Read the book: «Ева»

Дизайнер обложки Валерия Распутина

© Александр Хомутовский, 2026

© Валерия Распутина, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0064-0077-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Что она видела? Ругающая мать, грозящая пальцем со сверкающим рубцом от недавнего пореза; отец, пошедший куда-то в комнату, закрывшийся там. Что он там делает? Скоро ли вернётся?

О да, скоро, вернется.

***

Ева сама не помнила, сколько ей тогда было лет: пять, может шесть, может куда меньше. Она тогда пошла с родителями на день рождения к дедушке, к которому, в прочем, не так часто ходила. Не думается, что она по своей воле нечасто гостила, скорее родители не водили.

Осень припозднилась. Давным-давно должны были отцвести растения, но жухлые оранжевые листки поплыли по воздуху совсем недавно. Почему-то лежащий на мокром асфальте полусгнивший листок, скорчившейся напополам, въелся в память прежде, чем Ева раздавила его грязным башмачком.

Набрала номер квартиры на старом домофоне.

— Открылось?

— Нет, нажми ещё раз.

— А теперь?

— Да!

У бабы с дедом обычно было скучно. Множество игрушек, купленных ещё для старших сестёр, конечно, могли скрасить детские вечера, но этого было недостаточно. Даже куклы, новые и старые не могли подарить ей всей радости от игры, поэтому Ева в гостях грустила. Этот день рождения был ещё скучнее, чем обычные дни. Хоть сколько-нибудь веселые дядя Олег и тётя Рита приехать не смогли, соседи заболели, зато не болел дед Матвей, бабушкин брат. Его Ева особенно недолюбливала. Трезвый он был не шибко разговорчив, однако стоило ему прикоснуться к спиртному, так праздник становился весёлым и энергичным, но только для него. Смотреть со стороны на его пьяные танцы и нравоучения маленькой Еве было бы мерзко. Сейчас дед Матвей отстранённо сидел за диваном и бесцеремонно скуривал сигарету «Максим», так невкусно пахнущую.

Отец всучил в руки конверт. «Поздравь дедушку, давай», — сказал он. Ева на секунду растерялась, но быстро справилась с собой, подошла к дедушке и поздравила. Пожелание было заучено ею дома, она отчеканила про счастье, здоровье, мир в семье и всякое прочее благополучие. Дед, к чему-то сильно расчувствовавшись, поднял на руки и поцеловал в щёку свою маленькую внучку.

Она протянула зеленый конверт с красной машиной и золотыми буквами поздравлений. Дед Егор взял конверт дрожащей рукой и пошел в свою комнату, почему-то за ним пошли родители и бабушка.

Они закрыли за собой дверь. Еву внутри, видимо, никто не ждал, но она быстро подбежала и начала всматриваться в стеклянные дверные окошечки, размывающие комнату снаружи и, притаившись, начала слушать.

— Десять тысяч? Ребята, да оставьте их себе, куда так много? — старческий голос закашлялся.

— Мы знаем, что тебе они нужнее. Всяко нужнее.

— Бросьте! Нате, возьмите хоть пять. Пять возьмите!

— Нет, папа, бери, это же подарок. Не возьмешь — обидимся.

— Да кто еще обидится!..

Десять тысяч. Ева не слушала, о чем говорили взрослые в той комнате, у нее в голове летело от одной стороны к другой это громадное число.

Десять тысяч.

Десять тысяч.

Уселись за стол. Бабушкин салат любили все, дети в особенности. Не прошло пары минут, как тарелка Евы уже опустела.

— Возьми ещё что-нибудь!

— Спасибо, я наелась.

— Точно больше ничего не будешь?

— Точно.

— Ладно, иди в комнату, поиграй.

Пошла. Маленький домик в розовых оттенках; куклы, меняющие платья сотни раз на дню; старая печатная машинка, клавиши которой так завораживающе звучали; свои детские фотографии; многотомник Есенина — ничего не привлекало внимания Евы. У неё в голове было число. Такое огромное, такое широкое, такое далёкое, но близкое.

Краем глаза она решила посмотреть, как оно выглядит. Ева тихо открыла дверь дедушкиной спальни, прошла дальше и сразу заметила: там, на полке, лежит наверху зеленый конверт.

Внутри отдыхали две громадные красного цвета банкноты, номиналом пять тысяч каждая. Детские ручки никогда ещё не держали таких денег. Впервые по ним пробежала дрожь ответственности.

Крик.

Ева вздрогнула и швырнула конверт в сторону, пригнувшись под кровать, которая её укрыла с головой.

Пронесло — это дед Матвей что-то невнятное кричал за семейным столом, опять спорил с родителями:

— Отдал им всё, всё до последней копейки! А они…

Ева встала и потёрла глаза: конверта не было. Вылетел куда-то, заполз, убежал. Она начала лихорадочно разгребать одежду, рамки стоячих фотографий, поднимать ковры. Нашла, зеленый конверт упал совсем недалеко, ничего страшного.

Пока никто не видит, нужно действовать. Две красные бумажки, как обёртки от конфет, сложились пополам и изящно полетели в карман детских штанишек. Конверт лёг на то же место, где и был — чуть на краю тумбочки. Ещё миг, и девочка выбежала из комнаты.

— Я пошла гулять, во дворе буду.

— Ты одна пойдешь?

— Нет, с подругами.

— Ладно, иди. Не забудь шапку!

Идти до двора её дома недалеко — бабушка с дедушкой жили совсем рядом, почти соседствовали. Ева направилась к красно-синей беседке, где обычно собирались девчонки двора. Вика всем показывала что-то необычное в новом, купленном на день рождения телефоне. Необычное, потому что все вокруг визжали, хихикали и искренне удивлялись. Внимание переключилось на подходящую девочку в белой курточке и с грязным башмаком. Вика, находившаяся в середине компании, повернулась на неё, подняла голову и, горделиво, свысока, остервенелой ухмылкой, сказала:

— Мы говорили тебе, что не хотим с тобой общаться. Уходи, мы не будем с тобой играть.

— Да, говорили, а что вы теперь скажите на это? — По-актёрски Ева достала из кармана две согнутые, но приятно шуршащие купюры, такие большие в коротеньких детских пальчиках.

Настала тишина. У всех, кто сидел в беседке, выкатились глаза и открылись рты. Это что-то новое, такого ни у кого не было. Те девочки, что сидели по бокам, сами собой, не по своей даже воле начали вставать с мест и двигаться в сторону Евы. Маленький ещё мальчик, увидев такое зрелище, из своей песочницы воскликнул: «Ничего себе! Дай потрогать!»

— Теперь вы будете со мной дружить?

Вика сглотнула, как показалось по горлу, целый ком. На лице разыгрался огонь чего-то между завистью и гневом. «Она пришла покупать друзей? Моих? Ещё чего… выскочка… я её…» — мысли в голове обрывались, перебивали друг друга. Наконец, маленькая девочка крикнула на весь двор, чтобы слышали все и запомнили навсегда:

— Уходи отсюда! Не нужны нам твои деньги! Уходи!

Ева дрогнула, маленькими костяшками и бусинками-глазами. «Не получилось», — последняя мысль перед тем, как слёзы полились ручьём по маленьким пухлым щёчкам. Она, сама не заметив, выронила бумажки на песок и побежала домой, как никогда ещё не бежала. По пути она старалась вытирать солёные капельки глаз — бесполезно: они бежали друг за другом не прекращаясь. К дедушке она больше не пойдёт, никогда. Никогда!

Ева рассказала всё маме. Надеялась, что та не будет ругать и никому не расскажет, но случилось всё наоборот. Родители ещё не знали, что деньги пропали, это дед узнает позднее, когда гости разойдутся. Теперь их дочь ждали самые страшные наказания, ни Ева, ни мама ещё не придумали, какие именно, но очевидно было, что самые жестокие.

— Где ты деньги оставила? А? Вспоминай!

— В песке выронила, на площадке.

— Иди искать их сейчас же, и чтобы без денег домой не возвращалась, поняла? Поняла?

Ева всё понимала. Она пару часов рыскала по всему двору. Уже вечерело, золотое небо пряталось за тёмными густыми облаками, солнце спряталось за высотками зданий, тропинки освещались фонарями. Бесполезно искать: либо деньги улетели вместе с осенним ветром какому-нибудь молодому счастливцу, либо счастливец проходил мимо и взял сам. Это не могли быть ребята со двора, они бы побоялись таких денег, максимум, что могли сделать, — подержать, послушать приятный хруст и оставить где-то на дощечке у песочницы либо на краю лавочки. Ни там, ни там красных бумажек не было. Ева второй раз за день вернулась домой вся в слезах.

К бабушке и дедушке она долго боялась приходить. После пропажи родители звонили им, извинялись очень долго и многословно. Мать сразу объявила виновницу пропажи, сказала, что денег она не нашла, «куда-то заиграла». Отец говорил, что как только получит зарплату, то сразу принесет и отдаст, но в ответ получил унылый тихий голос: «Да брось ты, не надо ничего, внучку лучше воспитайте».

Через год, вроде как, Ева пришла в гости к бабушке, и то только потому, что она позвала с чем-то помочь.

— А где дед?

— Он в комнате, работает, не отвлекай.

Он очень долго просидел в комнате, но всё-таки вышел перекусить. Увидев внучку, он ещё тише обычного, сказал, почти прошептал:

— О, Ева, приве… — не договорив, отвёл взгляд и пошёл дальше. За тот день он не сказал ни слова больше.

***

— Конечно, сейчас мне стыдно за себя маленькую, а кому не было б стыдно? — закончила свой рассказ шестнадцатилетняя девушка, сидящая по правую руку от меня на Пушкинском вечере. Я не думал, что услышу такую историю от друга, которую много лет знаю, много раз виделся и с которой решил пообсуждать последние новости. Новости особой то и не было, просто по глупости я сказал, что к нашему подъезду не так давно подъезжал чёрный фургон с золотыми лентами по краям кузова. Огромная толпа мгновенно окружила машину, а позже расступилась: из дома выносили некогда нашего соседа, деда Гошу. Я ничего совсем о нём не знал, просто здоровался, когда видел. Видимо, описав его внешность, я напомнил Еве её деда, и она, как исповедь, мне рассказала вышеописанное. Я смотрел на неё тогда с огромными глазами, потом отвлёкся на проходящего друга и застыл. В голове пытался представить, как я поступил на бы месте Евы, как мне было бы стыдно просто думать об таком случае. О, вина прокатывались бы по мне каждый раз, как вспоминал бы это. Но я не горел каким-нибудь злобным чувством к Еве, наоборот, мне было страшно жаль. Я искренне сочувствовал.

Она читала, наверно, сквозь глаза мои мысли (по-другому я не могу это объяснить) и добавила:

— Поэтому я не люблю вспоминать детство, поэтому не говорю о нём. На самом деле, это самое яркое воспоминание оттуда. Не думаю, что самое грустное или самое позитивное, нет; однако самое яркое — это да.

— Но вы же с ним помирилась?

— Наверно. Мне кажется, он однажды просто забыл, или показывал, что забыл. Мы близко не общались никогда, ни до, ни после этого случая, но обиды он не держал… или мне хочется в это верить.

Я отвёл глаза вбок и задумался. Ненадолго.

— А к нам на сцену уже торопиться выходить участник литературной студии…

Пушкинский вечер тогда прошёл на славу, мы с удовольствием поговорили о биографии Александра Сергеевича и почитали его стихи. Все тогда ушли с какими-нибудь подарками, мне достался сборник стихов Пушкина.

Мы с Евой покинули зал литературного клуба. Погода на удивление солнечная для октября, какой в нашем городе увидишь нечасто. Никто из нас никуда не торопился, поэтому мы постояли около получаса и поболтали по-дружески.

Помолчали, пожали руки, развернулись в разные стороны и пошли.

К чему-то проснувшееся во мне чувство интереса захватило разум, я обернулся и спросил у Евы:

— А сейчас, дедушка твой, как себя чувствует?

Она обернулась на меня, посмотрела, но куда-то вбок, будто позади меня увидела кого-то. Виновато ухмыльнулась, провела рукой по волосам, пряча их за ухо.

— Ты пообещай ему, — продолжал я, — как только эти десять тысяч заработаешь, то с первой зарплаты, так и скажи, с первой зарплаты подарок сделаешь.

— Не сделаю…

Я пошевелил ботинком. Под ним развалился на сотни коричневых частей жухлый, почти сгнивший осенний лист.