Read the book: «Гадание по реке»

Font::

I

«Забвенье горько и для снов…»

Забвенье горько и для снов,
Не переживших повторенья, —
Душой не признанных послов
Страны взволнованного зренья.

Но как же больно покидать
Страну, приснившуюся Богу,
Мне – без надежды угадать
Его усмешку иль тревогу…

1987

«Ночь – сердце, стиснутое страстью……»

Ночь – сердце, стиснутое страстью…
Взахлёб цветущая сирень…
Все жизни, все цветы – во власти
Меланхолических сирен…

И небеса светлы, как вера,
Мне дума вешняя сладка —
Я, как гекзаметры Гомера,
Читаю в небе облака.

Но как прозрачно ни пари я
Душой, свободной от оков, —
Ей не доступна эйфория
Велеречивых облаков.

Сирени чуть вздохнула ветка…
И, мятным нежа холодком,
Луны снотворная таблетка
Под Божьим тает языком.

1988

«Вот и тепло, слава Богу…»

Вот и тепло, слава Богу!
Щурим от солнца глаза.
Перелетает дорогу
Смертная стрекоза.

В небе белёсые полосы…
Ласково кликнув: «Ба!» —
Ветер берёзам волосы
Отбрасывает со лба.

Бабочка пеплом полёта
Выпала вдруг наобум.
Перекрестила зевоту
Ветхая музычка дум.

И от невинных идущее,
От голубиных высот —
В сердце поёт равнодушие,
Тоненько так поёт…

Где-то на севере – замяти
Снова качают права.
В реанимации памяти
Дышит любовь едва.

Что ж, мы ещё не пропали,
Да и труды наши тож —
Вот и стишок накропали,
Словно накрапал дождь.

11 сентября 1988

«Облокотившись на решётку…»

Облокотившись на решётку,
Принявши бесшабашный вид,
Клён – как богач, влюбясь в кокотку —
Безбожно золотом сорит.

Его натаскивает ветер
В искусстве куртуазных фраз,
И он, весь в мыслях о предмете,
Нетерпеливо ждёт свой час.

А осень в отдалённой чаще
Опять свиданье проспала,
Она в порядок надлежащий
Ещё себя не привела.

И спешно старая красотка
Срывает с реденьких пучков
Неряшливые папильотки
Смешно торчащих облачков,

Цепляет фижмы, лепит мушки,
Из паутин кроит вуаль
И кое-как вдевает в ушки
Слезинок дождевых хрусталь.

Ланит чуть скрадывает бледность
Помадой утренней зари…
И вот идёт – в очах победность —
Ах, душка, – что ни говори!

1988

«В боговдохновенном сентябре…»

В боговдохновенном сентябре,
Воплощённые эфемериды,
Мы живём сквозь годы и обиды —
Как инициалы на коре

Ясеня, под ясною эгидой
Сонных листьев, вымытых в заре,
Или как легенды кобзарей,
Что вслепую повидали виды.

Души опустелые внаём
Музыке бездомной отдаём
Мы в те дни, чьи рдяные кануны

Бла́говестят синюю пургу,
Небосвода шаткую дугу
И меж звёзд колеблемые струны.

1989

«Синеет лён небесных лон…»

Синеет лён небесных лон,
      туманен склон… но лёгкий клён
                  весь льдистым светом прокалён,
                              весь – словно тихий пир…
Сентябрьский рай, не умирай,
      дрожи, играй, плещи за край,
                  возду́хи благорастворяй
                              и превращай в эфир!
Как ломок свет! – как будто вет —
      ка – звонко-сух… Другим вослед
                  лист оборвался… Пируэт —
                              и падает на дёрн.
Даль развернулась, как экран, —
      ты в эту утреннюю рань
                  взгляд не порань о филигрань
                              её мельчайших зёрн.

1989

Три триолета

1

Мне бы век мотыльковый да к Богу любовь,
Неделимую в крохе на крохи,
Да подслушивать тайные вздохи
Тех, чей век мотыльковый – лишь к Богу любовь.
Я б молился Ему: – Всеблагой, уготовь
Мне забвенье на девственном мохе!
Мне бы век мотыльковый да к Богу любовь,
Неделимую в крохе на крохи.

2

Грустит, истаивая, вея, нимфа Эхо,
Таинственная, белая, былая.
– Забвения доныне не пила я, —
Грустит, истаивая, вея, нимфа Эхо…
Всё о тебе, Нарцисс, очей утеха,
Любовию несбыточной пылая,
Грустит, истаивая, вея, нимфа Эхо,
Таинственная, белая, былая.

3

Ты останешься притчею во соловьиных языцех,
Я же рощею буду, где славить тебя соловьям.
Есть последняя тайна, доступная бедным словам, —
Ты останешься притчею во соловьиных языцех.
Вечеровые росы ленивеют на медуницах,
Над которыми нашим вовек не пьянеть головам…
Ты останешься притчею во соловьиных языцех,
Я же рощею буду, где славить тебя соловьям.

1989

«Ночь обмерла… Ты – чуть чужая…»

Н.

Ночь обмерла… Ты – чуть чужая.
Душа – не талая свеча ль?
Я вновь сонливо провожаю
Твою рассветную печаль.

Притихнув, в сумерки мы входим.
«Снег наш насущный даждь нам днесь».
И вдруг отчётливо находим
Себя в серебряном не здесь.

Нам что-то на ухо сказали,
Нас кто-то за руку ведёт.
Мы оробели в тронном зале
Зимы, которая грядёт.

И над тропой в фонарном круге,
Застынув, как в лучах луны,
Ветвей молитвенные дуги
Сусальным льдом застеклены.

И словно матовая крупка
Жемчужин, брызнутых на стол,
Они позванивают хрупко,
Где нежный ветр задел о ствол.

О, в Божьих снах всему есть место,
Но вспомнится, быть может, лишь
Вот эта мглистая челеста,
Инструментованная тишь.

И если от тебя уйду я,
То лишь затем, чтоб вновь в раю
Глухом искать тебя вслепую,
Ночную музыку мою.

10 декабря 1990

«Скупец, небесным серебром и золотом…»

Скупец, небесным серебром и золотом
Я дорожу в моём глухом углу.
Я чую свет. Но страшно жить наколотым
На холода калёную иглу.

И затевать полночные ристания
С нещадной памятью и трепетать
Её мечей угрюмого блистания,
Что жаждут душу кровью напитать.

Томительное противостояние.
Вся жизнь – на той, на вражьей стороне.
Когда б я мог избегнуть воздаяния,
Зарывшись в снежно-золотом руне!

Не знаю, кем душа моя сосватана:
Давно стихами – что её влекло? —
Прозрачное небытие захватано,
Как детскими ладошками стекло.

Виясь, язвит свой хвост высокопарная
Строка… О, помоги мне, рифма парная,
Прервать вотще бряцующую речь,
Смиренной кровью истинно истечь.

1991

«Исподволь завладевает…»

Исподволь завладевает
Сон полушарьями век…
Вдруг о стекло задевает
Чаек скрежещущий снег.

Мука их криков раскосых
Вновь опадает окрест,
И копошится в отбросах
Сонм сумасшедших невест.

И, проклиная их бедность,
Я потянулся к листу,
В чью подвенечную бледность
Злом этих строчек врасту…

Зашевелился шершаво
Зряшный, как добрый совет, —
Мафусаил моложавый —
Невыносимый рассвет.

Сколько таким вот манером
Ей ещё длиться, душе, —
Хрупкому грифелю в сером
Сточенном карандаше?

1991

«Облак синеву латает…»

Облак синеву латает,
Мост через неё мостит…
То ли старец дым глотает,
Безучастен и мастит.

Ветер листвие листает,
Ластится, ликует, льстит,
Шелестеет, шелестает,
Шелестует, шелестит.

Сонный ангел пролетает,
Чьей-то жизнью володает
И, баюкая, грустит.

По иным мирам плутает,
В душу звёзды заплетает,
Снежно крыльями хрустит.

1991

«Уже и с клёнов взятки гладки…»

Уже и с клёнов взятки гладки.
Октябрь пропал незнамо где.
В его зияющей среде
Мне сладко, при моей повадке,
Как в хвором теле лихорадке,
Как рыбе в девственной воде.

Плыву, пылаю, холодею,
Мерещусь, тлею, трепещу,
Сны забываю – молодею,
А вспомню – под землёй сыщу,
Но глуби их не возмущу
И сутью их не овладею…

Да прийдет царствие зимы!
Душа? а что ей остаётся?..
Сдаётся мне, она сдаётся
На милость холоду, внаймы —
Сдаётся деве… Славно пьётся
Дыханье, полное чумы.

Да стихнет упоенье боя
И резвость праздного ума!
Покоя – и ценой любою,
Лишь бы не посох и сума!
Но справится душа сама
С собою и, само собою, —

Узнав судьбины нрав крутой,
Смиришься пред седой махиной.
Той лихорадке горькой хиной
Быть исцелённой, рыбе той —
Быть извлечённой сетью длинной
На брег песчаный и пустой.

А после возлежать на блюде.
По чьей причуде – кто поймёт?
И надо бы любить вас, люди,
Да, по несчастью, зуб неймёт.
Всё по усам весёлый мёд
Течёт – и сушь в хмельном сосуде.

Плотней закутавшись в пальто,
Писатель, выдохну: «морозы»,
Читатель, жду уж рифмы «розы», —
А выбрать сам не знаю что…
Так и живу на свете – то
Безбожно пьяный, то тверёзый.

Земля родная, исполать
Тебе, безмолвной и безгневной!
Я медлю в грусти каждодневной…
Меня б за смертью посылать,
Как за заморскою царевной
Ивана-дурака, – но, глядь, —

Сама, тиха и красовита,
Она, как лист перед травой,
Нежданно явится, повита
Невразумительной молвой, —
И испарится синевой
Во мне витающая «vita».

Я ль был насущен, словно хлеб?
Иронией ли закуржавел
Мой стих? Или от слёз заржавел?
Иль – как на ветви, глух и слеп, —
Он, мокрый снег, налип, нелеп,
На вас, Наталья, Миша, Павел?

1992

«Забреди в этот парк, упреди закадычную муку…»

Забреди в этот парк, упреди закадычную муку.
По ослизлым ступеням прошествуй сквозь волглую глушь.
Задержи на холодных перилах бесплодную руку.
Вот теперь ты один – и как будто не так неуклюж.

Осыпается зряшное вишенье вызревших капель,
Копошливо скользит между зябких лопаток листвы.
Этот лаковый клён не в серебряно-матовом крапе ль?
Ну а эта берёза не клонит ли выю, увы?..

Только тополь чуть тёпел… Витийственный дуб
непробуден,
Будто труп Цицерона (судьба сократила до «цыц»).
О, томительный юг! (Как словарь мой изысканно-скуден.)
О, далёкая Ницца! (Я мысленно падаю ниц.)

Возвращайся… Сердца, как твоё, слишком нежны и дряблы.
Уплывай… Рано ль, поздно ль – отыщешь свои невода.
На губах у безликого солнца улыбка прозябла,
И в канаве запрядала радужной кровью вода…

Дома. Клонит ко сну. Жаль, что нету вина в этом доме.
Нищий взгляд в пустоту за окном безвозмездно вперил…
Чёрт возьми! – и стираю платком с занемевшей ладони
Бурый след – неопрятную память железных перил.

1992

«Где времени коснеют мхи…»

Где времени коснеют мхи
У дуба на щелястой шкуре
И вековечна ложь лазури,
Полуотмершая в стихи;

Там, где для красного словца,
Для ярого, для золотого,
Не милуют отца родного,
Да и небесного отца, —

До наступления зимы
Спеша, киша, шурша обильно
И хохоча, как горн плавильный,
Ордою, в коей тьмы и тьмы, —

Листвы рябая татарва
На Русь любовно ополчилась,
И нам, которым жить случилось, —
От смерти глаз не оторвать.

1992

«Приходит. Пальчиком по коже…»

Приходит. Пальчиком по коже
Проводит, пробуждая дрожь.
И сладость в этой смертной дрожи,
И отвращение, и ложь.

Стирается любая мета
В такую ночь. Вот и гадай:
То ли покойник я отпетый,
То ли отпетый негодяй.

Но знаю я… сегодня вторник…
Так вот, в четверг, после дождя,
Моих стихов прохладный сборник,
В них смысл неявный находя,

Прочтёт неведомая чтица…
Иль птица?.. Не рука – крыло
На полусонные страницы
Незабываемо легло.

Дымком, слегка витиеватым,
Исходит каждая строка…
Стихи? – нет, рукотворный фатум…
Крыло? – нет, всё-таки рука…

И знаю: посвящённых деве
Иль другу (как он был неправ!),
Их будет девяносто девять,
До совершенства недобрав.

1992

«Гляжу на окна с думой блёклой…»

Гляжу на окна с думой блёклой.
Приходит ночь в белёсой дымке,
Наклеивая мне на стёкла
Свои рентгеновские снимки.

Я лгу. Я сны перевираю.
Где ж ангел, с коим пополам бы
Я разделил все муки рая,
Лесть и отступничество ямба?

Он здешний, не потусторонний,
Живой, проклятый, верный, гиблый.
Он на безлистой клёна кроне
Качается и шепчет хрипло:

– Пребудь у всех страстей в неволе,
Шатайся без любви, без дела,
И метра, словно ветра в поле,
Ищи до смертного предела.

1992

«Нишкни! В реестрах тишины…»

Нишкни! В реестрах тишины,
В её неслыханных анналах,
Что шёпотом опушены…
В кишащих душами подвалах —
Шмыгни сторожкой мышью…
Бра
Зажги, в норе своей ютяся.
О, как нора твоя добра —
Не меблирашки на Парнасе!

1992

Из цикла «Посвящения»

1

А. Дельвигу

Парнаса вечный лежебок,
Блаженник, увалень аркадский,
Слепой, нелепый голубок,
Будь пестуном моим и цацкой.

Будь пестуном моим и цацкой,
Будь бледным гением моим,
Мерцай, бряцай на лире братской,
Брачуй небесное с земным.

Брачуй небесное с земным,
Склоняясь надо мной несмело,
Тобою, дольний серафим,
Заслушиваюсь онемело.

Заслушиваюсь онемело,
Бессильный воссоздать твоей
Недоумелой филомелы
Колоратурный эмпирей.

О соловьиный эмпирей!
Расстроит смерть ли наши планы —
Молчком, бочком меж упырей —
На Елисейские поляны.

На Елисейские поляны,
На сумеречные луга —
Полувидны, полуслиянны,
Как тающие облака…

1992

2

…и что теперь прикажете?.. иль просто
Начать – с другого сна, с другого Бога?..
Но где же те – единственные – звёзды?
И где же та – кремнистая – дорога?

А голос тот лелейный?.. Тьфу, морока!
И надо ж было представлять титана!
Куда как слаще гибельного рока
Румяный хмель да лёгкая гитана.

Свобода и покой… покой и воля…
Пока в стихах, ещё не так уныло…
Ведь даже не успел почуять боли,
Теперь же только боль – вот это мило!

И всё уже равно, и сам ты равен
Всему, что, как ни странно, тяжелее
Всего… но не срывает райских ставен
Весёлый ветер, от тоски шалея…

Судьба на вечность наложила вето
И на пиру все отравила брашна.
И нету ни ответа, ни привета.
Да и не надо. Потому что страшно.

И тёмный дуб, склонясь осиротело,
Ночьми кромешными и пламенными днями
Небывшее поручиково тело
Нащупывает чуткими корнями.

1992

3

Он спал, и Офелия снилась ему…
Г. Иванов

Вот и ты про Офелию, данник
Строгой музы, сошедшей на нет,
Солью звёзд просолённый изгнанник,
Болью звёзд уязвлённый поэт.

Сердце ужасом стянуто туже,
Свет смутился и оторопел…
Вот и ты про Офелию ту же,
Да не ту – колыбельно пропел.

Что Офелия, нимфа, Гекуба?
Звук пустой. Только мы влюблены
В эти чистые мёртвые губы,
В это льдистое пламя луны.

Словно кто-то хранит нас, колебля
На зыбучем стекле бытия,
Как цветы на измученном стебле.
И не наша ли жизнь – лития?

И опять чья-то тень у обрыва…
Цепенеет, течёт, ворожит
И уносится время… И ива
Над водою седою дрожит.

1993