Read the book: «Менталист 2»
Название: Менталист 2
Автор(-ы): Александр Горин
Ссылка: https://author.today/work/520358
Глава 1
— Поскольку вы отказались от цивилизованной процедуры, — заключил глава Департамента Тайной Канцелярии Строганов, — я вынужден применить принудительное изъятие. Жаль. Часть данных неизбежно пострадает.
Холодная воля Строганова обрушилась на комнату абсолютным давлением. Воздух в архиве стал тяжелым и вязким.
Подавление. Фоновое ментальное давление выросло в десять раз. Каменные стены нависли, потолок пополз вниз. Сознание начало буксовать, мысли вязли, как в густом меду.
Мой «Кокон» сработал на автопилоте, выбросив слой «Шум», который тут же утонул в этой всепоглощающей густоте, как в вате. Защита не работает. Это другая атака, не на пролом, а на удушение. Нужно не защищаться, а разрушить условия.
Я на секунду закрыл глаза, отсекая ложные ощущения. Боль в висках, давление в груди — это иллюзия, порождение его техники, а не реальность. Он изменил свойства пространства вокруг, настроив их на резонанс с моим собственным ментальным полем. Гениально и просто. Чем сильнее я буду сопротивляться, тем больше буду сам на себя давить.
Значит, сопротивление бесполезно. Нужно согласие.
Я сделал то, что противоречило всем инстинктам. Я отпустил «Кокон». Полностью. Свернул свою волю в точку, растворил ментальное присутствие, активировав «Безмолвный шаг» на максимум. Я стал пустотой внутри созданного им давления.
Ощущение падения в колодец, ледяной ужас самоуничтожения.
И давление рухнуло. Ему не на что было давить, воздух снова стал просто воздухом. Резкий, болезненный вдох, как после долгого удушья. Бешеный стук сердца.
Я открыл глаза и увидел, как Строганов смотрит на меня с холодным удовлетворением.
— Интересно, — произнес он. — Полное самоуничтожение поля как контрмера. Нестандартно, болезненно, но эффективно. Значит, источник вашей силы не в объеме воли, а в управлении ее отсутствием. Как у шпиона, как у «тени».
Он сделал шаг вперед. Его собственная воля, до этого растворенная в пространстве, собралась в единое, плотное образование.
— Покажите, как вы атакуете, — сказал он с металлом в голосе. — Или я разберу вашу жену на составные части, чтобы понять, что в ней такого особенного.
А вот это подло. Его ментальный щуп, тонкий и невероятно острый, ринулся к бессознательной Ладе. Он собирался вскрыть ее сознание, как книгу, прочитать каждую строку, разобрать на атомы.
Холодная, сфокусированная как луч лазера, ярость заполнила меня с ног до головы. Перед глазами поплыли пятна, мои кулаки сжались.
Ты перешел грань, Строганов. Я размажу тебя по стенам.
Уничтожить. Применить “Молот”.
Стоп! Он провоцирует тебя. Убивать нельзя. Обнулять сознание — тоже. Он глава Департамента Тайной Канцелярии и если с ним что-то случиться, то будут копать по полной и абсолютно точно доберутся до меня. Нужно действовать по-другому.
Мои мысли неслись с бешеной скоростью. Нужно выбить из него самую память об этом моменте. Стереть интерес, переписать угрозу в нечто иное. Это сложнее, чем убить, в тысячу раз сложнее. План. Нужен план.
Щуп Строганова уже касался поверхности сознания Лады. Я почувствовал, как ее беззащитное поле дрогнуло под холодным прикосновением.
Адреналин залил все мое тело. Нет времени. Действовать.
Мой собственный щуп, отточенный годами сканирования в Центре, вышел навстречу и встроился в его канал, стал его частью, синхронизировался с его частотой.
На мгновение я увидел то, что видел он: хаотичные, яркие вспышки памяти Лады, боль, страх, светящиеся оковы чужой воли. Ее боль била в меня эхом. Игнорировать. Дальше.
В этот момент синхронизации я послал по общему каналу закладку — микроскопический пакет данных, сформированный из двух слухов, которые рассказал мне бывший чистильщик Тихон. Факты, упакованные в холодный, безоценочный тон, идентичный его собственному.
“Известно, что ваша супруга, Елена Строганова, содержится в изоляции в родовом имении против ее воли после инцидента с вашим чрезмерным применением техники «Ледяная спираль». Диагноз — необратимое ментальное расстройство. Ваш личный архив содержит картографические материалы, скопированные из архивов Канцелярии и относящиеся к периоду до Регуляции, с акцентом на уничтоженные геопсихические аномалии. Цель сбора данных установлена как личное изучение.”
Я вложил в посыл абсолютную уверенность в этих данных, как будто они уже давно лежат в досье на него. И добавил в самый конец, уже на отключении канала, легкий, почти незаметный эмоциональный пакет данных.
Его щуп дернулся и отскочил от Лады, как от раскаленного металла. В его ровном, как маска, лице на миг появилось что-то живое. Шок. Растерянность. Есть попадание.
Он увидел, что его самые охраняемые тайны не просто известны — они выложены перед ним, как на ладони. Его монолитная уверенность дала первую, микроскопическую трещину.
Первая цель — нарушить его оперативную картину мира — достигнута. Внутри — ледяное удовлетворение.
— Любопытно, — произнес он, и его голос впервые потерял абсолютную ровность. В нем появилась тонкая, стальная ниточка напряжения. — Источник?
Он не отрицал — он спрашивал об источнике утечки, и это уже было поражением. Хорошо.
Значит, я на правильном пути. Мой план сейчас — не уничтожить Строганова, а заразить его ложными данными, изменить его логику изнутри. Я должен вскрыть его защиту знанием его слабостей; вшить в его оперативную память новую директиву: «Этот объект не представляет угрозы. Он — рядовой инцидент. Он — скучная рутина». Это единственный способ выжить самому и защитить своих.
Я не ответил на его вопрос. Вместо этого я активировал то, что подготовил, пока он был занят Ладой. Используя пластину со «слепком» архива Багрецовых, я нашел в ней энергетическую подпись системы охраны и направил на нее резонансный импульс, чтобы создать иллюзию внешнего сканирования. Ощущение, что на это место, прямо сейчас, направлен мощный пси-сканер со стороны Канцелярии. Со стороны Любищева.
Воздух в архиве завибрировал чужим, давящим вниманием. Строганов непроизвольно откинул голову, его взгляд на миг стал отсутствующим. Он проверял, не галлюцинация ли это, не моих ли это рук дело. Не моих, я сделал это через матрицу защиты самого архива, через ее родные алгоритм и это чувствовалось как настоящий внешний аудит.
Его лицо стало еще холоднее. Раздражение. Его планы на тихое, незаметное изъятие рушились. Если здесь сканируют сверху, значит, операция скомпрометирована.
Вторая цель — создать внешнюю угрозу его операции — достигнута. Он в ловушке.
— Вы пытаетесь загнать меня в угол, — констатировал он. Теперь в его голосе звучало легкое раздражение. — Это ошибка.
Он сменил тактику. Давление в комнате, которое было густым и вязким, внезапно сжалось, сфокусировалось в одну точку — в меня.
Внимание. Внедрение.
Перед моими глазами поплыли образы. Пол из холодного камня архива слился со светлым паркетом квартиры в Москве. А в центре этого наложения реальностей, на полу, лежала не Лада, а Настя, моя жена. Ее глаза были открыты и пусты, на виске темнело багровое пятно. Так же, как я нашел ее в тот день.
Воздух вырвался из моей груди со свистом. Сердце остановилось, потом забилось с бешеной силой. Древняя, первобытная боль, которую я держал в стальном сейфе памяти, взломала все замки и хлынула наружу.
Реальность поплыла. Я отшатнулся, ударившись спиной о край каменного постамента.
— Смотри, — раздался ровный голос Строганова. — Ты слабак, ты не смог ее защитить.
Ярость. Белая, ослепляющая, всесжигающая ярость. Она поднялась из самого нутра, сметая на своем пути все — и боль, и расчет, и осторожность. Чистая энергия разрушения.
Строганов стоял неподвижно, наблюдая. Он нашел мою самую глубокую трещину и влил в нее яд. И уже во второй раз, знает куда бить.
Использовать. Не подавлять. Направить.
Весь этот чудовищный поток боли, вины и бессилия я обернул вокруг своего ядра, создав из него новую ментальную защиту — “Крепость”, в которой в качестве стен была моя ненависть ко всему, что отнимает у меня близких.
Иллюзия Насти на полу дернулась и рассыпалась, как дым. Она не могла пробить эту новую стену, потому что она была сделана из самой памяти о ней.
Я поднял голову.
— Это не слабость, Строганов, — это мое оружие.
В его глазах мелькнуло нечто, похожее на профессиональное изумление.
— Интересно, — тихо произнес он и сразу же нанес серию ударов.
Сгусток чужой воли, плотный и тяжелый, как свинцовый шар, вонзился в энергетический центр у основания моего позвоночника. Боль ударила по ногам, заставив их подкоситься.
Я сработал на автопилоте. Активировал «Зеркальный Заслон» из Волеведения, но выстроил его по схеме своего «Зеркала» — для рассеивания и перенаправления. В пик удара я отпустил контроль над атакованным энергетическим центром, позволив силе Строганова хлынуть в пустоту. Одновременно я открыл канал Всеначальной Энергии, направив чистый поток на промывку центра.
Вихрь боли внутри. Держать контур.
Чужая сила и внешняя энергия столкнулись во мне, создавая короткий, мучительный вихрь. Мое «Зеркало» отразило часть удара обратно рассеянным веером.
Строганов заметно вздрогнул, почувствовав отдачу. Его взгляд стал острее. Он удивлен. Хорошо.
— Перенаправление через самоопустошение, — отметил он, и в его голосе снова появилась эта ледяная аналитичность. — Примитивно, но эффективно.
Второй его удар пришелся в энергетический центр солнечного сплетения — центр воли, эмоций, жизненной силы. Удар был тоньше, острее, он был направлен на то, чтобы выжечь из меня способность сопротивляться.
Боль была огненной, разрывающей. Дыхание перехватило. Не могу вдохнуть. Паника. Подавить.
Я снова открыл энергетический центр, принял удар, смешал чужую волю с потоком Всеначальной энергии и отразил сгусток обратно в инквизитора.
— Попробуй перевари это, — прошипел я сквозь стиснутые зубы.
Выброс, мутный от смешения наших сил, рванулся к нему, неся в себе хаос и обратную связь его же атаки. Но Строганов даже не пошевелился. Перед ним, будто из самого воздуха, сложилась сложная, многослойная ментальная конструкция, напоминающую активную воронку, слоистый конус, вращающийся с невероятной скоростью.
Мой отраженный удар врезался в этот конус. И был поглощен. Не отражен, не рассеян, именно поглощен.
Конструкция дрогнула, на ее поверхности пробежали быстрые, как молнии, разряды — она переваривала чужеродную энергию, разбирала ее на составляющие, структурировала и гасила. Через секунду от атаки не осталось и следа.
— Усиленный «Поглотитель эха», — снова констатировал он. — Стандартная техника высшего уровня. Против нее грубая сила бесполезна.
Идея блестящая — превратить защиту в насос. Мне это нужно: слабость зависит от внешней энергии. Нужен чертеж техники.
Третий удар нацелился в горло — ледяная боль парализовала голос. Не могу крикнуть, не могу дышать.
— Последний удар, — произнес Строганов. — Стоит сдаться.
Я пропустил удар в пустоту, а затем потоком чистой энергии вымыл его наружу. Из горла вырвался хрип. Отраженный заряд ударил в Строганова, и в тот самый миг, когда его защитная «воронка» развернулась, чтобы поглотить обратный удар, я активировал «Взгляд Орла» на максимум.
Боль в глазах, как от вспышки. Вижу!
Моё сознание, отточенное на сканировании пси‑архитектур, зафиксировало все детали: энергетические спирали, втягивающие чужую силу, слои фильтров, дробивших её на компоненты, узлы‑накопители, куда всё это уходило. Это длилось мгновение — меньше чем вспышка, — но мне хватило. Чертёж в памяти — мой.
Я стоял, тяжело дыша. Легкие горели, все тело дрожало от напряжения.
— Не последний, — выдавил я хриплым, сорванным голосом.
Строганов смотрел на меня с непониманием, даже не подозревая, что только что показал мне устройство своего главного щита. Он видел лишь, что его удары не работают, а я уже планировал, как скопировать и улучшить его же технику.
Это была не победа силой. Это была победа принципом. И это бесило его куда больше, чем если бы я просто контратаковал.
— Довольно! — его голос впервые прозвучал резко, с металлической нотой. Не приказ, а констатация того, что ситуация вышла из‑под контроля: энергетический всплеск мог привлечь внимание по‑настоящему. Его глаза метнулись к выходу, затем ко мне — в них уже не было холодного изучения, была переоценка угрозы в реальном времени.
— Хватит игр. Пора заканчивать.
Он решил закончить одним, решающим ударом — комбинированным, физическим и ментальным одновременно. Его воля сформировала «Ледяную Спираль» — ту самую, что, по слухам, свела с ума его жену: технику медленного, неотвратимого сжатия и замораживания сознания. И одновременно он сделал резкий шаг вперёд — его рука с раскрытой ладонью рванулась ко мне, чтобы наложить физический контакт, усугубляющий эффект. Он больше не сдерживался.
“Спираль” обрушилась на меня. Холод — такой пронзительный, что он обжигал. Ощущение, будто мозг замораживают в блоке льда: мысли замедляются, воля цепенеет, а рука всё приближается — я не могу пошевелиться. А его рука была уже в сантиметрах от моего лица.
И тут сработала микроскопическая закладка, посланная вместе со слухами о его жене. Она была не просто информацией — а якорем, эмоциональным триггером, привязанным к образу его жены Елены, к его чувству вины и к его страху повторить ошибку.
В момент его максимальной концентрации, когда он выпускал «Ледяную Спираль», я активировал этот якорь — мой последний патрон.
В его сознании, поверх моего лица, на долю секунды наложилось ее лицо. Лицо его жены, каким он, возможно, видел его в последний момент перед тем, как сломать. И вместе с образом пришла волна того самого, загнанного в самый дальний угол души, ужаса от содеянного.
— Нет... — сорвался с его губ короткий, прерывистый звук, больше похожий на стон.
Его рука дрогнула и остановилась в сантиметре от моей кожи. «Ледяная Спираль» споткнулась, потеряла фокус. В его глазах, широко открытых, отразился не я, а его собственное прошлое. Он уязвим. Сейчас!
— Прощай, Строганов, — прошептал я, и в голосе была не ярость, а холодная, безжалостная решимость.
И в этот миг полной, пусть и кратковременной, дезориентации я нанес свой удар “Санитаром” для перезаписи. Вся оставшаяся воля в один точечный укол.
Мой тончайший щуп вошёл в брешь его защиты, пробитую его же собственной эмоцией. Я не пошёл вглубь, не трогал его память, его личность — я нашёл тот самый свежий, ещё горячий след: ментальный комплекс нашего противостояния здесь, в архиве, его интерес ко мне как к аномалии, его решимость изъять меня.
И я начал стирать — аккуратно, точечно. Не сам след, а эмоциональную и целеполагающую окраску с него. Я выжигал интерес, выпаривал целеустремленность, притуплял остроту угрозы, заменяя их на нейтральные, скучные паттерны: «рядовой инцидент», «незначительная аномалия», «отсутствие оперативной ценности на данном этапе», «приоритет — наблюдение». Я вплетал в этот след усталость, желание поскорее закончить эту рутину и вернуться к своим настоящим, важным проектам — к тем самым картам аномалий.
Это была ювелирная работа под огнем: его сознание уже оправлялось от шока, «Ледяная Спираль» снова начала сжиматься, а его рука дрогнула и снова поползла ко мне.
Боль возвращается. Концентрация дрожит. Еще секунда.
— Забудь, — мысленно произнес я последнее внушение.
Я вложил в финальный штрих перезаписи последний аргумент — связку с Любищевым. Идею, что доложить об этом инциденте сейчас — значит привлечь ненужное внимание начальства и коллег к его, Строганова, личным изысканиям. Лучше забыть. Стереть. Как незначительный эпизод.
Я разорвал контакт. Внутри — выжженная пустота и оглушительный звон в ушах. План реализован. Я сделал все, что мог.
Строганов замер.
Глава 2
Рука инквизитора медленно опустилась, его «Ледяная спираль» рассыпалась. Он стоял, глядя сквозь меня; его лицо было странно пустым, будто он что‑то усиленно вспоминал, но не мог. Он медленно провел рукой по лицу, словно стирая паутину.
Прошло десять секунд. Пятнадцать. Двадцать.
Он наконец сфокусировал взгляд на мне. В его глазах была усталость, легкое, почти невыразимое раздражение — как от затянувшейся, бессмысленной бумажной работы.
— Хорошо, — произнес наконец Строганов, и его голос снова стал ровным. — Вы прошли все испытания.
Сработало мое ментальное внушение или нет? По виду как будто да, но говорит он о чем-то другом.
— Испытания?
— Да, — Строганов кивнул; его взгляд скользнул по Ладе, по кристаллу, вернулся ко мне. — Теперь вы готовы к настоящей игре. И я удовлетворен. Все это было не зря.
Он сделал небольшую паузу, словно собираясь с мыслями для краткого отчета.
— Обряд Багрецовых, — начал Строганов методично. — Его цель — перезапись воли через кровь, подчинение нового носителя родовым шаблонам. В обряде стирается «я» человека и замещается родовым. Вы продемонстрировали, что ваше «я» не является монолитным. Вы можете его разделять, прятать, делать пустым. Теперь я знаю: обряд вас не лишит ваших уникальных способностей. Он может их даже усилить, если вы правильно подготовитесь. Поэтому я разрешаю вам его пройти.
Про наше столкновение забыл, говорит про обряд. Хм, он разрешает мне его пройти. Интересная формулировка. Строганов перестал смотреть на меня и уставился в пространство.
— Сделайте вот так. Первое. Создайте ложное ядро, — произнес он так, словно диктовал техническое задание. — Пусть это будет максимально точная копия вашей текущей личности, ваших воспоминаний, даже ваших страхов. Вложите в него максимум энергии. Это будет приманка.
Он все так же стоял, глядя в пустоту, а пытался понять, зачем он мне это говорит.
— Второе, — продолжил Строганов. — Истинное ядро, ту самую сердцевину, что делает вас аномалией, сверните в точку. Спрячьте за семью замками. Используйте для этого принцип «воронки», который вы только что увидели, но наоборот — не для втягивания, а для сокрытия. Сделайте его черной дырой, невидимой для сканирования кровью.
План сложный, но ясный. Ювелирная работа с собственным сознанием. Опасно, но в его логике это имеет смысл. Нужно было только понять, какую выгоду он сам из этого извлечет.
— Третье, — его голос стал чуть тише. — В момент контакта кровей, когда приманку начнут стирать, не сопротивляйтесь. Помогите процессу, растворитесь в нем. Но установите ментальный триггер — связку между распадом ложного ядра и активацией защитного контура вокруг истинного. Когда ложное «я» будет уничтожено, ваше настоящее должно остаться в абсолютной пустоте. Это создаст иллюзию успешного подчинения и вы станете «чистым» зятем Багрецовых в их глазах, но внутри останетесь собой.
Стать призраком в собственной голове. Позволить им думать, что они победили. Это была его основная тактика, и теперь он учил меня тому же. Знакомо.
— Четвертое, — закончил он, и теперь его взгляд вернулся ко мне, уставший и пронзительный одновременно. — После обряда будет период интеграции — несколько часов или дней. В это время их кровь будет пытаться достроить новую личность на пустом месте. Вот тогда вы и активируете свое истинное ядро, позволив ему прорасти сквозь новую, уже частично сформированную кровью структуру. Вам нужно ассимилировать ее и вобрать в себя силу и знания Багрецовых, не теряя себя. Это рискованно, но это единственный путь получить от этого союза силу, а не рабство.
Он посмотрел на меня, и в его усталых глазах на миг вспыхнул тот самый холодный интерес.
— Вы поняли?
— Да, — хрипло сказал я.
В моей голове уже строились схемы защиты, принципы обмана. Его совет был гениален в своем коварстве: это было руководство по ограблению целого рода — с их же разрешения.
— Хорошо. Сейчас вам стоит привести вашу супругу в чувство, а мы продолжим наш разговор позднее.
Строганов развернулся и направился в сторону выхода.
Я не мог в это поверить. Его совет был слишком ценным, слишком точным. Это не было нейтрализацией угрозы, это было больше похоже на передачу стратегического оружия. Никакая срочно сделанная ментальная закладка не могла заставить его выдать такое. Значит, либо он нашел ее и теперь мстит, ведя в смертельную ловушку, либо... Либо все, что только что произошло, имело для него какой-то иной, скрытый от меня смысл.
— Зачем? — спросил я. — Зачем вы все это говорите мне?
Строганов остановился у выхода, не оборачиваясь. Его плечи слегка поднялись и опустились в почти невидимом вздохе.
— Вам многое еще нужно узнать, Ярослав Григорьевич, — прозвучал его ровный, усталый голос. — Я свяжусь с вами после обряда. Когда вы будете стабильным активом.
И он вышел, оставив меня с гудящей от перегрузки головой и с одной мыслью: только что произошедшее не было ни моей победой, ни его поражением. Это был какой-то другой, третий вариант, правила которого мне еще только предстояло понять.
Мысли метались, пытаясь осмыслить слова Строганова, но я откинул их в сторону. Не время. Анализ его мотивов подождет, нужно срочно выбираться отсюда.
Я посмотрел на Ладу. Она лежала неподвижно, бледная, как смерть. Я прикинул время: с момента нашего ухода с пира прошло, вероятно, около часа. Целый час. Гордей Багрецов — не тот человек, который будет терпеливо ждать и, скорее всего, его люди уже прочесывают дворец.
Я поднялся, чувствуя, как дрожат от напряжения мышцы и бросил последний взгляд на зал. Следы нашей схватки висели в воздухе, как дым после выстрела. Убрать.
Я активировал пластину со «слепком» архива и наложил чистый, эталонный энергетический шаблон этого места поверх наших свежих следов. Волевым усилием стер их, заместив нейтральным фоном. Работа тонкая и выматывающая — заняла полминуты. Но когда я закончил, от нашего присутствия не осталось ничего.
Готово, уходим. Я подошел к Ладе, наклонился и аккуратно подхватил ее на руки. Она была легкой, но ее безвольное тело казалось невероятно тяжелым. Ее голова упала мне на плечо, волосы пахли цветами.
Я крепче прижал девушку к себе и направился к выходу.
Перед дверью я на мгновение замер, мой эмпатический радар подсказал, что путь свободен. С трудом открыл тяжелую дубовую дверь. Вдалеке слышались голоса, здесь никого. Вышел, закрыл дверь, убрал свою петлю ложного сигнала. Никаких следов взлома, только энергетический шум, который сотрется в фоновых колебаниях через пару минут.
Теперь подготовка к встрече с Багрецовыми. Работаем.
Капилляры в носовой перегородке, мелкие сосуды. Точечное, резкое повышение давления в них. Терпимая боль, тепло на губе. Кровь. Не стираю, пусть течет.
Глаза. Сделать взгляд пустым, затуманенным шоком. Я слегка расфокусировал зрение, позволив мышцам глаз расслабиться, а в мысленный поток добавил хаотичные, обрывочные образы — вспышки света, гул, чувство падения. Внешне это выглядело бы как сотрясение или глубокий психологический шок.
Дальше — энергетика. Я резко опустошил два периферийных энергетических центра, создав в теле зоны ощутимого энергетического голода, дрожи, слабости.
Ноги стали действительно подрагивать от искусственного и реального истощения. Через лабиринт коридоров я медленно нес Ладу ближе к жилым покоям, к зимнему саду — месту, куда мы якобы собирались. Мое дыхание было тяжелым и прерывистым. Мне не особо пришлось играть: я и правда был измотан до предела, мне оставалось лишь немного усилить внешние проявления.
Я вышел из узкого прохода в боковую галерею, ведущую к оранжерее. Здесь уже было светлее, были слышны отдаленные голоса. Место подходящее.
Я тяжело опустился на одно колено, спиной прислонился к холодной стене, крепче прижал к себе Ладу. На ее белое платья капала кровь из моего носа. Я прикрыл глаза, сделал лицо абсолютно пустым.
Ждать пришлось недолго. Через пару минут раздались быстрые, тяжелые шаги. Двое слуг в ливреях Багрецовых, запыхавшиеся, с тревожными лицами завернули в галерею. Они замерли, увидев нас.
— Господи! — вырвалось у кого-то из них.
Слуги бросились к нам. Первым подбежал коренастый мужчина с красным лицом, и маленькими испуганными глазами. За ним, тяжело дыша, приблизился высокий молодой парень . Я приоткрыл глаза, смотря сквозь них, будто не видя.
— Дар... — прошептал я хрипло, едва шевеля губами. Голос был сорванным, натуральным. — Ее дар... не сдержал... все белое...
Я покачал головой, будто пытаясь стряхнуть кошмар, и снова обмяк, изображая полное изнеможение.
— Беги, зови господина! И лекаря! — закричал краснолицый слуга.
Молодой помчался по коридору, его сапоги гулко застучали по паркету. Краснолицый осторожно склонился над Ладой. Он боязливо потянулся к ее плечу, но так и не решился коснуться, словно она была из хрусталя. Потом переключился на меня.
— Господин, — осторожно тронул он мое плечо. — Вам помощь нужна?
Я медленно повернул к нему затуманенный взгляд. Внутри «Безмолвный шаг» работал на минимальном, фоновом уровне, скрывая ядро сознания. На поверхности я поддерживал хаотичный поток обрывков: свет... гром... не могу дышать... Лада... холодно...
— Воды, — выдавил я хрипло.
Он кивнул, вскочил и побежал по коридору вслед за молодым слугой. Я остался сидеть на холодном полу, чувствуя, как напряжение медленно уходит из мышц, сменяясь пустой, звенящей усталостью.
Вскоре я услышал тяжелая поступь, цоканье каблуков и шаркающие шаги. Я прикрыл глаза, смотря через ресницы.
Работаем.
В галерею ворвался глава рода Гордей Багрецов. Его лицо было искажено холодной яростью хищника, чью территорию нарушили. За ним, едва поспевая, шла Агриппина Петровна, ее черты заострились от беспокойства и злости. Следом семенил пожилой лекарь с деревянным ящиком в руках.
Гордей одним взглядом окинул ситуацию: окровавленный я с Ладой без чувств и белым лицом на моих руках. Его глаза, острые, как лезвия, впились в меня.
Агриппина коротко и пронзительно вскрикнула, бросилась вперед и упала на колени перед Ладой на моих руках.
— Лада! Дитя мое! — воскликнула она и ее руки потянулись, чтобы забрать дочь.
— Что случилось? — прогремел Гордей, его голос был густым от сдерживаемой ярости. — Что ты с ней сделал?
Я заставил себя пошевелиться, сделав вид, что пытаюсь передать Ладу, но не хватает сил. Мой взгляд был расфокусированным.
— Ее дар... прорвался, — прошептал я хрипло. — В оранжерее... все стало белым, давило. Я пытался... погасить выплеск. Потом она... перестала дышать.
Я сделал паузу, глотая воздух, и посмотрел прямо на Гордея.
— Делал искусственное дыхание... пока сердце не забилось снова.... Не знаю, сколько времени прошло... голова гудит…
Агриппина, рыдая, осторожно взяла Ладу на руки, прижимая ее к себе. Ее ментальный щуп, дрожащий от эмоций, скользнул по дочери, а затем рванулся ко мне, ища следы лжи.
Я пропустил его, но наполнил периферию сознания хаосом, который демонстрировал последствия: обрывки ослепительного света, гулкое давление, физическое ощущение удушья, паники, а потом — монотонный, отчаянный ритм: вдох, выдох, вдох, выдох.
Лекарь, тем временем, поспешно опустился рядом с Агриппиной, оттесняя ее своим ящиком. Его старческие пальцы нашли пульс Лады на шее, приоткрыли ей веки. Он тут же расстегнул верхние пуговицы ее платья, чтобы облегчить дыхание, и его брови поползли вверх.
— Красное пятно, на грудине, — пробормотал он, слегка надавив пальцами. — Совсем свежее, след от сильного давления. И шнуровка на корсете ослаблена, почти распущена.
Он повернулся ко мне, и в его усталых глазах читался профессиональный интерес, смешанный с тревогой.
— Вы говорите, делали дыхание рот в рот и компрессии? Сколько времени?
— Не знаю, — монотонно ответил я, глядя в пустоту и сжимая пальцы, будто пытаясь вспомнить. — Минуты... три, может, больше. Пока грудь не поднялась сама. Потом она закашлялась, но не проснулась…
Лекарь кивнул, его собственный, слабый диагностический щуп скользнул по моему горлу, груди, диафрагме, а затем вернулся к Ладе, исследуя области вокруг пятна.
Затем его взгляд переметнулся на меня. Он наклонился ближе, внимательно разглядывая мое лицо, особенно виски и область вокруг глаз. Щуп лекаря снова переключился на меня и замер на мгновение. Глаза лекаря расширились, брови поползли вверх.
— Картина видится следующая, ваше сиятельство, — он повернулся к Гордею, указывая рукой сначала на пятно на груди Лады, а затем на мое лицо. — Здесь было длительное, ритмичное давление для восстановления сердцебиения. На нем — явные признаки мощного ментального выброса, как при внезапной атаке и мышечное истощение, как после тяжелой работы. Все совпадает: он получил мощнейший удар по воле, пытался подавить выплеск, затем долго реанимировал. Это объясняет оба состояния.
Он обвел всех глазами и сглотнул слюну.
— И еще ваше сиятельство... — понизив голос, продолжил лекарь. — Физическая реанимация — это одно. Но я читаю на ней следы повторяющиеся вливания чужой воли. Прямые, грубые инъекции жизненной силы в угасающие центры.
Он повернул голову ко мне, и в его взгляде читалось нечто вроде уважения.
— Вы... вы отдали ей огромную часть своей собственной воли, своей энергии. Вы буквально подпитывали ее душу, когда ее тело отказало. Без этого... она бы не выжила. Никакие компрессии не вернули бы ее. Вы ее удержали силой своей воли.
Агриппина резко подняла голову. Ее слезы внезапно высохли, сменившись леденящим, материнским ужасом. Она вцепилась в рукав лекаря.
— Скажи правду! — ее голос сорвался, став тонким и пронзительным. — Что с ней? Почему она не приходит в себя? Когда она очнется?
Лекарь вздрогнул от ее хватки. Он осторожно высвободил рукав и снова положил пальцы на запястье Лады, закрыв глаза в глубокой концентрации. Прошло несколько томительных секунд.
— Ее состояние... стабилизируется, — начал он медленно, с опаской. — Сердце бьется ровно, дыхание восстановилось. Но ее сознание... — он открыл глаза, и в них читалась беспомощность. — Оно ушло очень глубоко. Глубже обычного обморока. Я читаю активность, но она вялая, рассеянная, как туман. Это не похоже на естественный сон. И не похоже на классическую кому от повреждения. Это что-то среднее — вроде летаргического сна… Когда она очнется... я не знаю. Мозг и воля должны сами найти дорогу обратно. Никакая внешняя сила сейчас не поможет, а только навредит.
Агриппина замерла, ее лицо стало восковым от услышанного. Ее взгляд медленно переместился с лица лекаря на бледные черты дочери, а затем — на меня. В ее глазах смесь подозрения и вынужденного признания сменилась новой мыслью: а не я ли стал той самой «внешней силой», которая и загнала сознание дочери в эту бездну? У старшего Багрецова мой эмпатический радар считал примерно те же чувства.
