно социал-демократической партией, лежат в помещении, которое занимает Совет. Заметив, что вокруг кабинетов вертится множество подозрительных личностей, я отправился туда и быстро обнаружил кучи листовок, дурно напечатанных крупными буквами на хорошей бумаге, добытой, очевидно, в полиции. Я, естественно, поспешил их конфисковать, но не было уже возможности вовремя перехватывать все документы подобного типа, слишком много негодяев занимались их распространением.

В то же самое время пришло «заслуживающее доверия» сообщение о революции в Германии, сопровождавшееся настойчивым призывом протянуть братскую руку восставшему немецкому пролетариату. Революция в Берлине в марте 1917 года! И, подумать только, нашлись наивные люди, которые в это поверили! Нашлись порядочные люди, которые разъезжали в машинах по городу, разбрасывая листовки с известием о мифической революции! Народ верил, ибо в тысячах сердец горела вера в русскую революцию, которая должна зажечь сердца рабочих всего мира, подвигнуть рабочих и крестьян всех стран в едином порыве восстать и покончить с братоубийственной войной.

Было бы огромной ошибкой приписывать подобные пацифистские настроения невежеству одних и предательству других. Действительно, была сильная и наивная вера в международную солидарность, безусловно весьма желанную, но реально не существующую. В воображении русских социалистов – рабочих и интеллектуалов – родился общий тип рабочего англо-франко-германского социалиста, абсолютно неведомый рассудочной, практичной, материалистической Европе. Воображаемый европейский пролетарий существовал лишь в идеализированном представлении простого русского рабочего или интеллектуала, то есть голодного мечтателя, которому на белом свете негде голову приклонить, тогда как самый простой западноевропейский рабочий, далеко не лишенный необходимого, не отказывал себе и в определенном комфорте. Возможно, это покажется парадоксальным, но истина, тем не менее, в том, что российский пролетариат гораздо бы меньше ненавидел и боролся с буржуазией и интеллектуалами в своей стране, если бы просто понял, что ни в Европе, ни в целом мире нет ни таких социалистов, ни такого социализма, какой он исповедует. Но он этого не понял, по-прежнему слепо, фанатично веря в немедленное наступление социалистической эры, а когда огонь этой веры угас, погубил свою несчастную страну. Все трагические события, обрушившиеся на Россию после великой революции, произошли не вследствие взрыва примитивных варварских сил, как считают некоторые уважаемые зарубежные мыслители и большинство представителей «образованных» слоев России. Характер породивших их причин, как материальных, так и духовных, гораздо сложнее.

Утром 12 марта Родзянко отправил царю вторую телеграмму с призывом немедленно принять меры и следующим предупреждением: «Завтра может быть уже поздно». Пророчество оказалось справедливым. В ночь с 12 на 13 марта стало ясно, что уже поздно спасать династию, дом Романовых навсегда ушел из российской истории.

В ночь с 13 на 14 марта перед нами стояла только одна трагическая проблема: как спасти Россию от развала и анархии, распространявшихся с ужасающей скоростью.

В сложившейся ситуации и такой постановкой задач, которые стране надо было решать на фронте, возникла насущная необходимость в новом правительстве. Страна не могла двигаться дальше без руля и ветрил, лишенная всякого управления не только на данный момент, а, наверно, дня на три. Правительство, представленное князем Голицыным и Протопоповым, было парализовано с утра 11 марта, и с той самой минуты в России не существовало никакой верховной власти. Больше нельзя было медлить, процесс развала шел с молниеносной быстротой, угрожая разрушить весь государственный аппарат. В таком случае никакое правительство не сумело бы овладеть ситуацией. Судя по происходящему, крах казался совсем близким. Надо было спешить, во что бы то ни стало немедленно принимать решения. Наша задача требовала реальной работы, а не бесконечных дискуссий. Приходилось рисковать, не рассчитывая. Мучительно чувствовалось, что каждая минута промедления, нерешительности, тщательных раздумий наносит непоправимый урон. Сколько таких минут было потеряно в те дни, когда любая из них равнялась месяцам и годам обычной жизни! Простой человеческий разум терялся в этом вихре, сильно отставая от головокружительного развития событий.

Тем не менее, к утру 14 марта в общих чертах были намечены основные принципы и программа нового правительства, после чего представители высших классов и буржуазии вступили в переговоры с демократами, представленными Исполнительным комитетом Совета. Я не могу об этом рассказывать, поскольку в них почти не участвовал. Присутствовал редко, лишь несколько раз, ни во что не вмешиваясь, едва слыша, о чем там говорилось. Обсуждался проект формирования Временного правительства почти исключительно из «буржуазных» министров; Совету предназначалось всего два портфеля. Временный комитет Думы предложил Чхеидзе пост министра труда, мне – министра юстиции. Подобная вполне ожидаемая комбинация объяснялась еще существовавшей иллюзией, будто Дума и высшие правящие классы сохраняют за собой власть в стране.

Предложение думского Временного комитета делегировать двух членов Совета в формируемое правительство Исполнительный комитет Совета обсуждал днем 14 марта. По этому случаю последний принял резолюцию, о которой я выше уже упоминал.

В ней объявлялось, что представители революционной демократии не могут войти в кабинет Временного правительства, потому что оно буржуазное, как и сама революция. Не знаю, по каким соображениям социалистические книжники и фарисеи подтолкнули Исполнительный комитет Совета к такому решению. Скажу лишь, что, узнав о нем, я счел его в высшей степени абсурдным, поскольку было ясно, что вся власть находится в руках самого народа. Было ясно, по крайней мере мне, что революцию совершил весь народ, вся страна, и вопрос о правительстве должен решаться в широком плане, в национальном масштабе, в духе разработки реальной политики.

В тот самый день 14 марта я вдруг увидел перед собой весьма непростую альтернативу, вынужденный выбирать одно из двух: либо выйти из Совета, продолжив работу в правительстве, либо остаться в Совете, отказавшись войти в кабинет. И то и другое казалось равно неприемлемым. Дилемма полностью заняла мои мысли, решение не давалось, так как не было ни времени, ни возможности думать в творившемся целый день вокруг хаосе.

В тот же день общая ситуация вновь доставила нам повод для сильного беспокойства. Начали циркулировать слухи о катастрофе, разразившейся в Кронштадте. В Петрограде на офицерскую гостиницу («Асторию») напали «хулиганы», ворвались в номера, перепугали женщин, творили всевозможные безобразия. Одновременно в столице и Думе быстро распространялась новость о прибытии в Царское генерала Иванова с войсками. Хотя тут бояться было нечего, заполнившая Думу толпа очень нервничала, волновалась из-за неопределенности положения в целом. Около одиннадцати утра прибыли почти все великие князья засвидетельствовать свою лояльность к Думе. Среди них реальный «претендент» на трон великий князь Кирилл, а также Николай Михайлович и другие. Солдаты продолжали брататься с народом. Стрельба стихла; за исключением отдельных случаев насилия, казалось, в городе восстановился порядок. Появилась городская милиция, был назначен новый революционный начальник. В общем, все неустанно старались восстановить дисциплину при активном участии Гучкова, которому завтра предстояло стать военным министром.

Тем временем революция триумфальным маршем шагала по провинциям. Хорошие новости прибыли из Москвы, где, по словам очевидца, «все шло, как часы». Революционные вести встречались с единодушной радостью. Никогда не забуду, с каким удовольствием я, приехав 20 марта в Москву, дышал чистым животворным российским воздухом, столь отличным от атмосферы, царившей в Петрограде, зараженной миазмами интриг и предательства.

Начинали поступать известия из всех больших и малых провинциальных городов, убеждая нас в продвижении революции по стране, целиком пришедшей в движение. Не оставалось более неотложной задачи, чем спешное формирование нового правительства на расчищенной платформе от обломков старого. Вечером 14 марта мы уже погрузились в работу, редактируя манифест Временного правительства, которому завтра предстояло полностью взять власть в свои руки. Главным делом для нас в тот момент было создание новых органов исполнительной власти.

Вопрос о верховной власти в стране Временный комитет еще не рассматривал; большинство считало неоспоримым, что регентство должен принять великий князь Михаил, тогда как меньшинство стояло за Алексея. Все без исключения пришли к согласию ночью с 14 на 15 марта, что «форму правления и конституцию страны определит Учредительное собрание». Как выяснилось, даже конституционные монархисты, которые еще утром 16 марта настаивали на регентстве, признали, что только народ обладает высшей властью, только он провозгласит будущую конституцию России. Монархический принцип был отвергнут с общего согласия, сдан в архивы истории.

Первая декларация Временного правительства сразу вызвала самые жаркие споры. По некоторым пунктам не было никакого согласия. Например, по вопросу о правах солдат завязалась бурная дискуссия между членами Временного комитета и представителями Исполнительного комитета Совета. Проект Совета, насколько я помню, подвергся полной переработке. Оригинальный проект правительственной декларации, по крайней мере основные положения и статьи, тоже, если не ошибаюсь, составлял Исполнительный комитет Совета. Каждая статья горячо обсуждалась. Но ни о войне, ни о ее цели не упоминалось ни словом. Достойный внимания факт: в программе Временного правительства не содержалось ни малейшего намека на тему, которая через пятнадцать дней стала самой жестокой, самой, можно сказать, фатальной проблемой революции. Пока у Временного правительства были полностью развязаны руки в вопросе о войне и ее цели, оно имело возможность, не беря на себя никаких обязательств, обозначить военные цели по своему понятию. Пожалуй, впоследствии ни один другой вопрос не вызывал столь яростных нападок на Временное правительство со стороны левых партий, которые видели именно здесь измену революции и нарушение обязательств.

Еще невероятнее то, что в первом манифесте Временного правительства ни слова не говорилось о социальных и экономических проблемах рабочего класса. Собственно, манифест был составлен в таких общих выражениях, что меня лично его содержание абсолютно не тронуло. На самом же деле Временное правительство в его первом составе не только выполнило все свои обязательства, но и пошло значительно дальше заявленного, разработав долгосрочную программу общественных реформ. Поэтому никто не вправе выступать с упреками в том, что оно не справилось с возложенными на него задачами, и внушать массам чувство глубокой враждебности к правительству, рожденному революцией.

Разве отсутствие какой-либо социальной программы в декларации Временного правительства не доказывает, что «вожди» Совета были лишь случайным элементом в ходе революции? Разве это не подтверждает полную ошибочность мнения, будто именно они принесли русскому народу великое облегчение, преодолев глубокий кризис? Безусловно, находятся люди, самым искусным образом объясняющие, почему в составленном Советом проекте декларации не говорилось ни о войне, ни об экономических потребностях крестьян и рабочих. Некоторые даже утверждают, будто эти вопросы умышленно обойдены молчанием, из тактических соображений, чтобы не настораживать в начале революции высшие классы. Что ж, пусть это послужит им утешением!

В ночь с 14 на 15 марта готовился список членов кабинета Временного правительства. Ничего не могу сказать о соображениях, которыми Временный комитет Думы руководствовался, выбирая министров, так как не принимал никакого участия в совещаниях. Не помню, в какой именно момент среди нас впервые появился князь Львов, будущий председатель Временного правительства, но, кажется, вечером 14 марта. Замечу, что кандидатура Родзянко на пост председателя не нашла ни малейшей поддержки со стороны влиятельных депутатов. Как я уже говорил, в Думе нашлись абсолютно независимые депутаты, которых я назвал бы «партией Временного правительства». Позже мне стало известно, что некоторые кандидаты на министерские посты согласились принять портфели при условии моего участия в работе кабинета. Видно, никто не верил, что отказ Исполнительного комитета Совета от участия в правительстве не позволит мне занять какой-нибудь пост.

Наверно, для всех, кого я встречал на пути, ночь с 14 на 15 марта была самой мучительной, самой тяжелой. Силы готовы были покинуть меня в любой момент; начало, наконец, сказываться сверхчеловеческое нервное напряжение двух предыдущих дней. Вскоре я очутился на грани потери сознания, время от времени впадая на десять – пятнадцать минут в полуобморочное состояние. Однако надо было любой ценой искать выход из ситуации, сложность которой как бы не допускала решения. Должен упомянуть, что в самом Совете были люди, считавшие неизбежным и даже необходимым мое участие в работе Временного правительства. Некоторые члены Совета даже пытались уговорить меня покинуть Совет ради возможности занять предложенный пост. Но для меня важнейшее значение имел следующий вопрос. Было во всех отношениях необходимо, чтобы во Временное правительство вошел официальный представитель второго центра революционной власти, придав ему характер и авторитет народного правительства.

Вопрос о количестве портфелей, доставшихся в кабинете разным партиям, особой роли не играл. Если бы революционная демократия не имела ни одного представителя, ее влияние опиралось бы непосредственно на вес общественного мнения, стоявшего на ее стороне. Меня нисколько не смущала мысль о единоличном присутствии в кабинете после категорического отказа Чхеидзе от участия в его работе. Я предвидел серьезные трудности и даже опасность, в случае если революционные массы отшатнутся в сторону от Совета, не имевшего официального представителя во Временном правительстве. Этого я не мог допустить. Кроме того, мне казалось, что при минимальном вкладе слева, не имея прямого контакта с массами, Временное правительство заранее обречено. Поэтому именно самой насущной и неотложной потребностью революции было сильное дееспособное правительство, готовое консолидировать разваливающуюся страну.

Очень трудно описать словами тот момент, – соображения приходили мне на ум не одно за другим в простом процессе рассуждений, а вспыхивали в мозгу разом, инстинктивно, мучительно. Дилемма превратилась в настоящую пытку. Друзья уговаривали меня уйти из Совета и войти в кабинет. Я чувствовал, что это невозможно, однако, с другой стороны, невозможно было изменить решение руководства Совета.

Не в силах больше выносить неопределенность, я решил до наступления дня уйти домой. Почему-то не мог больше выслушивать бесконечные споры по одному вопросу, бесповоротно поставленному Исполнительным комитетом Совета.

Непривычно было возвращаться в такой час по улице, которой я часто ходил в Думу, преследуемый шпиками царской охранки! Непривычно идти мимо часовых, видеть горящим зловещее здание районной жандармерии, подожженное народом. Все казалось нереальным, фантастическим!

Только вернувшись домой, я до конца понял значение произошедшего. Лишился сил, потерял сознание. Действительно, невероятно трудно выдержать то душевное состояние, в котором я находился в последние дни, живя в напряжении духа, нервов, всего организма, которое кажется невыносимым, но как бы наделяет тебя некой необычайной чувствительностью, способностью восприятия. При этом чувствуешь в себе силу, способную победить саму смерть. Поистине, стоит испытать жизненные страдания ради подобного состояния экстаза.

Два-три часа я провел в полуобморочном состоянии, как в бреду. Потом вдруг вскочил на ноги, получив в конце концов ответ на вопрос, о котором, казалось, забыл. Решил немедленно звонить, сообщить, что принимаю пост во Временном правительстве и буду объясняться не с Исполнительным комитетом, а с самим Советом. Пусть он и решает проблему, возникшую между Исполнительным комитетом и мной! Довольно любопытно, что окончательное решение проигнорировать Исполнительный комитет мне подсказали не вышеизложенные рассуждения, а неожиданное воспоминание о заключенных в правительственном павильоне и прочих местах. Мог ли кто-нибудь, кроме меня, какой-нибудь буржуазный министр юстиции спасти их от самосуда, уберечь революцию от позорного кровопролития? Я был убежден, что в данных обстоятельствах это больше никому не удастся. Позвонил во Временный комитет, объявил свое решение. К аппарату, по-моему, подходил Милюков. Кажется, он был доволен, горячо меня поздравил. Вся моя усталость исчезла. Я начал немедленно разрабатывать планы организации своего министерства, подбирать ближайших сотрудников. Послал искать Зарудного, которому предстояло стать товарищем министра. Можно было подумать, будто я нисколько не сомневался в поддержке Советом моего решения. Но это было не так.

Вернувшись в Думу, где все уже слышали новость и ждали разрешения моего конфликта с Исполнительным комитетом, я предупредил, что иду сообщить свое решение Совету.

– Нет-нет, – раздались чьи-то крики, – не ходите! Они на вас набросятся и в клочки разорвут. Дайте нам время их подготовить.

– Я сам доложу им о своем решении, – таков был мой ответ.

Совет собрался на пленарное заседание, которое вот-вот должно было начаться, я незамедлительно туда направился, обнаружив только враждебные лица и величайшее неудовольствие.

В большом боковом зале я выслушал доклад Стеклова о переговорах с Временным комитетом Думы по поводу формирования правительства. По его окончании председатель (Чхеидзе) объявил о моем желании выступить перед Советом, и мне предоставили слово.

Я вскочил на какой-то стол и начал говорить. Сначала изложил свои соображения, описал цели. Видел перед собой сплошную массу людей, анализировал выражение лиц, убеждаясь, что слушатели на моей стороне. Сказал, что выступаю перед Советом в качестве министра юстиции Временного правительства, не могу ждать решения членов Совета, прошу немедленного голосования. Рассказал о программе Временного правительства, заметив, что в интересах России и рабочего класса в правительстве должна быть представлена революционная демократия, чтобы оно постоянно и прямо учитывало волю народа и пр. Больше деталей того выступления не припомню, но добавлю, что почти каждая фраза сопровождалась одобрительными возгласами слушателей.

Когда я спрыгнул со стола, депутаты Совета подхватили меня на руки, понесли к залу Временного комитета. Я вошел туда не только как министр юстиции, но и как вице-председатель Совета рабочих и солдатских депутатов, официальный представитель рабочего класса. Я первым взбунтовался против абсурдных запретов Исполнительного комитета, вскоре за мной последовали другие, составив настоящую коалицию. Тем временем среди выпавших на мою долю оваций со стороны членов Совета и бесконечного энтузиазма толпы я заметил гневные физиономии лидеров, сулившие мщение. Начиналась борьба, борьба против меня, против моего влияния, авторитета в массах. Она велась системно, тщательно, без всякой щепетильности.

По воле случая мое вхождение во Временное правительство удостоилось в тот же день одобрения партии эсеров на первой ее конференции и членов трудовой партии, с которой я был тесно связан, работая в Четвертой Думе.

К десяти часам утра 15 марта Временное правительство было окончательно сформировано.

В тот же вечер была составлена декларация. До созыва Учредительного собрания Временное правительство объявлялось единственным органом верховной власти в стране. Все дальнейшие изменения и назначения во Временном правительстве будут производиться по принципу кооптации, причем оно самостоятельно будет выбирать министров.

Докладывая утром 15 марта о составе Временного правительства, Милюков объявил народу, собравшемуся в Екатерининском зале Таврического дворца, что великий князь Михаил Александрович станет регентом, в России решено установить конституционную монархию. В то же утро почти в тот же час император Николай II издал в Пскове манифест о назначении нового правительства. Заявление Милюкова и декларация царя в данных обстоятельствах были абсолютно бессмысленны. Царь, впрочем, понял, что вопрос о смене министров уже не стоит, и к вечеру того же дня, еще до прибытия депутатов Думы с требованием отречения, отрекся от трона за себя и за сына. Милюков, напротив, пренебрегая неумолимой логикой событий, до последней минуты настаивал на учреждении регентства во главе с великим князем Михаилом.

Заявление Милюкова в Таврическом дворце вызвало гневное возмущение демократических элементов. Исполнительный комитет поспешил созвать чрезвычайное заседание, на котором я подвергся в высшей степени враждебному допросу. Я отказался вступать в дискуссию, упорно отвечая таким образом:

– Да, такой проект есть, но никогда не осуществится. Осуществить его невозможно, поэтому беспокоиться нечего. Я вопроса о регентстве не обсуждал и не принимал никакого участия в дискуссиях на эту тему. В конце концов, у меня всегда есть возможность потребовать, чтобы правительство от него отказалось или приняло мою отставку.

Вопрос о регентстве нисколько меня не волновал, но вселить свою уверенность в других оказалось непросто.

Исполнительный комитет решил собственными мерами воспрепятствовать осуществлению проекта о регентстве. Он хотел направить в Псков свою делегацию вместе с Гучковым и Шульгиным, которые должны были выехать в тот же день, а если не получится, предложить делегатам добраться до Пскова самостоятельно. Только все уладилось само собой.

Делегация Временного комитета Думы в лице Гучкова и депутата-консерватора Шульгина, которым было поручено требовать от царя отречения, отправилась в Псков около четырех часов дня. По прибытии оказалось, что все уже кончено, причем неожиданным образом. Царь отрекся не только от своего имени, но и от имени сына, объявив преемником своего брата Михаила Александровича. Одновременно Николай II назначил главнокомандующим великого князя Николая Николаевича, уже занимавшего этот пост в начале войны.

Обо всем этом нам стало известно лишь ночью 16 марта, но в ожидании новостей от Гучкова и Шульгина приходилось решать массу прочих вопросов. Я завершил подготовку к переводу бывших министров в Петропавловскую крепость и впервые выступил в новом качестве министра юстиции перед петроградской Коллегией адвокатов. Приветствовал коллег по профессии, избранной мною ради борьбы за права и свободы под эгидой закона. Даже при самодержавии Коллегия оставалась единственным независимым государственным органом, ни автократия, ни сам царь не имели возможности оказывать на нее давление. Я рассказал коллегам, принимавшим столь активное участие в борьбе за освобождение России, о реформах, которые мне хотелось бы провести в Министерстве юстиции, заручившись их поддержкой.

К вечеру мы собрались, чтобы восстановить нормальное телеграфное сообщение между столицей и губерниями. В Думе имелась своя телеграфная станция. По исправным аппаратам я разослал свои первые приказы в качестве министра юстиции. Сначала была отправлена телеграмма всем в стране прокурорам с распоряжением немедленно освободить из всех тюрем политических заключенных, передав им наилучшие пожелания от имени нового революционного правительства. Вторая телеграмма ушла в Сибирь с приказом освободить Екатерину Брешковскую, «бабушку русской революции», которая находилась в ссылке, и со всеми почестями отправить ее в Петроград. Я приказал также освободить пятерых социал-демократов, членов Четвертой Думы, приговоренных в 1915 году к ссылке.

Между тем неожиданно обострилась ситуация в Гельсингфорсе⁷. В любой момент можно было ждать массовых убийств офицеров и уничтожения флота. Я поспешил в Адмиралтейство, откуда по телеграфному аппарату Хьюза переговорил с представителями флотских экипажей. В ответ они пообещали использовать все свое влияние и вместе с товарищами постараться успокоить матросов. Бойни удалось избежать. В тот же вечер в Гельсингфорс для наведения порядка была послана делегация от всех партий. В течение какого-то времени морская база больше не доставляла нам беспокойства. Однако беспорядки не обошлись без трагических инцидентов. Адмирала Непенина, весьма достойного офицера, в высшей степени благородного человека, убил в Гельсингфорсе некий штатский, личность которого так и не была установлена.

14 марта начались события в Кронштадте, о которых я уже упоминал, грозившие гибелью Балтийского флота. Новость дошла до нас поздно. Погибли несколько десятков человек, среди них тридцать девять офицеров. Адмирала Вирена, коменданта Кронштадта, буквально растерзали в клочья. Солдаты и матросы арестовали человек пятьсот штатских, двести офицеров, бросили их в тюрьму, обошлись с ними самым жестоким образом. Прискорбно известная кронштадтская камера пыток остается самой мрачной страницей в истории революции.

Наконец пришла ночь, положив конец дню, полному лихорадочных волнений. Члены Временного правительства, понемногу освободившись от повседневных проблем, собрались для обсуждения принципиально важных вопросов. Нетерпеливо ждали новостей от Гучкова и Шульгина. Все уже хорошо понимали, что думать о регентстве поздно, практически невозможно передать власть такому правительству, все попытки подобного рода могут иметь весьма серьезные последствия.

В то время мнения и позиции быстро менялись в зависимости от ежесекундно менявшейся ситуации и событий. Из частных бесед с членами Временного правительства и Временного комитета я заключил, что они готовы считать вопрос о регентстве канувшим в воду и относятся к этому с полным спокойствием. Только Милюков (в отсутствие Гучкова) не желал признавать очевидного. Все чувствовали приближение решающего момента.

Ночь с 15 на 16 марта остается для меня незабываемой. Она скрепила союз между членами Временного правительства, которые (по крайней мере, так мне кажется) в ту ночь пришли к большему согласию и пониманию, чем за месяцы непрерывного общения. В тот критический момент все говорили и поступали по совести. Мы испытывали друг к другу взаимное доверие, которое нас связывало нерасторжимыми узами, объединяющими людей, их души, без чего было бы невозможно нести груз правления во время острейшего в истории страны кризиса. Ночь с 15 на 16 марта ясно продемонстрировала, что Временное правительство в своем первом составе представляло собою единый сплоченный сильный центр, и подавляющее большинство его членов было готово к совместной работе, раз и навсегда отбросив партийные и классовые различия, симпатии, личные вкусы.

По-моему, в начале четвертого, во всяком случае совсем поздней ночью, была наконец установлена долгожданная связь с Гучковым и Шульгиным. И поступило следующее сообщение: «Акт об отречении подписан, но в пользу Михаила Александровича, который уже объявлен императором». Мы ничего не поняли. Что происходит? Кто все это придумал? Кто поддерживает нового императора? Что делать нашим делегатам? Михаил – император? Немыслимо, это просто безумие!

Первым делом мы постарались предотвратить распространение новости в стране и армии. Кажется, Родзянко поспешил приказать Военному министерству напрямик связаться с генералом Алексеевым и Ставкой. Срочно были приняты и другие меры. Мы сразу начали анализировать ситуацию. Михаил Александрович находился в Петрограде, значит, вопрос должен так или иначе разрешиться утром. В любом случае нам надо было решить его незамедлительно, страна больше не могла оставаться в состоянии неопределенности и тревоги. Следовало либо признать нового императора, либо и его заставить отречься, не теряя ни минуты.

Решение Николая, в сущности, разрубило гордиев узел. Все утешались мыслью, что с разрывом прямой законной линии престолонаследия зависший вопрос о династии разрешен. Судьба распорядилась, чтобы династия сошла со сцены, по крайней мере пока Учредительное собрание не скажет свое слово. Как только открылась дискуссия, выяснилось, что большинство членов Временного правительства выступают за отречение Михаила Александровича и сосредоточение высшей власти в руках Временного правительства. Это большинство составляли не только республиканцы, упорно искавшие повод избавиться от монархии. Многие до последней минуты вовсе не были республиканцами. Не теории, а жизнь, не личные убеждения, а сила обстоятельств, не тривиальные соображения, а чувство долга постепенно привели их после мучительных колебаний к поистине патриотическому решению. Сам Родзянко в какой-то миг понял, что в данный момент Михаил Александрович ни в коем случае не может стать императором.

Один Милюков этого вообще не желал признавать, не совсем от чистого сердца поддерживаемый Шингарёвым. Ночь прошла в жарких запоздалых спорах. Милюков отстаивал свою позицию с образцовой настойчивостью и упорством. В сложившихся обстоятельствах идея выглядела абсолютно ошибочной. По его мнению, мы потеряли голову и отвагу. Ему казалось, о чем он на следующий день сообщил Михаилу Александровичу, что мы «попали под влияние толпы» и окончательно губим империю. Он не мог уяснить, что, возможно, у монархистов имеется даже больше причин возражать против провозглашения Михаила Александровича императором в данный момент, чем у республиканцев. Учитывая обстоятельства, столь абсурдное решение продержалось бы не более нескольких дней или даже часов.

Почти до наступления дня мы продолжали обсуждать вопрос с Милюковым, пока еще не зная, насколько сам Михаил Александрович осведомлен о происходящем. В любом случае следовало предупредить его планы, каковы б они ни были, пока мы сами не найдем решение.

Великий князь находился на частной квартире своих друзей в доме 12 на Миллионной. Разузнали номер телефона, и совсем ранним утром я попросил меня соединить. Ответили сразу. Как я и предполагал, окружение великого князя, следившее за развитием событий, всю ночь не ложилось в постель.

– Кто у аппарата? – спросил я.

Это был адъютант его императорского высочества.

Представившись, я попросил адъютанта предупредить великого князя, что Временное правительство предполагает через несколько часов прибыть для переговоров с ним и просит до этого не принимать никакого решения.

Адъютант обещал немедленно передать.

В тот же ранний час мы договорились наконец отправиться к великому князю, не дожидаясь возвращения Гучкова и Шульгина, несколько задержавшихся на обратном пути в Петроград. Было решено, что великий князь должен отречься и передать верховную власть Временному правительству, пока Учредительное собрание окончательно не определит форму правления. Милюков заявил, что немедленно выйдет из Временного правительства, если ему не позволят изложить великому князю мнение меньшинства. Мы согласились.

Около десяти утра тронулись в автомобиле без сопровождения к Миллионной, приветствуемые по пути толпами. Нас встретил адъютант, проводил в гостиную. Вскоре появился великий князь, сильно озабоченный. Протянул всем руку, обменялись любезностями. Воцарилась неловкая тишина. Князь Львов и Родзянко сообщили великому князю мнение Временного правительства. Великий князь был очень взволнован, перевозбужден. Пришлось повторять ему многие фразы, он сам повторял какие-то слова. Затем пришла очередь Милюкова, официально участвовавшего в переговорах. Он говорил больше часа с полным спокойствием и хладнокровием, держа речь с явной надеждой на незамедлительное появление Гучкова и Шульгина, которые ему окажут могущественную поддержку. Они действительно вернулись к завершению его выступления, и переговоры с великим князем были на какое-то время отложены.

Мы рассказали им о новом повороте в развитии ситуации, а они в свой черед описали происходившее в Пскове. Кое с кем посовещавшись, Гучков приготовился поддержать Милюкова и объявил, что, если Михаил Александрович подчинится мнению большинства Временного правительства, он, Гучков, прекратит в нем работать. Наконец возобновились переговоры с великим князем. На сей раз слово взял Гучков, но говорил совсем в иной манере по сравнению с Милюковым, четко и кратко. Великий князь заметно утомился, начинал проявлять нетерпение. Когда Гучков закончил, великий князь неожиданно заявил, что хочет частным образом посоветоваться кое с кем из присутствующих, затем принять окончательное решение. Я боялся, что он обратится к Милюкову с Гучковым. Но он сказал:

– Мне хотелось бы побеседовать с князем Львовым и с Михаилом Владимировичем Родзянко.

Тяжесть свалилась с моих плеч, я сказал себе: «Если он хочет поговорить с ними, значит, уже готов отречься».

Родзянко высказал какие-то возражения, настаивая на совместном обсуждении вопроса, не видя ничего хорошего в приватных консультациях. Бросил на меня вопросительный взгляд, словно ждал разрешения. Я сказал, что мы полностью доверяем друг другу и не можем отказать великому князю в просьбе переговорить перед принятием серьезного решения с людьми, которым он особенно доверяет.

– По-моему, нам не следует отказывать великому князю, – таков был мой окончательный ответ.

Великий князь, князь Львов и Родзянко прошли в другую комнату, мы остались в гостиной. Старались уговорить Гучкова не выходить из Временного правительства даже в случае отречения Михаила Александровича хотя бы несколько дней, пока ему не найдется замена. Наконец он, подумав, вполне успокоился и, видно, пришел к заключению, что Романовы больше не имеют возможности играть какую-либо роль в истории России.

Вскоре вернулись князь Львов и Родзянко. Через некоторое время за ними последовал великий князь, объявив о решении не брать на себя бремя правления и попросив составить проект отречения.

– Ваше императорское высочество, – сказал я, – вы совершаете благородный, поистине патриотический поступок. Обязуюсь довести это до всеобщего сведения и позаботиться о вашей всемерной защите от всех и вся.

Мы обменялись рукопожатием и с того момента сохраняли добрые отношения. Виделись, правда, с тех пор только раз в ночь отправки царя в Тобольск, но слышали от помощников и адъютантов взаимные отзывы друг о друге. Я не раз имел случай оказать услугу великому князю и старался несколько облегчить ему жизнь в новых условиях.

После заявления великого князя Родзянко и большинство министров удалились, а мы с князем Львовым и Шульгиным остались составлять акт отречения. Вот что в нем говорилось:

«Принял я твердое решение в том лишь случае воспринять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего по избрании всенародным голосованием Учредительного собрания, которое определит форму правления и установит основные законы нового государства Российского.

Призывая на них благословение Божие, прошу всех граждан Российской империи подчиняться Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему и облеченному всей полнотой власти, до скорейшего созыва Учредительного собрания на основе всенародного голосования, прямого, равноправного, тайного, которое выразит волю народа и установит новую форму правления.

Подписано: Михаил Александрович.

Петроград, 3/16 марта 1917».

Акты отречения Николая II и Михаила Александровича были опубликованы одновременно, и проблема династии разом разрешилась без дальнейших осложнений. Двумя этими актами отмечено окончание самого трудного и одновременно самого вдохновенного периода революции. Царизм уступил место новой революционной власти. В хаосе вырисовывались контуры нового государства. Временное правительство стало центральной точкой, вокруг которой начинал складываться новый порядок. Первый акт революционной драмы – гибель старого режима и рождение нового народного правительства – длился сто часов.

Вспоминая Россию накануне 16 марта, действительно кажется, будто некое божественное дуновение сотрясло страну до основания, не оставив от старого режима камня на камне. Чувствовалось, что ход событий в критический поворотный момент для судеб русского народа направляют силы, непостижимые человеческим разумом. Практически на глазах рухнуло колоссальное мощное здание старого режима, сцементированное кровью и слезами миллионов людей. Слышался грохот падения, стенания погибших под руинами. Надо было бороться всеми силами, чтобы не задохнуться в пыли, поднявшейся при грандиозном крушении, потрясшем мироздание.

Теперь жалкие человеческие существа пытаются мерить своими ничтожными мерками огромную волну, которую могла поднять лишь Божья воля, могучий вихрь судьбы. С самодовольством специалистов они силятся доказать, что все было бы по-другому, если бы то-то и то-то сделать так, а не иначе, все было бы замечательно, если бы кто-то на полчаса раньше принял какую-то резолюцию. Возможно, все было бы по-другому, если бы утром 12 марта Дума осмелилась выступить в официальной роли и возглавить восстание в качестве общепризнанного конституционного парламентского органа. Возможно, не было бы допущено тех или иных ошибок, если бы во главе Совета не стояли люди вроде Стеклова, Суханова, Бонч-Бруевича, Соколова, Чхеидзе и прочих. Возможно, Россия спаслась бы от бед, затопивших ее через восемь месяцев, если б на месте Керенского был бы кто-то другой или Керенского вовсе бы не было.

Никто не пожелает такой революции, какая получилась у нас. Никто не хотел и не ждал, что она примет такой оборот. Никому не нужна революция, проливающая море крови в разгуле анархии. Постоянно нараставший хаос, царивший в России с 12 по 16 марта, понемногу улегся; казалось, в стране восстанавливается порядок благодаря небывалому приливу патриотизма, высокой самоотверженной любви русского народа к родине. Это во многом заслуга Думы и высших классов в целом, сознательно трудившихся на благо страны по своему понятию. История отдает им должное. Рабочий класс, несмотря на допущенные ошибки, несмотря на отдельные частные преступления, организовался с революционным пылом, превратив массы людей в дисциплинированные революционные силы. Они тоже действовали по своим понятиям и трудились на благо России, как себе его представляли.

Кто подумал бы, что Четвертая Дума, представляя аристократию и средний класс, сумеет в конце концов подняться над классовыми соображениями до столь высокой самозабвенной любви к родине? Ее члены смогли это сделать, зная, что представляют всю страну. Эта мысль вдохновляла их, заставляя жертвовать интересами своего класса ради всего народа. Сама идея представительного правительства подразумевает институт, по сути своей посвященный общенародному благу. Действительно, класс, который стоит над другими, склонен пользоваться властью для защиты собственных интересов, но раз он нашел в себе созидательные живые силы, его главенство вполне могло пойти стране на благо. К тому же любое правительство, как таковое, неизменно уверено, будто трудится на общее благо и остается единственно возможным в стране. Разве самодержавие не привыкло к мысли о своем праве на верховную власть, постоянно используя традиционную формулу: «Заботясь о благе наших подданных…» и т. д.? В тяжелые времена, перед лицом национальной угрозы решимость трудиться на общее благо вселилась в каждого человека, наделенного политическим сознанием, тем более что институты, имевшие хоть какое-то право считаться представляющими народ, действовали лишь частично. Даже самое реакционное правительство могло что-то сделать на благо всей страны.

Четвертая Дума, большинство в которой составляли государственные, правительственные деятели и люди, принадлежавшие другой, ушедшей эпохе, преобразилась в тот самый момент, когда должна была прекратить существование, именно благодаря стремлению спасти страну, завещанному ею новой России, поколению, преисполненному демократическим духом.

И Временное правительство, куда вошли эти духовно обновленные элементы, руководствовалось той же самой идеей общенародной власти, долгие месяцы оставаясь единственным истинно национальным институтом при общем развале и гибели старого социально-политического мира, пока в свой черед не кануло в очередной бездне хаоса. Исчез символ единства – Россия быстро развалилась. Но священный огонь верности общей цели, столь ярко тогда пылавший, не мог совсем угаснуть. В один прекрасный день пламя вновь вспыхнет в глубине человеческих душ с неисчерпаемой силой.

Судя Временное правительство, не забывайте, что оно возглавило разоренное дотла государство, практически лишенное всякого административного аппарата. Даже армия действовала самостоятельно, без командиров; авторитет Верховного командования улетучился с такой же быстротой, как авторитет центральных и местных властей. Самодержавие не оставило иного наследия, кроме страшной войны, тяжких жизненных лишений, парализованной транспортной системы, истощенной казны, возмущенного и озлобленного народа, разгула анархии. Правительство действовало только благодаря вере в здравый смысл, сознательности и созидательным силам народа. Было, наверно, безумием браться за такую задачу, но было бы преступлением от нее отказаться, думая лишь о себе и спокойно стоя в сторонке.

За сто часов, полных ужаса и восторга, старый погубивший Россию режим был сметен с лица земли. Пожалуй, в ту самую минуту началось размежевание сил, вместе боровшихся с общим врагом, вместе трудившихся над созданием новой формы правления. Одни встали на сторону нового правительства, другие на сторону Совета. Многие вернулись к собственным делам, довольствуясь брюзгливым ворчанием на все, что бы ни делалось.

Днем 16 марта новые министры приняли дела в министерствах, а на следующий день Временное правительство навсегда покинуло Таврический дворец. Несколько дней собирались в зале заседаний Министерства внутренних дел, потом до июля заседали в Мариинском дворце, где располагался царский Совет министров и Государственный совет.

С тяжелым сердцем я уходил из Таврического дворца. Будучи членом Думы, пять лет боролся здесь с царским режимом, здесь пережил несколько дней зарождения революции, равных годам нормальной жизни. Больно было расставаться, может быть навсегда, с воспоминаниями о былом.

Я стараюсь описать грандиозное крушение старого режима и стремительное развитие дальнейших событий так, как нам это виделось в стенах Таврического дворца, так, как сам их себе представлял, в них участвуя. Другие этапы до сих пор обхожу молчанием. Наверняка иногда ошибаюсь, пытаясь проследить час за часом, день за днем ход событий в хронологическом порядке, поскольку, как я уже говорил, мы тогда потеряли счет времени. Чтобы лучше представить себе то душевное напряжение, в котором мы прожили несколько дней, надо помнить, что головокружительные события обрушивались на нас одновременно, спутанным клубком, единым потоком.

Но какой энтузиазм, веру, самоотверженность мы видели в тысячах людей, толпившихся в залах Таврического дворца! Как быстро установился организованный порядок, благодаря тем, кто был душой и телом предан общей цели, готов вместе со всеми жить и умереть! Делегации, шествия, манифестации, радостные лица, ликование, глубокая вера убеждали нас, что народ возродился, сбросил ненавистное иго, предстал в полном блеске, радостно встречая разгоравшийся новый день! Животворный источник, божественный дух, экстаз преображали людей, собравшихся со всей страны.

Вот в такие моменты человек живет полной жизнью!

Глава 2
Накануне

В течение нескольких месяцев перед самым началом мировой войны Россия была охвачена революционными волнениями.

Политические лидеры, постоянно поддерживавшие активные контакты со всеми слоями населения, прекрасно понимали, что страну ждут новые потрясения, и готовились к этому. Я провел весну и лето 1914 года в разъездах по разным районам России в компании политических единомышленников, организуя и группируя общественные и политические силы, предвидя скорое общее выступление всех организаций и партий – буржуазных, либеральных, пролетарских, крестьянских – против царизма, за демократический парламентарный режим.

Я был твердо убежден, что революционное движение не замедлит развернуться. Массовые митинги, насчитывающие тысячи людей, тайные общества в провинциальных городах, пассивное отношение местных властей к манифестациям, открытое выражение народного мнения на бесчисленных митингах – все это ясно свидетельствовало о глубоком психологическом кризисе, неизменно предшествующем финальному акту революционного движения и радикальной смены высшей политической власти в стране.

Очень хорошо помню день, когда в Самару, крупный политический и торговый центр на Волге, где я в тот момент очутился, пришла новость об австрийском ультиматуме Сербии⁸. Возвращаясь поздно вечером с многолюдного митинга, я увидел город, охваченный необычным волнением. На следующее утро собирался отплыть на пароходе в губернский центр Саратов, где находился мой думский избирательный округ и готовились новые митинги. Меня сопровождали политические единомышленники, а до пристани нас провожала компания друзей. Мы по очереди обменивались последними впечатлениями о лихорадочно возбужденной политической ситуации в стране, чрезмерный накал которой удивлял нас самих. Вскоре по пути наткнулись на разносчиков газет, кричавших во все горло: «Австрия объявила ультиматум Сербии!» Хорошее настроение заметно испортилось, в этом крике чувствовалось первое дуновение всемирной бури.

Международная обстановка в Европе не оставляла сомнений в неизбежности войны. Простившись с друзьями, мы поднялись на пароход. Ничто не изменилось ни на тихой глади широких, величественно струившихся вод, ни в сиянии лучей летнего солнца, ни даже в веселой суете пассажиров, собравшихся на борту. Не говоря никому ни слова, стараясь скрыть озабоченность, наша небольшая компания поспешно собралась на «военный совет». Решили прервать пропагандистское турне, приостановить внутреннюю политическую борьбу и немедленно вернуться в Петроград. Мы отдавали себе отчет в необходимости сосредоточить все свои силы и силы страны на организации национальной обороны, поскольку было ясно, что попавшее в сеть «распутинщины» правительство не в состоянии справиться с проблемой войны и приведет Россию к сокрушительному поражению.

Я инстинктивно чувствовал, что правительство не переживет войны и на полях сражений родится свободная Россия. Именно это я в качестве представителя трудовой партии заявил самым твердым образом на историческом заседании Думы, состоявшемся после официального объявления войны.

Ту же самую мысль я высказал на пароходе сестре самого Ленина. Пожалуй, надо объяснить, каким образом у меня состоялась беседа с сестрой большевистского вождя. Семьи Ульяновых (Ленина) и Керенских обе жили в Симбирске на Волге. Мой отец был директором мужской гимназии и женской средней школы.

Ульянов, отец Ленина, был инспектором начальных школ Симбирской губернии. Все его дети учились в гимназиях под началом моего отца.

После смерти старшего Ульянова мой отец, связанный с семьей дружескими узами, стал наставником детей. При очень большой разнице в возрасте между нами у меня не осталось детских воспоминаний о Ленине, его братьях и сестрах. Тем не менее, вполне естественно, что, встретив на пароходе сестру Ленина, я к ней обратился. Вспомнив детство, заговорили о Ленине, который долгие годы жил в политической эмиграции в Западной Европе.

– Не волнуйтесь, – сказал я. – Вы скоро увидитесь. Начнется война и откроет ему дорогу в Россию.

Мое пророчество, сделанное из чистой любезности, оправдалось. Увы, к несчастью для России!

Пишу эти строки, чтобы читатели уяснили, в какой напряженной и сложной внутренней ситуации, сложившейся в России, наша страна вступала в конфликт. Чтобы понять российскую военную трагедию, надо учитывать, что война лишь на время замедлила революционное движение, которое с импульсивной силой неуклонно возрастало, и что не она его спровоцировала.

Для защиты страны от врага, превосходно вооруженного и организованного несравненно лучше, чем русский народ с его глубоким патриотическим инстинктом, решено было временно прекратить внутреннюю политическую борьбу с царизмом. Решительное стремление правительства объединить весь народ в общем порыве, забыв в данный момент о внутренних конфликтах, действительно достойно упоминания. Страна стала единым фронтом борьбы с внешним врагом.

В момент начала войны история предоставила российской монархии, которая никогда не понимала и чуждалась народа, единственный, может быть, шанс ради любви к России объединить вокруг себя жизнеспособные, здравомыслящие, честные политические силы страны. Но правительство заведомо испугалось этой уникальной возможности, способной спасти Россию от гибели, если б оно ей воспользовалось. В ответ на патриотический народный порыв правительство удвоило реакционные репрессии. Ради спасения России русский народ сражался на двух фронтах: на внешнем – плохо экипированный и плохо вооруженный – с могучим, вооруженным до зубов противником, и на внутреннем, защищаясь от интриг, коррупции и бессилия ставленников Распутина, жаждущих власти и абсолютно равнодушных к положению страны. Существование самодержавия и военные успехи вошли в трагическое противоречие.

Российскому национальному сознанию предстояло решить ужасающе трудную проблему, в то время неразрешимую. С одной стороны, следовало свергнуть власть, угрожавшую погубить страну, с другой – уберечь армию и государственный управленческий аппарат от пертурбаций, которые во время войны могли оказаться фатальными.

Я твердо убежден: не будь войны, революция совершилась бы, самое позднее, весной 1915 года, может быть, даже в конце 1914-го. Война прервала крестовый поход за свободу и славу России, и стране – при изначально ненавистном режиме во главе с такими, как Распутин, Сухомлинов и им подобными, – пришлось сражаться с идеально организованным и оснащенным врагом.

Во многих отношениях Россия пребывала совсем в ином положении по сравнению с другими сильными воюющими державами. Она вступила в войну неподготовленной, не имея возможности исправлять упущения в ходе войны. С самого начала военных действий пришлось полностью реорганизовывать экономическую и финансовую систему. Следствием этой реорганизации стала экономическая блокада России и запрет на торговлю водкой – товаром, составлявшим не только основной источник государственных доходов, но и главное средство товарообмена между городом и деревней, производителями и потребителями. Много говорилось, что блокада поможет привести Германию к поражению, но мало кто понимал, что Россия, обеспеченная гораздо хуже других великих держав, не имеющая ни технических средств, ни промышленности, сильнее Германии страдает от неизбежной во время войны изоляции. Отрезанная от мира Германия могла поддерживать контакты со своими союзниками, тогда как Россия была отрезана и от союзников. Не имея прямых путей сообщения, нельзя было в нужном количестве доставлять боеприпасы, военное снаряжение и продовольствие. С трудом удавалось перевозить ограниченное количество грузов из Сибири и по Мурманской железной дороге, открытой лишь осенью 1916 года и вечно работавшей с перебоями. То немногое, что можно было отправить из Владивостокского порта, расположенного за тысячи километров от линии фронта, составляло ничтожную долю реальных потребностей России.

Результаты союзнической блокады Германии хорошо известны, поэтому нет надобности подробно останавливаться на прискорбной, фактически аналогичной ситуации в России. Чтобы лучше понять значение этого для страны, втянутой в мировую войну, достаточно представить, что было бы с Францией, отрезанной от колоссальных человеческих и материальных военных ресурсов, которые ей доставлялись со всех концов света.

«Россию можно уподобить дому, все двери и окна которого плотно заколочены, куда можно попасть только через печную или водопроводную трубу». Таково мнение представителей межсоюзнического Совета, побывавших в Петрограде в феврале 1917 года.

Второй причиной потрясений в экономической жизни России стал запрет на торговлю водкой с первого дня войны. Не стану подчеркивать только тот факт, что государство лишилось трети дохода. Любое государство лишь выиграет, потеряв миллиард, но гарантированно искоренив в стране пьянство, повысив производительность труда и доходы граждан. Но крестьяне, перестав пить, запросили еды. Потребление хлеба выросло с четырнадцати до двадцати одного и более фунта на человека. От производителей требовали неслыханного количества мяса, масла, яиц. Не имея больше возможности тратить деньги на водку, крестьяне начали не только потреблять продукты, которые раньше поставляли на рынок, но и приобретать хозяйственные товары, даже предметы роскоши. Впрочем, вскоре покупать стало нечего, поскольку запасы товаров в городах не удовлетворяли спрос зажиточного трезвого сельского населения, отвечая лишь потребностям пьянствующей бедноты. Во время войны не было абсолютно никакой возможности урегулировать проблему спроса и предложения. Напротив, предложение вскоре еще сократилось, когда поставлявшие промышленные товары на внутренний рынок фабрики и заводы перешли исключительно на военное производство. Об импорте потребительских товаров не было даже речи. Как только деревенские жители поняли, что уже нельзя купить за деньги ни водку, ни хозяйственные товары, то сразу же перестали поставлять на рынок продукты. Вдобавок они увидели, что накопленные за какое-то время деньги (в первые годы войны денежные запасы в деревнях доходили до 6 миллиардов рублей) обесценились. Согласно простому экономическому закону, гораздо выгоднее запасаться зерном, чем деньгами, которые становятся никчемными, теряя стоимость, поэтому они решили держать хлеб при себе. Чтобы правительство не конфисковало его, зерно прятали в силосе. Помню, как в 1915 году бюджетная комиссия Думы ломала голову в поисках способов получить от крестьян либо хлеб, либо деньги.

Мобилизованной армии сразу потребовалась огромная доля производившегося в стране продовольствия. Она одна потребляла столько же мяса и масла, сколько до войны население в целом. До войны Россия ежегодно экспортировала 400–600 миллионов пудов зерна, тогда как в первый военный год правительство только для армии закупило 300 миллионов пудов. В 1916 году армия съела миллиард пудов зерна, иными словами, всего на 200 миллионов меньше общего довоенного запаса зерновых в России, предназначенного как для внутреннего потребления, так и на экспорт.

Нужды армии и скопившиеся в деревнях излишки спровоцировали острый кризис в «европейской житнице», быстро достигший катастрофических масштабов. Трезвость и финансовое благополучие крестьян полностью расстроили финансовую жизнь страны, приведя в результате к заметной нехватке продуктов. Что повлекло за собой экономическую анархию.

Впрочем, свою роль тут сыграли и прочие факторы. Почти совсем прекратился импорт угля; железные дороги и военные заводы страшно нуждались в топливе. Больше всего пострадал Петроградский район, главный центр металлургической промышленности, всегда зависевший от импортного угля. Кроме того, со своей стороны, ощутимо сократилась производительность российских шахт из-за непредвиденной мобилизации шахтеров, неграмотной материальной эксплуатации, нехватки рабочей силы, голода, участившихся спорадических возмущений и беспорядков среди рабочих.

Одним словом, самого по себе экономического положения России во время войны было достаточно для приближения катастрофы. Только продуманная система использования и строго упорядоченное экономичное распределение ресурсов страны позволили бы решить серьезные экономические и финансовые проблемы. В самом начале войны следовало полностью реорганизовать политическую и производственную жизнь России, собрав воедино жизнеспособные силы. Но вместо компетентного правительства Россию возглавлял Распутин, поддержанный кликой преступников, болтунов, ни на что не способных невежд и бессовестных авантюристов. Они просто воспользовались войной, патриотическим воодушевлением народа, как удачной возможностью для уничтожения всех независимых институтов. Для деятелей вроде Н. Маклакова⁹, Сухомлинова и им подобных война стала подходящим поводом для подавления оппозиции и революционного движения, которым сочувствовало девяносто пять процентов населения. Царское начальство нагло устроило настоящую оргию жестоких репрессий. Немедленно были запрещены все петроградские рабочие организации и печатные издания. Сотни тысяч «нелояльных» граждан высылались в Сибирь. Поляки, евреи, финны, представители других национальностей подвергались преследованиям. Сурово пресекались любые независимые патриотические инициативы. Казалось, правительство задалось целью удушить любые спонтанные проявления жизни и деятельности в стране, без всякой помощи продолжавшей войну. Тем временем война требовала непрерывных героических усилий всего народа. Пожалуй, эта необходимость сильней ощущалась в тылу, чем на фронте, поскольку небывалый конфликт представлял собой скорее затяжную войну, чем череду решающих сражений.

Нас, революционеров, в тот военный период называли утопистами за надежду освободить Россию, опираясь на патриотизм и здравомыслие народа, но не были ли наши критики еще наивнее, веря, будто правительство Распутина, Горемыкина, Сухомлинова и прочих сможет вести войну еще хоть один день, не подвергая страну опасности? Однако в начале войны уверенность в способности правительства успешно управлять ситуацией заставила представителей высших классов, правительственных и либеральных думских партий выйти из оппозиции и на полтора года превратила либеральный лагерь в бездеятельных отступников. Пока правительство совершало ошибку за ошибкой, преступление за преступлением, высшие классы не желали замечать признаков приближения неминуемой катастрофы, автоматически повторяя абсурдное заявление: «Во время войны оппозиция должна прекратить оппозицию». Распутинская Россия пародировала «священный союз» французского и английского парламентаризма и дорого заплатила за это.

До разгрома в 1915 году в Галиции Россия молча приносила себя в жертву старому режиму. Но если ее молчание объясняется просто железной цензурой, которая скрывала действительность, вселяя напрасные надежды напоминаниями о победах 1914 года, внушая ложное ощущение безопасности, молчание тех, кто стоял во главе событий и знал о происходящем, было просто преступным.

Позже Дума снова пошла в атаку против старого режима, впоследствии перенеся нападки на Временное правительство, на которое возлагали вину за дальнейшие военные неудачи. Но истинный промах, непоправимую ошибку она совершила в тот момент, когда обладала полнотой власти и достаточным авторитетом для принятия мер, исключающих беспорядки. Она видела, что высшее командование губит армию, министры подрывают экономику страны, возбуждают недовольство народа, знала, что с начала войны подавляются любые патриотические порывы, между народами России разжигается национальная рознь, сеется ненависть, и ничего не сделала. Немногие не поддавшиеся слепой вере в призрак «священного союза» старались уберечь народ от подступающей катастрофы, всеми силами протестовали против преступной безответственности правительства, против подавления общественного мнения. Некоторые, охваченные тревогой, даже пытались с начала войны бороться с правительством, чтобы спасти страну от поражения и неизбежной анархии. Но напрасно, никто не обращал на них никакого внимания.

Вот как Гучков описывал ситуацию на конференции солдатских делегатов 12–14 мая 1917 года:

«Когда началась война, я, как многие другие, испытывал тревогу и страх. Мы видели надвигавшуюся катастрофу, знали, что страну невозможно спасти, тем более что высшее военное командование не менялось, а система снабжения армии нуждалась в полной реорганизации. Поражение 1915 года подтвердило наши опасения. Мы потребовали смены главнокомандующего вместе со штабом, других радикальных реформ. Но ничего не добились. После поездки на фронт в августе 1914-го, когда я увидел остатки двух наших армий, разбитых в Сольдау, ознакомился с системой снабжения, стало ясно, мы движемся к неизбежному краху. Ни правительство, ни законодательный корпус не желали мне верить, с удовлетворением указывая на наши победы на юге в Карпатах. Никогда до тех пор не придерживаясь передовых взглядов, я стал революционером в 1915 году, придя к твердому убеждению, что самодержавие грозит нам поражением, которое будет иметь катастрофические последствия для страны, и спасти ее можно, только покончив со старым режимом».

В то время как консерватор Гучков, решительно боровшийся с революцией 1905 года, но обладавший практическим складом ума, видя приметы времени, уже стал революционером, большинство ведущих октябристов и кадетов принялись после двух лет бездействия смело, но довольно неопределенно критиковать правительство в надежде, что Хвостов, Маклаков, Горемыкин с коллегами наконец внимут голосу разума. Мы же, левые «фантазеры и утописты», еще осенью 1914 года разработали серьезную программу политических и экономических реформ, направленных на решение военных проблем. Мы предвидели неотвратимо угрожающую России нехватку товаров первой необходимости и последствия запрещения торговли водкой. Не позже января 1915 года я обратил внимание думской бюджетной комиссии на неизбежность экономической разрухи в стране, если немедленно не принять меры, необходимые для решения проблемы распределения и производства в деревне.

Большинство членов комиссии сочли мои предложения ересью, но впоследствии им пришлось воплощать их на практике. Выступая в Думе, я говорил царским министрам: «Если у вас есть какая-то совесть, если осталось хоть сколько-то патриотизма, уйдите!» Дума хранила гордое молчание. Мой голос оставался вопиющим в пустыне. Меня считали пораженцем, презрительно отвергали мои опасения и тревоги за страну. В 1914–1915 годах было принято называть пораженцами, германофилами, фантазерами, доктринерами всех, кто, предчувствуя катастрофу, видя Россию на краю пропасти, осмеливался утверждать, что при власти Распутина нечего даже мечтать о победе. Нас сурово упрекали в подрыве «политической солидарности» в стране, грубо приказывали прекратить постоянную критику. Но именно те, кто не мог или не хотел видеть истинного положения дел, кто уклонялся от исполнения своего долга по предотвращению последствий всеобщего развала, невольно способствовали гибели России.

С началом военных действий, когда Дума собралась на историческое заседание 8 августа, Родзянко попросил меня среди прочих высказать мнение по поводу соображений, которые ему предстояло представить царю. Я посоветовал уговорить царя немедленно объявить всеобщую политическую амнистию, вернуть Финляндии конституцию, предоставить Польше автономию, положить конец политическим преследованиям, установить равноправие, ввести гражданские свободы. Естественно, Родзянко моему совету не последовал. То же самое и с тем же успехом я предлагал лидерам прогрессивных партий. Меня резко упрекнули в ребяческом энтузиазме, заметив, что даже в Англии парламентская оппозиция отказалась от противостояния с правительством после начала войны. Какая наивность! Разве можно сравнивать английские парламентские партии, сплотившиеся вокруг демократического национального правительства, с думским большинством, позорно подчинившимся некомпетентным преступным царским властям? Практичные политики Великобритании сплотились вокруг правительства, вдохновленные патриотическим чувством, поддержали власть, сделали все, что считали необходимым для блага страны. Наши «действующие» политики не только отказались увидеть грозившую стране опасность и требовать срочных реформ, но и позволили правительству спокойно проводить губительную порочную политику.

Все, что удалось сделать нашим мудрым политикам, доказывает их некомпетентность. Не только правительственные чиновники, от которых можно было ожидать любой глупости, но и думские представители среднего класса не сумели усвоить, что без добровольного объединения всех слоев населения ни одно государство не в силах продолжать такую войну. В течение целого года, пока все не поняли положение дел, ресурсы страны – экономические, материальные, человеческие – расточались безжалостно, нелепо, преступно.

После поражения в Галиции, гибели миллионов людей, потери пограничных укреплений глаза у России открылись. Страна преисполнилась ужасом, негодованием, и правительство, словно пойманный с поличным убийца, трусливо пошло на некоторые уступки. Режим террора был слегка ослаблен, средний класс получил определенную возможность независимой деятельности, главным образом в сфере снабжения армии. Начался второй этап войны. Распоряжаться ресурсами страны было поручено независимым правительственным органам. Наконец послышался голос Думы. Возникали разнообразные организации, средний класс поставил перед собой задачу облегчить положение армии, особенно систему снабжения, реорганизовать производство и распределение продовольствия во всей стране. Здесь удалось добиться успеха, так как средний класс пользовался существенной патриотической поддержкой рабочего класса. Крестьяне, рабочие, кооперативные общества, провинциальные чиновники, объединенные общей заботой, вдохновленные одним патриотическим чувством, спешили помочь родине. Народ, сознавая свой долг перед страной, проявил в то время небывалую мудрость и выдержку.

Если бы осенью 1915 года Дума была смелее и увереннее, лучше чувствовала настроения народа, действовала заодно с честными демократическими прогрессивными силами России, она с легкостью разгромила бы внутреннего врага и гарантировала победу над внешним.

В 1915 году страну еще не истощили экономические нужды, армия не была смертельно обескровлена, и разумная радикальная смена системы правления могла дать наилучшие результаты. Население находилось в совершенно здравом расположении духа, страна не успела устать от войны. К несчастью, оказалось, что самоотверженный порыв ничего не изменил, не принес никакой пользы.

По прошествии определенного времени на настроениях стало сказываться впечатление от поражения 1915 года. Правительство вернулось к прежнему образу действий, народ в большинстве своем перестал интересоваться войной. Только привилегированные классы сохраняли видимость независимости и свободы действий. Тем не менее, некоторые организации представителей среднего класса, скажем Союзы городов и земств, наладили более тесный контакт с армией, внося огромный вклад в ее реорганизацию и снабжение. Между этими организациями, солдатами и офицерами установились дружеские, братские отношения, вскоре породившие некий союз армии с буржуазией, союз, который через полтора года обеспечил возможность свершения революции.

Поражения и тяготы, пережитые армией при отступлении в 1915 году, уничтожили последние остатки ее верности самодержавию и династии Романовых. Действительно, единодушные усилия народа не смогли в 1915 году пресечь череду военных неудач, поддерживая армию больше морально, чем материально, но главная причина гибели России – власть Распутина – действовала по-прежнему, ничто не менялось в государственной и административной системе. Национальное движение сдерживало развал и шатание Российской империи, подобно железным балкам, которые на какое-то время скрепляют готовое обрушиться здание.

К весне 1916 года положение в армии улучшилось настолько, что Брусилову удалось предпринять наступление в Галиции, которое спасло Италию, вопреки мнению вышестоящего начальства, считавшего армию слишком деморализованной отступлением 1915 года для проведения активных операций. Однако он не смог развить первый блестящий успех без всякой поддержки Верховного командования, при полной дезорганизации, неразберихе, анархии в Ставке. Дальнейший ход брусиловской кампании перечеркнул первые победы, принес новые разочарования, огромные потери. Такие события, как гибель десятков тысяч людей под Ковелем, вполне объясняют возникшее в армии ощущение абсолютной безнадежности. Процесс окончательного развала наших вооруженных сил пришелся на осень 1916 года. К январю следующего года сложилась в высшей степени критическая ситуация.

Реакционеры, утверждающие, будто русскую армию сгубила революция, будто армия, героически сражавшаяся в 1914–1915 годах, разбежалась в 1917-м, совершенно искажают факты. Армия неотвратимо утрачивала боеспособность. Она все больше напоминала недисциплинированную, плохо экипированную толпу под началом командиров, большей частью надевших офицерскую форму после шести-семи недель военной подготовки, которыми, в свою очередь, командовали штабные офицеры, позорно пренебрегавшие собственным долгом. Для полного понимания трагической картины, сложившейся в 1916 году в русском государстве и армии, вспомним о разгуле и бунтах солдат тыловых гарнизонов. Недаром Брусилов заявил однажды, что «события 1916 года подготовили революцию». Возможно, таким положением дел объясняется разработанный в октябре 1916 года генералом Алексеевым (в ту пору начальником Ставки Верховного главнокомандующего, Николая II) и одобренный князем Львовым проект ареста и высылки царицы в Крым, а также предъявление царю требования согласиться на некоторые реформы.

Ситуация в стране в целом стала в то время еще более отчаянной, чем в армии. Распутин со своей кликой окончательно распоясались. Их способы правления, поведение, отношение к русскому народу граничили с предательством и беспредельной наглостью. С удвоенными усилиями преследовались кооперативные общества, Союзы городов и земств, городские управы, другие аналогичные организации, несмотря на критическое положение со снабжением страны, острый транспортный кризис, нехватку продуктов питания и товаров первой необходимости, финансовый и экономический крах. Свирепствовала цензура, закрывая газеты и совсем безобидные организации, была отменена свобода собраний, в Сибирь под конвоем шли ссыльные со всех концов страны. Правящая клика, утопая в крови, продолжала жестокую оргию, а Россия двигалась к гибели. Народ обуял страх, отчаяние, ненависть.

В рабочих кварталах усиливалась пораженческая и большевистская пропаганда. Не прекращались забастовки и стачки, спровоцированные властями, бунты в армии и среди голодающего населения. Началось непрерывное дезертирство из армии. В пограничных губерниях усиливалось сепаратистское движение. Страна падала в пропасть. Вся Россия, от великих князей до крестьян, содрогалась от ужаса и возмущения.

В ноябре 1916 года великий князь Николай Михайлович писал царю: «Ты вновь подтвердил свое намерение вести войну до победного конца. Веришь ли в такую возможность в сложившейся ныне в стране ситуации? Знаешь ли истинное положение дел в пограничных губерниях и внутри страны? Поверь моей просьбе, сбрось с себя оковы. Надеюсь, что, освободившись, ты спасешь трон и нашу возлюбленную страну от непоправимой беды».

Под «оковами» великий князь подразумевал императрицу Александру Федоровну и распутинскую клику.

Опасаясь, как бы безумства Алисы, вошедшей в императорскую фамилию под именем Александры Федоровны, полностью не погубили династию, великий князь Дмитрий Павлович принял участие в убийстве Распутина. Той же самой зимой 1916 года далеко еще не революционная Дума заговорила на языке революции. В своей знаменитой речи Милюков открыто напал на правительство Штюрмера и без всяких околичностей спросил: «Неужели страна действительно находится в руках изменников?» Российский средний класс потребовал, чтобы правительство отчитывалось перед Думой. Но Дума и этот вопрос отложила в долгий ящик. Когда вся страна настаивала на радикальных конституционных реформах, «прогрессивный блок» (думское большинство) во главе с Милюковым, Шульгиным (правый центр) и Шидловским (левые октябристы) уже предложил довольно туманную формулу «министерства, ответственного перед народным представительством».