Read the book: «Заметки о дизайне. И ни одной картинки?!»

Отклики, восторги и предложения можно присылать на al.barsegov@yandex.ru

– Как, книга о дизайне без единой картинки?

– Полагаю, отсутствие изображений будет хорошей иллюстрацией той мысли, что дизайн это не только и не столько изображения.

Вокзал, поезд, спешащие пассажиры. Вагон, наконец, трогается, предотъездные волнения позади. Непременно извлекается приготовленная в дорогу провизия… Но сначала жажда… Бутылка лимонада с этикеткой-«слюнявчиком». Оглядевшись, пассажир, возможно, несколько смущаясь, опирается на стол, и примеряется, чтоб открыть бутылку о его край, но в этот момент с облегчением нащупывает под столешней приделанную там скобку-открывалку.

Вот это волшебство, когда предмета как бы и вовсе нет, но в нужный момент он, подобно сказочному герою, внезапно обнаруживает себя, на меня, совсем еще малыша, произвело впечатление, которое, возможно (как это и бывает), во многом определило выбор профессии.

Дизайн часто понимается, как нанесение некоего макияжа на изделие, которое вообще-то и так прекрасно существует само по себе. Или же, как украшение, призванное привлечь внимание к вещи, и заставить купить. Причем, понимается так не только обыденным сознанием, но часто и теми, кто пытается дизайном заниматься (что гораздо хуже).

Но дизайн вовсе не обязательно таков. Порой он вообще незаметен. Дизайн, понимаемый как замысел (в точном переводе одного из значений этого английского слова).

В начале было…

Известно, что слова, переходя из одного языка в другой, несколько меняют значение, чаще всего приобретая более узкий смысл, что и произошло со словом дизайн в русском. Для англичанина это и чертеж, и рисунок, и просто набросок. А также задумка. Вплоть до того, что о коварных замыслах он скажет: evil designs.

В русский язык это слово пришло в значении промышленного проектирования, причем довольно поздно, и в советские времена было оно если не запретным, то нежелательным. Его заменяли довольно неуклюже и претенциозно на «техническую эстетику» или «художественное конструирование» в зависимости от степени близости к практическому применению.

И оба термина были не слишком удачными, поскольку своими значениями тащили в сторону как раз тех смыслов, от которых дизайнеры стремились уходить. За иностранное слово и хватаются-то из-за того, что его можно наполнить нужным смыслом. К примеру, зачем нужно в русском слово вельвет? Оттого, что оно означает не всякий бархат, как, к примеру, в английском, а особый, в рубчик.

И, коль мы уж так отвлеклись в сторону языкознания, замечу, что это единственная рациональная причина иностранных заимствований. Во многих других случаях в них нет большого смысла, что подтверждает ту ироничную мысль, что развитие языка движимо лишь тремя причинами: ленью им ворочать, невежеством и стремлением казаться умнее, чем оно есть).

Впрочем, ради справедливости надо бы отметить, что дело было не только в нелюбви начальства к иностранным терминам – само понятие входило в жизнь с трудом. Даже очень популярный в те времена чешский дизайнер Коварж в советских публикациях именовался изобретателем. Хотя он ничего не изобретал, а был ярким представителем появившегося вместе с широким распространением пластмасс модного в дизайне поветрия создавать разного рода ручки и рукояти, отвечавшие форме руки (нечто похожее – волнообразные выступы – можно обнаружить на руле 21-й «Волги»). Восторги по их поводу – «как это удобно!» довольно быстро иссякли, поскольку позднейшие исследования обнаружили их крайнюю неэргономичность. Выяснилось, что рука в этом не нуждается – при удержании предмета мы безотчетно делаем микродвижения пальцами, мышцы постоянно меняют положение и не так утомляются.

Думаю, будет выглядеть убедительно, если скажу, что я, будучи юношей любознательным, с увлечением листавшим все доступные популярные технические журналы, со словом дизайн столкнулся, уже получив в начале 70-х годов высшее инженерное образование.

Хотя если бы меня, еще студента, спросили, чем я хотел бы заниматься (никто не спрашивал, но я-то этот вопрос себе задавал), обрисовал бы эту деятельность довольно точно. Более того, помню, разрабатывая в рамках курсовой работы проект довольно простого технического устройства – какого-то самописца – удивил преподавателя тем, что не ограничился заданием, а сделал так, чтобы управляться с ним можно было одной рукой.

Ныне дизайн стал модным словом, иногда от его употребления рябит в глазах.

Но я обнаруживаю, что мне как в прошлом, так и теперь оказывается непросто объяснять, чем же мы занимались во Всесоюзном Научно-Исследовательском Институте Технической Эстетики.

Пишем сценарий

Позже я постараюсь показать, что дизайн не обязательно должен быть ярким, броским, экстравагантным, и ассоциироваться с чем-то привлекательным, но непрактичным. Что он может быть и иным. Скромным, малозаметным, а иногда и вовсе невидимым нашим помощником. Что он может быть невесомым, как бабочка, и в то же самое время столь же мощным, как паровой молот.

Но пока попробуем уловить момент, когда появляется необходимость в дизайне?

Человек изобретает пылесос. Идея простая – пыль не сметать, клубами поднимая ее на воздух, а всасывать. Рисуется схема, которая потом впрямую опредмечивается: берется труба, в нее вставляется вентилятор, с одной стороны трубы воздух всасывается, а с другой выходит. Перед вентилятором устанавливается мешок, в котором пыль задерживается.

Довольно скоро выясняется, что форма трубы совсем не так существенна, а важнее оказываются совсем иные вещи: что пылесос нужно где-то хранить, и лучше, если это не труба, а что-то по форме более уместное в кладовке; что всяческие щетки и сопла должны быть под рукой, и еще много чего. Вот тут-то и нужен дизайнер.

Похоже, дизайнер начинает быть необходимым, когда мы поднимаем голову над чертежом, и начинаем видеть предмет проектирования не сам по себе, а в жизненном контексте.

Помните вокзал, поезд, бутылку лимонада, открывалку? Понятно, что такое решение возникло в процессе проигрывания некоего воображаемого сценария. Это в дизайне так и называется методом сценарного моделирования.

Однако гораздо чаще сценарии не продумываются специально – они уже существуют в нас в виде стереотипов. Но иногда изменившаяся жизнь вступает в противоречие с традиционными сценариями. Так знаменитое такси ВНИИТЭ 1963 года, о котором говорят, что оно опередило время, было примером преодоления стереотипа.

Каким был стереотип? Подъезжает автомобиль, из него выходит водитель, открывает багажник, загружает в него чемоданы и прочую поклажу, после чего все чинно рассаживаются по местам, и отъезжают.

Очевидно же – это бытовая сценка из жизни начала прошлого века. Мы можем не отвлекаться на присутствие архаичной подосновы: извозчик несомненно стоял ниже пассажиров на социальной лестнице. Тут важнее другое – жизнь потребовала иных темпов. Быстрее, быстрее! Подъехавший автомобиль раскрывает широкую боковую дверь, куда и загружаются пассажиры вместе с багажом, в том числе и с детской (а то и инвалидной) коляской. Так и рождается концепция. Ныне такой сценарий представляется естественным, хотя до сих пор не распространенным, а тогда был революционным. Другое дело, что технически «овеществить» такой сценарий оказалось непросто. Но это уже следующая задача, она может оказаться сложной, и отложенной на десятилетия, но может оказаться и совсем простой.

Интересно, только ли я заметил, что чайники, став электрическими, очень быстро превратились в кувшины?

Чайник занимает много места, ручка мешает и открывать крышку, и заливать воду. Как же мы прежде этого не замечали? Дело в том, что кипятить воду на огне в металлическом кувшине можно, но неудобно. Будет долго кипятиться, поскольку поверхность нагрева маленькая, да и ручка сильно нагреется. Электрический же свободен от этих недостатков. (И эволюционный ряд сосудов для кипячения воды теперь выглядит так: котелок над очагом, весь овеваемый потоком горячих газов; чайник, то есть объем, распластавшийся на нагретой поверхности плиты; и, наконец, электрокувшин, нагреватель которого находится внутри).

Но бывает, что сама жизнь меняется, а предметное окружение упорно следует традициям, и меняется неохотно, хотя технических препятствий нет.

Вот нынешний дизайнер интерьера первым делом предложит снести стену между гостиной и кухней. Совершенно не задумываясь над тем, что за этим стремлением стоит. А ведь там целая история…

Разве до середины 20-го века не существовало жилищ, где кухня не была отделена от мест, где спали и ели? Да посмотрите хоть фильмы Чаплина! Но это было жилье бедное, грязное и некомфортное, с неизбежной копотью от печи, золой и угольной пылью.

Потом технические возможности изменились, но традиция требовала от «приличного» жилья наличия кухни, столовой и гостиной, и лишь стремление вывести женщину из «кухонного рабства» привело к изменениям. Поначалу они были до смешного робкими: кухню и столовую соединили окошком с дверцами. Примерно такими, какие можно увидеть в общественных столовых в старых советских фильмах – именно эти дверцы захлопывает перед носом героя дерзкая повариха в фильме «Девчата».

Сценарный метод – дело довольно тонкое. К примеру, дизайнер интерьера может подойти к работе, исходя из собственного жизненного опыта, либо из некоего стереотипного сценария, и предложить отшельнику-мизантропу проект, скорее порадовавший бы хлебосола и жизнелюба.

По тому, как процесс овеществлен, подчас можно реконструировать образ жизни, его ритм. Пример, как очень простое решение реализуется далеко не сразу: часы, уже став очень компактными и довольно широко распространившись, еще чуть не сотню лет преспокойно существовали как карманные, и лишь для авиаторов это оказалось неудобным, и они стали размещать их на браслете.

Мне от деда достались старинные часы начала прошлого века. Они и до сих пор исправно продолжают тикать, но в молодости я досадовал, что они наручные, а не карманные, поскольку не давали мне ощущения эпохи. И лишь много позже понял, что дед был большим оригиналом, потому и часы носил необычные – у них еще стекло предохранялось специальной решеткой.

Так вот о духе времени. Чтобы воспользоваться наручными часами нужно сделать одно движение. Карманные же часы – олицетворение неспешности, определение времени по ним всякий раз требует целого ряда довольно эффектных и неторопливых манипуляций.

А вот пример тоже простой, но более сложный в описании.

Если очень внимательно приглядеться, то в Москве и сейчас можно обнаружить места, где были расположены некогда широко распространенные приемные пункты гигантских фабрик-прачечных, (обнаружил, что и сейчас могу на память назвать наш семейный номерок, которым десятилетиями помечались простыни и пододеяльники).

Эти приемные пункты, согласно тогдашним санитарным и строительным нормам, должны были иметь отдельные входы для посетителей с чистым и грязным бельем. Двери располагались рядом, и заходить полагалось сначала в одну, а потом в другую. Работник же прачечной (как правило, один на оба отделения) перемещался внутри от окошка приема к окошку выдачи. В соседнем с нами доме прачечная оказалась расположенной в высоком первом этаже, и эта беготня посетителей выглядела довольно забавно: вы сначала поднимались ступенек на двадцать с грузом грязного белья по одной лестнице, потом спускались вниз, пробегали метров десять до другой, и, наконец, оказывались почти в том же месте, из которого только что вышли, чтобы забрать чистое. Но в этом тоже есть отпечаток времени – жизни более основательной и размеренной.

Как дверь даже в большой дом отпирается маленьким ключиком, так однажды мне открылось…

В доме родителей я нашел нашу старую фарфоровую сахарницу 60-х годов. Пимпочка ее крышки имеет такую неудобную коническую форму, что даже совершенно сухой рукой взять ее очень трудно. Причем настолько, что было очевидно: человек, проектировавший ее, не мог этого не понимать. И мне вдруг стало ясно – ему это было неважно! Похоже, в этот момент мне открылась суть эпохи: мы жили в фантазийном мире! Низкие треногие журнальные столики были ужасно неудобны и неустойчивы, невысокая – до плеча – мебель в тесных квартирах непрактична. Водолазки из чистого нейлона («син-те-тика!» – это слово произносилось с придыханием), надетые под пиджак, были сущим кошмаром, а мы в них не полонезы танцевали.

Но если тему повернуть, она такова: вещи были хозяевами. Их неудобство не смущало – они были символами какой-то новой, грядущей жизни.

Но затронув тему наших ощущений в предметной среде, образно поразмышляем о том, как чувствуют себя вещи в доме.

Надо сказать, что за некоторыми решениями, представляющимися для поверхностного взгляда новациями эстетического плана (или моды), стоит нечто более существенное.

Когда современному карикатуристу нужно изобразить холодильник, какой он изображает? Милый и округлый ретро-аппарат 50-х годов! Но если мы представим кухню середины прошлого века, то обнаружим: эта «самость», отдельность, замкнутость образа холодильника, она неспроста – он и в самом деле здесь пришелец, провозвестник будущего. Чистый, белый, гладкий! Он на этой кухне один такой. Потом к нему быстро стилистически потянутся другие элементы кухни, пока, наконец, не объединятся, сблокируются, неизбежно приняв угловатые формы. Но поначалу он здесь чужой, такой же, как чувствующая себя чужой в тогдашнем жилом интерьере радиоаппаратура.

А уж она-то за несколько десятилетий совершила мощнейшее наступление, вплоть до захвата жилой среды! Кого нынче удивишь интерьером гостиной, который «делают» и «держат» огромный телевизионный экран, акустические колонки, и прочая аппаратура? А поначалу электронные устройства вели себя скромно, телефоны, граммофоны, радиоприемники старательно стилизовались под мебель, порой весьма причудливую и дорогую. Позже, уменьшившись, они уже не могли изображать мебель. Однако в 50-е и 60-е годы проигрыватели и магнитофоны заключались в неприметные фибровые чемоданчики не только потому, что эти, недавно громоздкие, аппараты стало возможно переносить. Они по-прежнему чувствовали себя не очень уютно в жилом интерьере и всем своим видом говорили: могу собрать вещички в любой момент. Однако и мебельные мотивы сохранялись еще долго. Так трехпрограммные радиоточки в полностью пластмассовых корпусах еще в 70-е никак не могли избавиться от атавизма в виде деревянных щёчек.

И вот еще говорящая деталь: в раннем советском телевизоре Ленинград Т1 (а он, по крайней мере поначалу, вообще изготавливался в оккупированной Германии еще до образования ГДР), совмещавшем в себе теле- и радиоприемник (телевещание велось по нескольку часов в день, и иметь два отдельных устройства представлялось излишней роскошью), экран закрывался выдвижной шторкой, обшитой той же тканью, какой был закрыт громкоговоритель.

Подумать только, экран ощущался настолько неуместным в жилом помещении, что после просмотра должен был быть стыдливо прикрыт!

Ах, Икеа!

Говоря о дизайне, без упоминания этой корпорации не обойтись. С каталогами ИКЕА я познакомился лет за тридцать до того, как в Москве их стали раскладывать по почтовым ящикам. В библиотеке ВНИИТЭ они появлялись регулярно, и тамошние новинки всегда вызывали интерес. Хотя оценить идеи ИКЕА по картинкам можно было лишь в малой части. В том числе нам ничего не говорили ценники.

А это у ИКЕА немаловажно, и, более того, даже декларируется лозунгом: «Мы сначала проектируем цену, а потом изделие!». Конечно, можно было поинтересоваться официальным курсом шведской кроны (таблица курсов иностранных валют ежемесячно публиковалась в «Известиях» – второй по рангу из советских газет), но много ли это нам пояснило?

Понятно, что открытие первого в Москве магазина ИКЕА было для меня событием. И меня просто уязвил отзыв одной знакомой: «А что ИКЕА? Обычный мебельный!».

Хотя у многих магазин вызывал восторг. Ныне же, конечно, большинство относится к ИКЕА без восторгов, но вполне прагматично. Для меня же все на места поставила сцена в каком-то английском сериале, где герой навещает свою тетушку в пансионе для престарелых, и на вопрос, как ей тут нравится, та с кислой улыбкой отвечает: «Тут все ИКЕА!» Конечно же! Британская старушка смотрит на ИКЕА свысока, а бывший советский человек – снизу вверх.

Успех мощных международных корпораций основывается обычно либо на использовании природных ресурсов, либо на сложных инновационных технологиях. ИКЕА не производит ничего, чего бы не производили другие, говорим ли мы о крупных фирмах или кустарных мастерских. Весь гигантский организм ИКЕА порожден несколькими простыми идеями. Иногда это обозначается словом концепция, и не стоит его пугаться – в разговоре о дизайне без него все равно не обойтись (чуть позже мы к нему вернемся).

Под концепцией можно понимать набор некоторых идей, принципов, интуитивных творческих догадок и даже несложных придумок. Чаще всего они вполне практического свойства, но порой совершенно фантазийные. В конце концов концепция может оказаться ложной, не оправдаться, а то и вовсе разойтись с реальностью. В одной и той же ситуации разные разработчики могут предложить непохожие, порой противоречащие друг другу концепции. Их жизненность проверяется временем.

А вот довольно простые идеи, заложенные основателем ИКЕА, оказались жизнеспособными и крайне востребованными.

Его потребитель – появившийся после Второй мировой массовый средний класс со своим укладом жизни, экономный и неизбалованный. От тех людей, которые его обслуживают, его не отделяет пропасть. В молодости этот человек мог подрабатывать официантом и курьером, а сейчас он легко и охотно привезет стол или шкаф на своей машине и соберет их самостоятельно под одобрительными взглядами домашних, вполне ощутив и оценив при этом экономию.

Заслуга Ингварда Кампрада в том, что он почувствовал, обнаружил этого нового потребителя. Это можно назвать ответом предпринимателя на социальные изменения. И таких примеров в истории дизайна (которую, понимая дизайн широко, можно отсчитывать тысячелетиями) немало. Навскидку можно вспомнить хоть чемодан, который, вероятно, вполне можно было изготовить и в Древнем Египте, но никакой необходимости в таком предмете не возникало вплоть до конца 19 века, когда массово стали путешествовать люди, в быту своем обходящиеся без прислуги.

Напилить много досок высокопроизводительными машинами это быстро и дешево.

Собрать из досок тумбочку – уже сложнее. Это ручная работа. И неизбежно удорожит продукцию. Зачем? Если покупатель сам готов (при определенных условиях) на досуге проделать эту работу.

Самостоятельная сборка. Мебель, специально спроектированная для продажи в компактных упаковках, которые можно перевезти в обычном семейном авто, и это только часть из концепций-придумок. Каждая из них – шаг навстречу покупателю-потребителю.

В прежние времена мне пару раз доводилось помогать знакомым в сборке добытых большими стараниями, желанных и дефицитных мебельных стенок. (Официальная сборка стоила приличных денег, сравнимых с ценой мебели) И помню, что неизменно у меня появлялась мысль: «Ладно, у меня есть дрель, сверла и прочие инструменты. Я могу засверлить, а то и резьбу нарезать при случае. Но как нормальные люди с этим справляются?»

Места, куда нужно ввинтить шуруп, были там просто намечены с помощью гвоздика (и по месту, как правило, очень приблизительно, а ведь советский шуруп не очень охотно входил даже в специально просверленное отверстие. Не зря же на мебельных фабриках их часто заколачивали молотком). Конечно же, сборка мебели ИКЕА воспринимается мной как детская игра.

Не знаю, всем ли доступно это наслаждение продуманностью деталей. Когда всякое твое затруднение предвидено и предусмотрительно обеспечено какой-то копеечной деталькой. Например, удобным пластиковым держателем гвоздиков, который позволяет легко забить их ровным рядочком на одном расстоянии от края, а заодно предохранит неумелые пальцы от удара молотком.

Умное слово

Важное в дизайне понятие «концепция» уже упоминалось. Попробую показать, что это не просто умное слово, за которым может ничего не стоять.

Как уже пояснял, за этим понятием скрываются вещи довольно простые. Это ряд соображений рационального (или эмоционального?) свойства, а то и некие творческие озарения. Бывает, что она громко, даже шумно декларируется, но это необязательно. Концепция может вовсе не формулироваться автором вслух, да часто вообще им самим не осознаваться (что немного напоминает ситуацию с писателем, который написал роман, а потом критики там обнаруживают такие глубинные мотивы и реминисценции, что автор только головой покачает).

Но часто бывает, что дизайнер работает в рамках некой традиционной концепции, которую воспринимает как нечто само собой разумеющееся. И бывает очень удивлен, когда оказывается, что она уже разошлась с действительностью. То есть он предполагает прямую дорогу, а жизнь уже сделала неожиданный поворот.

И так же, как в точных науках могут существовать различные гипотезы относительно неких явлений, так и в дизайне. С той лишь разницей, что тут верными могут оказаться все (как, впрочем, и совершенно ложными). Разные проектировщики могут выдвинуть разные, порой противоположные концепции. Тут истины быть не может, они могут быть в той или иной степени удачными, в большей или меньшей мере «попасть в точку».

Вспомним, как смена воображаемого сценария подачи такси породила новую концепцию автомобиля.

Известна истина, что идеи проходят стадии: «это нелепо», «в этом что-то есть», «это банально». Для дизайна это характерно в особенности. Часто некое решение, встреченное всеобщим неприятием, потом воспринимается как очевидное – а как же иначе-то? И эта обидная невидимость интеллектуальных усилий, интуиции и умений есть один из парадоксов дизайнерской профессии.

Вопрос стиля

В бурные 90-е довелось мне преподавать дизайн интерьеров в одной не слишком серьезной фирмочке. Слушателями моими были, в основном, молодые девушки, наивно полагавшие, что за две недели их обучат денежной профессии. Одна из них, лишь я собрался после перерыва продолжить тему, опередила меня вопросом:

– Вот вы нам рассказываете про стили, а в каком стиле, например, эта мебель?

Мысль приложить к этим изделиям понятие «стиль» не могла не озадачить. Пригласившая меня организация, бравшаяся обучить своих клиентов и шить, и стричь, а равно и секретам бухгалтерского дела вкупе с какими-то экзотическими единоборствами, занимала помещение, где прежде, вероятно, работали жэковские кружки для детей. Обставлено оно было казенными столиками и стульчиками, наподобие школьных, из тонкой фанеры и тяжеленных стальных труб. Но размера они были уменьшенного, детсадовского, что делало их вовсе чудовищными.

После минутного замешательства я стал объяснять, что речь вел о высоком, а в реальности нашей, к примеру, архитектурной, бытуют два стиля: стиль трансформаторной будки и стиль «Чё есть». При этом я, подобно тому, как в задумчивости смотрят в потолок, поглядел в окно… и чуть не поперхнулся. Расплодившиеся буквально через пару лет гаражи-ракушки тогда еще были большой редкостью, зато прямо за окном, в десяти шагах от дома, стояли два дворовых гаража, которые иллюстрировали мои слова лучше, чем если бы я надумал специально заготовить для этого учебный плакат. Один из них, солидно сболченный из заводских штампованных панелей (даже с треугольным фронтончиком, обозначавшим бесспорное присутствие архитектуры), представлял собой почти несбыточную мечту советского автолюбителя. Другой же был слеплен из кусков жести разного размера, покроя и степени ржавости. Был там и обрезок гофрированного железа, а цветным пятном оживлял сию инсталляцию фрагмент старого железнодорожного плаката в духе «Не ходи по путям!» с полуоблезшими надписями.

Пожалуй, я даже легко могу представить хозяев обоих сооружений, как хорошо представляю человека, давшего жилищному кооперативу (это я обнаружил в старом телефонном справочнике) пронзительное название «Бездефектный». Уверен, это был отставной военный, из тех, что готовы браться и за невыполнимые миссии.

Проследившие за моим взглядом слушательницы оценили неожиданную иллюстрацию, и разговор о текучих линиях модерна пошел живее.

Однако стиль «Чё есть», являясь изначальным и отцом всех стилей, живуч, и, по-видимому, бессмертен. И историю его можно проследить из глубины веков.

К слову, отвлекусь на хороший пример, как одни и те же слова меняют свое значение. В 19 веке выражение «сборная мебель» было вполне употребительным, но означало не то, что ныне, а обстановку, не заказанную в виде гарнитура, собранную как придется, «с бора по сосенке».

Но обнаруживается и другое. «Чё есть» – честный стиль. Он может быть нелепым и откровенно некрасивым, но он ничем не прикидывается.

Думаю, вообще уместно ввести категорию честного дизайна. Хотя, надо понимать, что, заходя на территорию морально-этических категорий, мы всегда оказываемся на очень зыбкой почве. Выстраивая интерьер апартаментов Дональда Трампа, да хоть и миллионера Брынцалова, дизайнер, стремясь удовлетворить требования заказчика, помимо своего желания рискует выйти в сатирическую модальность.

При этом, да, там перебор и прочее, но понятно, что работал профессионал, а не прораб с амбициями, и наличествовало доверие заказчика профессионализму исполнителя.

Но у нас можно найти примеры гораздо более нелепые – результат работы заказчика-самодура и бессловесного исполнителя. В Москве небольшие гостиницы обычно располагаются в домах, прежде имевших другое назначение. А тут, представьте, редкий случай: специально спроектировано и построено замечательное современное здание, деликатно вписанное в столетней давности окружающую застройку. С атриумом на всю глубину пространства, окруженным галереями, и под стеклянной крышей. У любого дизайнера слюнки потекут при мысли взяться за его интерьер. Но по чьему-то хотению оно обставляется тяжеловесной новодельной мебелью в стиле ампир. В результате ощущение борща и компота, положенных в одну тарелку. Впору водить туда студентов на лекцию «Так делать нельзя» или «Как получить отрицательный эффект при максимуме затрат».

Нетайный агент

Есть еще большая тема, которой я попробую лишь осторожно коснуться. Многие, кто и называет, и считает себя дизайнером, на самом деле таковыми не являются. Это художники, работающие в дизайне. И если это понимание извлечь наружу и анатомировать, то выясняется множество интересных вещей. Можно вдруг обнаружить, что есть «Я-дизайн», то есть дизайн самовыражения, и «МЫ-дизайн», о котором, в основном, я и веду речь. (Кстати, такое различение нам позволит не лишать художников в дизайне права называться дизайнерами).

И я могу дать любому желающему в руки некий индикатор, с помощью которого легко их различить. В Я-дизайне для автора важно самовыражение. МЫ-дизайнер ощущает себя агентом, представителем людей, которых мы немного неуклюже называем потребителями.

А это просто люди в окружающем их предметном мире (включая общественное пространство), в среде, часто безразличной к человеку, а иногда и агрессивно-безразличной. Такой представитель, он своего рода наш помощник, защитник, адвокат, но в тех местах и случаях, когда мы его не можем вызвать специально.

Понятно, что Я-дизайн это вовсе не плохо. Есть масса точек приложения, где Я-дизайн смел, интересен и хорош своей неожиданностью. Просто он не всегда уместен, у него свои цели, методы и подходы.

Если разбираться, даже внутри одного индивидуума Я-дизайнер и МЫ-дизайнер взаимодействуют довольно сложным образом. Потому и говорю, что могу лишь коснуться этой темы.

Одиозный и растиражированный пример Я-дизайнера, когда в эффектно сочиненном им интерьере существовать неуютно, а то и вовсе невозможно. Но Я-дизайнера это не беспокоит, ему куда важнее как все будет выглядеть на фото в его портфолио или в глянцевом журнале (а ныне в Инстаграме, конечно). При этом интерьер может быть вполне концептуальным. Но не функциональным, чтоб не сказать не функционирующим.

Концепция МЫ-дизайнера будет представлять из себя некую предложенную жильцам-заказчикам игру. Такую, в которую они охотно включатся и будут ее продолжать, дополнять и развивать, а не начнут через неделю, помаявшись, все переставлять, выбрасывать и переделывать.

Последнее, с моей точки зрения, есть профессиональное поражение. Да, работа оплачена, и нет формальных причин это оспаривать. Беда тут, я считаю, в том, что эти деньги пошли в копилку презрительного и ироничного отношения к твоей профессии! Отчего-то вспомнился покойный создатель пирамиды МММ. После того, как эстетствующие креативщики предложили ему в качестве изысканного рекламного слогана строку Тарковского-старшего «Из тени в свет перелетая…», не заметив ее двусмысленности в контексте деятельности заказчика, Мавроди слово «дизайн» слышать не мог!

Художник, работающий в дизайне (что и есть Я-дизайнер) самовыражается. Возможен и желателен элемент провокации, эпатажа. Да и просто озадачить зрителя. Хороший художник и не должен стремиться быть его агентом. (Видите, здесь субъект, на которого он стремиться воздействовать, и потребителем назвать неловко).

Хотя декларациям, что и вовсе не имеет его в виду, я бы не стал верить.

МЫ-дизайнер остается таковым даже когда это непросто, например, в коммерческой рекламе (в социальной все проще). Казалось бы, очевидно: он откровенный агент заказчика рекламы. В чем его «Мы»? Он как бы подмигивает нам, говоря: «Ребята, я все понимаю, но постараюсь, чтобы это было красиво, весело и не противно». И если он проявит вкус и талант, эта его позиция никак не окажется в противоречии с интересами рекламодателя.

Еще интереснее с дизайнером промышленных изделий. Когда каждая деталь говорит: «Посмотрите, как мы вас любим, как заботимся!», можно оставить в стороне вопрос денежных интересов и искренности – отсвет этой заботы ложится на фирму, изделие которой предлагается.

Разумеется, все эти роли могут быть исполнены интересно, талантливо, а могут, к сожалению, бездарно.

В дизайне, как и в кино, отрицательные герои всегда ярче и интереснее положительных. Торговый комплекс «Европейский», что у Киевского вокзала, вполне может претендовать на первые места в дизайнерском антирейтинге. Критики часто сетуют на отсутствие у проектов дизайнерской концепции. В Европейском она есть! Причем грандиозная, громко заявленная, пафосная и дорогостоящая! Но, будучи посетителем, вы о ней никогда не догадаетесь, разве что немного озадачитесь, обнаружив малоприметный указатель типа: «Атриум Париж».

Я внимателен к таким вещам, но бывая там не один раз, об этой концепции, в которую вложены значительные средства, узнал из случайно обнаруженного буклета. Мысль презентовать европейские столицы, каждую своим атриумом, никак не прочитывается в многоголосом хоре вывесок и рекламы, а много более важная для посетителя проблема ориентации в огромном торговом центре со сложной планировкой очевидным образом вовсе не оказалась в поле зрения проектировщиков. (И здесь тоже проглядывает иерархия ценностей).

«Европейский» это лабиринт царя Мидаса. Можно побывать там много раз и не научиться в нем ориентироваться. Что, несомненно, странно: расположенный около вокзала, он должен был проектироваться в предположении, что значительная часть посетителей окажется там лишь однажды.

Между тем, замечу, фраза: «…встречайтесь в центре ГУМа у фонтана», помимо всего означает, что не найти этот фонтан невозможно даже при крайней степени пространственного кретинизма. Попробуйте сочините такой слоган для Европейского! А ведь, как мы видим, такие задачи прекрасно умели решать сто лет назад.

В хорошо спроектированном общественном пространстве должно визуально прочитываться, где выход, где гардероб, а где, простите, туалет.

Я готов понять, что в некоторых архитектурно сложных случаях (приспособляемые помещения) указатели необходимы. Хотя, в случае общем, они должны выполнять вспомогательную функцию, иначе это тоже профессиональное поражение. Тем не менее, если они при этом стремятся к размеру визитной карточки, понятно, что это дело рук затесавшегося в дизайнеры художника.

Когда на выставке пояснительные таблички к картинам имеют такой размер и шрифт, что заставляют суетливо подбегать к ним даже людей с отличным зрением, уверяю вас, там работали они же. Я-дизайнер не задумываясь пожертвует удобством зрителей ради общего впечатления от интерьера, МЫ-дизайнер даже в самом сложном случае найдет решение одновременно функциональное и эстетически приемлемое.

Так что чаще всего дело не в отсутствии возможностей решения каких-то проблем – разработчики либо просто не ставят перед собой таких задач, либо имеют ложное представление о степени их значимости.

Дизайнер Репин

Чтобы художникам не было обидно, скажу, что Илья Ефимович Репин (имя которого в том же хрестоматийном ряду ассоциаций: поэт – Пушкин, композитор – Чайковский), был прекрасным дизайнером. Причем именно дизайнером, а не художником в дизайне. Им был спроектирован большой стол для дружеских посиделок с коллегами. И в этом проекте связь формы установлена не просто с функцией, а с некоторыми моментами, отчасти социальными, а отчасти этическими: в застолье им нужно было обойтись без прислуги, и Илья Ефимович придумал круглый стол с вращающейся средней частью, чтобы каждый мог легко получить доступ к нужному блюду. (Замечу в скобках: кухарка, по-видимому, все же имелась).

Я бы добавил к этому, что К. Мельников, который как архитектор, возможно, достоин места в том же хрестоматийном ряду, проектируя знаменитый Гараж, провел разработку абсолютно в духе системного дизайна.

Невидимый герой

Помните про бабочку и паровой молот? Я в самом начале говорил о том, что дизайн может быть и неброским, иногда почти невидимым, но при этом нашим хорошим помощником.

Попробую сделать незамечаемое видимым. Примеры дизайнерского замысла, в своей практической реализации не требующего почти никаких затрат, думаю, сможет припомнить каждый. Это и небольшой выступ, с помощью которого можно наощупь отличить разъем питания ноутбука в ряду прочих, чтоб не глядя подключить адаптер, и небольшая асимметрия фишки зарядки смартфона, позволяющая вставить ее сразу, без нескольких попыток найти правильное положение.

Мы их в быту редко замечаем, но стоит лишь, подобно грибнику в лесу, несколько перестроить свое зрение, и они обнаружатся на каждом шагу.

Начну с легчайших и незначительных примеров. Фигнюшечка (простим мне ненаучный термин, но лучшего не нашел) на конце измерительной рулетки, которая, казалось бы, плохо закреплена и бессмысленно болтается, на деле же позволяет с одинаковой точностью измерять как наружный, так и внутренний размер (когда вы, к примеру, обмеряете ящик).

Дешевейшие картонные шайбочки, что надеты на винт крышки электророзетки, ничем себя никогда не проявят, зато не дадут ему невовремя вывалиться при установке.

Фигурные прорези вместо отверстия, позволяющие извлечь деталь, не выворачивая винты целиком, а лишь ослабив их.

Крышка флакона, не только служащая меркой для содержимого, но и сконструированная так, что остатки жидкости стекают внутрь, а не остаются потеками снаружи.

Безопасная крышечка для лекарств и опасных жидкостей (призвана обезопасить детей, но иногда с ней и взрослый с трудом справится).

Какой-то прибор привел меня в восторг: при необходимости из-под его донышка можно было извлечь листок плотного пластика, с нанесенной на нем краткой инструкцией-подсказкой.

В течение многих десятилетий со времен своего появления телефонные аппараты выпускались двух типов: настольные и настенные. Пока однажды дизайнерская мысль не сделала незаметный для потребителя шаг, и для этих целей оказалось возможным использовать один и тот же аппарат.

А не правда ли, обнаружив какой-нибудь неожиданный, но удобный кармашек в новой куртке, испытываешь теплое чувство к тому, кто так предусмотрительно позаботился о нас?

И уж верх незаметности – шип, спрятанный с тыльной стороны колпачка тюбика. Он и вовсе используется лишь однажды, с целью (если будет позволено так выразиться) дефлорации тюбика.

Уверен: невидимый дизайн – дизайн будущего. Например, веб-дизайн, он в своей значительной части невидим. (Вернее, наоборот, он становится раздражающе заметным, если нелеп и неудобен).

Я всегда радостно отмечаю эти мелочи, воспринимая их, как привет от неведомых мне единомышленников. Иногда это восторг! Не только создали новый разъем USB, безразличный к ориентации при подсоединении, но исхитрились сделать его совместимым с прежним! Не могу упустить момент, чтоб не отметить: поставь они перед собой такую задачу изначально, она была бы простой. Но мешала та самая слепота проектировщика, инерция мысли, ведь сложные разъемы всегда старались делать именно так, чтобы их можно было вставить лишь в одном положении, и часто – и это прежнее, тоже дизайнерское решение – для этого и придавали трапециевидную форму).

Но обвинять проектировщиков в слепоте не станем, инерция стереотипа – естественная вещь, и талант заключается именно в ее преодолении.

А вот пример совсем невесомый: линейка на упаковке сливочного масла, позволяющая без труда отмерить соответствующую кулинарному рецепту порцию.

Нужен пример еще легче и еще мощнее? Недавно мне пришлось воспользоваться услугой одной транспортной компании. Работа офиса была организована технологично, световое табло позволяло быстро распределить живую очередь клиентов к окошкам менеджеров. Но я отметил, что та часть работы, которую менеджерам приходится делать не пальцами на клавиатуре, а просто языком, общаясь с клиентами, процентов на 90 сводилась к объяснениям, где клиенты должны ставить подписи. Подписей отчего-то требовалось много, не помогали поставленные вручную галочки (тоже работа), и почти каждому клиенту приходилось объяснять раза по три. Я, возможно, и не обратил бы на это внимания, но вспомнил, что в аналогичной компании та же проблема была решена по-дизайнерски изящно. Все места, где нужно поставить подпись, были неброско, но заметно выделены. Потому для объяснений нужна была пара слов, а тем, кто хоть раз с этим столкнулся, они вообще были не нужны. Легко понять: расходы на это решение и отсутствие необходимости по нескольку сотен раз говорить одно и то же – несопоставимы! Хотя, наверное, в полной мере всю мощь этого решения сможет оценить лишь тот, кому приходится ежедневно весь рабочий день объяснять бестолковым посетителям, где они должны поставить свои 8 подписей.

Могу дать еще более простой пример из той же области, но противоположный. Обычные почтовые извещения, которые печатаются миллионными тиражами и заполняются в тех же количествах. Я не буду задаваться вопросом, что мешало человеку, который составлял этот бланк, заглянуть в собственный паспорт, сосчитать количество цифр в номере, и убедиться, что при всем старании их невозможно все разместить в отведенном поле? Не убеждайте меня, как это делают некоторые отчаянные блогеры, что Почта России – аномальная зона. Все проще. Заказать эту работу профессионалу, оплатить несколько часов его работы, просто не приходит в голову. И это все тот же вопрос о ценностях.

Фантом профессии или профессия-фантом?

Некоторые парадоксы дизайна вытекают из его происхождения. С определенностью он отделился от смежных профессий относительно недавно. (Архитектором ли был Шехтель, когда проектировал в своих особняках все, вплоть до дверных ручек?). Кроме того, даже просто обустраивая свое жилище, мы конечно сами себе дизайнеры.

Но, помимо этого, фантомность профессии подпитывается основным парадоксом дизайна: многие дизайнерские решения, потребовавшие в одних случаях кропотливого труда, а в других творческого озарения (а то и того, и другого), вскоре воспринимаются очевидными. «Ну а как же иначе-то?».

Конечно же, очки проще всего пристроить на носу, а устойчивость обеспечить заушинами! Однако первоначально это была просто лупа, потом оправу с двумя линзами держали перед глазами на манер лорнета, но рука быстро уставала, и потому позже возникла идея крепить ее к обручу вокруг головы (кстати, способ, ныне возродившийся в приспособлениях для точных работ), и только потом очки приняли современный вид.

Вероятно, с этим парадоксом дизайнерам придется смириться. Пусть нас утешит, что человечество пару тысяч лет обходилось свитками, пока не придумало книгу, воспринимающуюся теперь как нечто самоочевидное. А каков тут масштаб прогресса! Книга – устройство параллельного доступа к информации, в отличие от свитка с доступом последовательным. (Хотя нельзя не отметить большого дисциплинирующего значения свитка. Сразу заглянуть в конец – чем там кончится? – не удастся.)

Образность

Дефицит образности – большая проблема дизайна в самом широком смысле. Вплоть до шуток: фотоаппарат это телефон, по которому нельзя позвонить. А поставьте рядом фотоаппарат и телефон начала 20 века!

Поиски образности, неизменные в искусстве во все века, никогда прежде не велись столь жадно. Образ рождался сам собой из функции, технологии, и уже потом видоизменялся в зависимости от прочих требований, но на той же основе. Ныне образностью приходится заниматься специально.

Особенно эффективно использование архетипов. Вы нечто лишь обозначаете, иногда намеком, но тем вводите в действие целый образный ряд (что можно рассматривать и с другой стороны: вы, наоборот, вводите свой объект в понятный широкий контекст).

Когда художник создает иллюстрацию, где картина состоит из ярких по цвету фрагментов, заключенных в черную окантовку, он заимствует образность у классических средневековых витражей, где этот прием диктовался чисто технологически (каждый фрагмент из цветного стекла обрамлялся свинцовой оправой). Работая на бумаге, иллюстратор в этом технически никак не нуждается, однако прием этот тянет за собой весь соответствующий образный ряд, чего художник и добивается.

Если говорить об образах-символах, то прежде они брались из природных явлений: солнце, полумесяц, звезда, молния, гора, дерево, цветы, рыбы, птицы и звери, череп и кости, в конце концов. Либо ими служили изображения оружия и орудий труда: молот и серп – предметы сугубо функциональные, как меч, лук, стрела, крепостная башня, якорь, плуг, шестерня…

Порой на монетах и даже гербах используется изображение наковальни. Образность довольно безо́бразной металлической чушке придает рог – элемент тоже сугубо функциональный (на нем при ковке удобно производить некоторые операции).

Как выразителен образ паровоза! А ведь его создатели меньше всего думали о впечатлении (впечатлительные барышни и так падали в обморок). Их беспокоило, как машина будет функционировать, а образ был результатом компоновки элементов: котла, механизмов и кабины машиниста. Когда скорости локомотивов увеличились, появилась проблема обтекаемости. И трансформация той же основы дала новый впечатляющий образ.

Всю обозримую историческую эпоху, начиная от каменного топора и до граммофона, функция так или иначе зримо овеществлялась. Но с течением прогресса функция все менее проявляет себя, буквально норовит запрятаться в невыразительную коробочку. Можно ли перепутать парусник и пароход? Конку и трамвай? А электровоз и тепловоз уже почти неотличимы, а газовую и электрическую плиту, столь разные по принципу действия, удастся распознать лишь по индексу модели!

Поэтому поиски образности приобрели нынче такой неистовый характер. Охватывается все, нагруженное каким-либо смыслом, и не огороженное авторским правом, что порой приобретает характер легкого слабоумия, когда вывеска «Бетховен» обозначает не нотный, а магазин товаров для животных.

Нынче свежий образ появляется редко, и на него жадно набрасываются со всех сторон. Взять хоть Кубик Рубика (образ, обусловленный чисто функционально). Мебель, сумки, обувь, карикатуры, арт-объекты, даже архитектура – цветные клеточки приспособлены везде. Я уж не говорю о живописных полотнах, где кубик тоже оказался востребован.

В погоне за образностью годится все: и древние песочные часы, что в компьютере используются для обозначения ожидания, и бумажный самолетик, означающий отправление послания, и конверт, символизирующий сообщение, и зонтик для обозначения погоды…

И даже те, кто никогда не видел недавно вымерших дискет, понимают, что их изображение символизирует сохранение в память.

От того же дефицита образности и расцвет увлечения стимпанком. Там каждая деталь это концентрат тоски по ней, по временам, когда функция неизменно и неизбежно отражалась в рычагах, шатунах, рукоятках, изгибах трубок, а не пряталась в однообразные коробочки. Похоже, что наше воображаемое будущее быстро исчерпало свои образы, и искать образность в прошлом оказывается и надежнее, и легче.

Нынешнему карикатуристу понадобилось изобразить холодильник. Какой образ он выберет? Безликого параллелепипеда? Нет, винтажного, романтичного и уютного в своей округлости.

(А ведь когда-то имел место процесс, когда модная тенденция перехода к угловатым формам, обусловленная объективно, воспринималась, как свежий образ, и угловатые формы приобретали даже те бытовые приборы, которым стыковаться боками ни с чем не требуется).

Даже невидимый процесс магнитной записи все же требует вполне наглядной механики. В нынешних же устройствах все процессы скрыты, оттого мы и нуждаемся во всевозможных индикаторах, от простой лампочки до цветного дисплея. (Человек даже из недавнего прошлого не поймет, отчего вскипает вода в кастрюльке на совершенно холодной индукционной плите).

А вот печке не нужен ни индикатор, ни дисплей. Она сама по себе и то, и другое. Мы же нынче теряемся, если на приборе сразу не загорается какой-нибудь светодиодик.

С острым дефицитом образности тесно связано другое явление, которое можно назвать эстетическим освоением. Вдруг оказывается возможным сделать привлекательным: небритость, шипение граммофонной пластинки, дрожание кадра и царапины на кинопленке. Помятость, потертость, а то и ветшание одежды, вплоть до дыр и прорех. Тут уж элегантным становится то, что веками было позором! И оказалось, что нет ничего, что нельзя «эстетически освоить».

А ведь как стремились к гладкому бритью, чистому звуку, качественному изображению. Как стыдились лоснящейся, мятой и потертой одежды, как следили, чтобы не виднелись бретели, резинки и пр. (О, эти стринги, виднеющиеся над джинсами!)

Лоскутное одеяло, лопнувшие под коленками джинсы, заплатки на локтях, края нижнего белья или бретели, выглядывающие из-под одежды, да и модная небритость – ныне все из обширной области некогда в разной степени шокирующего, неприличного, бывшего признаком неблагополучия, нарочито выставляется.

А уж туфли, надетые без носков, на босу ногу, свидетельствовали о катастрофическом материальном положении. Не зря же в «12 стульях» Ильфа и Петрова эта деталь в описании героя следует сразу за сообщением, что у Остапа не было ни ключей, ни квартиры.

А вот пример и эстетического освоения, и поиска образности, но одновременно и хороший пример решения, найденного в направлении, противоположном привычному. Как обычно отделываются бетонные поверхности? Оштукатуриваются, красятся, покрываются плиткой, даже мозаикой, декорируются металлом, стеклом, пластиком. И вдруг вместо этого возникает эстетика необработанных бетонных поверхностей, даже со следами опалубки – отпечаток фактуры дерева, затеков раствора.

Аналогично со стенами голого кирпича в современных лофтах, переделанных из старых фабричных зданий, или стен, где кирпичная кладка виднеется фрагментами из-под осыпавшейся штукатурки.

Список легко продолжить: старое, побитое, обветренное, много раз крашеное дерево… Тоже все то, чего прежде старались избежать, поновляя, шпаклюя, окрашивая. И видавшее виды рыбацкое весло фирма продает, как предмет интерьера, причем по цене нового дивана.

Постоянная потребность в новой образности связана с психофизиологическими особенностями человека. Тут можно прислушаться к теоретикам моды или углубиться в теорию фильтров восприятия.

Суть ее довольно проста. Механизмы восприятия устроены так, что мы со временем перестаем реагировать на одни и те же постоянные раздражители. То есть возникает нечто подобное фильтрам, пробиться через которые можно, только если каким-то способом изменить сам сигнал.

Это легко и приятно показать на примере с юбками. Некогда мужчин надолго впечатляли мельком увиденные женские щиколотки, потом юбка все укорачивалась и укорачивалась. Заметной вехой было обнажение коленей. Позже открытием стала мини-юбка. Но вскоре у этой тенденции обнаружился естественный предел, когда дальнейшее укорочение не дает эффекта (если оно вообще оказывается возможным). И тогда все радикально меняется: юбка в пол – вот что привлечет внимание (при всех подозрениях, что от нас хотят скрыть нечто не вполне привлекательное).

Потому можно легко предсказать, что за модой на мини-юбку непременно придет интерес к макси и другим длинам. Это уже не будет прорывом, и характер провокации окажется иным. Новое пристрастие не будет столь же всеохватным, волна не будет столь крутой и мощной, но нахлынет она непременно.

И что за господством растительного декора придет интерес к геометрическим формам. И даже то, что в скором времени экстерьер автомобиля (а вашим ли в нынешнем смысле слова будет беспилотное авто?) станет волновать не более, чем интерьер лифта в доме, где вы живете.

Более того, иногда жизнь будто стремится нам продемонстрировать: нет ничего настолько нелепого, чтобы это нельзя было бы «эстетически освоить». Когда старые джинсы обрезают до коротеньких шортиков, то из-под них начинает торчать-свисать подкладка карманов. Освоили и это!

А каких только технических ухищрений ни применялось для увеличения клиренса автомобилей! И, после многолетних битв за каждый миллиметр, появляется невообразимо нелепая мода на низкопосаженные, буквально ползающие по асфальту авто!

И эти волны столь предсказуемы, что уже несколько лет назад мне ничего не стоило почувствовать грядущую усталость покупателя от ярких упаковок с изображениями радостных потребителей, производителей, этнографических бабушек и даже коров (уж им-то чего радоваться?) и предвидеть переход к суровому, экологически озабоченному стилю скромных пакетов из крафтбумаги. (Хотя и здесь нас может подстерегать разочарование – часто это обычная бумага, тонированная в нужный цвет).

Однако эстетическое освоение всегда требует времени. Яркий пример тому две ракеты, которые мы можем обнаружить на ВДНХ. Их разделяет не очень большое расстояние, и обе водружены примерно в одно время. (Первая, точная копия гагаринского «Востока», установленная перед павильоном «Космос», даже немного раньше). Тем интереснее разница. Автор второй, той, что венчает «Монумент покорителям космоса», самым очевидным образом вдохновлялся не реальным прототипом, а эскизами Циолковского, сделанными в самом начале 1900-х годов.

Хай-тек

Понятие «хай-тек» при зарождении своем имело смысл, отличный от нынешнего. Группа молодых американских дизайнеров обнаружила залежи невостребованного промышленного оборудования, лежащего на складах в различных штатах и распродающегося по весьма низким ценам.

Занимались они интерьерами офисных пространств, и предмет, с которого начался их интерес к этим складам, вообще не был предназначен для любования, его попросту мало кто должен был видеть. Это был промышленный светильник в виде тарелкообразного отражателя, из тех, что десятками развешивались на многометровой высоте в огромных заводских цехах. Предмет сугубо утилитарный, должный отвечать единственно функциональным требованиям простоты, технологичности и дешевизны, вблизи оказался настолько эстетически выразительным, что был с успехом предложен к продаже в качестве светильника, низко подвешенного над обеденным столом.

Вслед за этим обнаружились металлические ажурные лестницы, необычные сетчатые гардеробы, используемые в шахтах, и многое другое… Объездив в поисках не один подобный склад, они составили объемистый каталог подобного оборудования, адресовав его дизайнерам жилых и офисных интерьеров. В его названии и фигурировал этот броский термин хай-тек. Заметный в среде дизайнеров успех этого начинания и породил интерес к эстетике технических изделий, фактически задав тот привычный ныне особый стиль.

И еще о ценностях

Легко увидеть, что судьба всего, что ценностью не ощущается, всегда печальна. Именно поэтому собрать коллекцию нарядной винтажной одежды 60-х годов оказалось легче, чем найти образцы повседневной и массовой – она вся пошла на тряпки. По той же причине В. Солоухин обнаружил образец редчайшей живописи 18 века на стекле в мусорной куче.

И, напротив, бесценные берестяные грамоты, где любая вновь найденная это открытие, и каждая читана-перечитана, просвечена, пронумерована, растолкована и прокомментирована – в большинстве своем просто записочки, порванные и выброшенные.

Да и с эстетикой как ценностью у нас все обстоит довольно сложно. То есть домашний интерьер это одно, а вот убедить, что стеклить балконы и развешивать по фасаду кондиционеры как попало нельзя, пока плохо удается. Но есть отдельные продвижения. В новых домах решетчатые боксы для кондиционеров запроектированы изначально.

Недоверие

Продолжим далее ту же тему.

Дизайнерская деятельность в СССР вне узкого круга так и не стала признаваемой ценностью. К возможностям дизайна относились с недоверием. На всех уровнях, от министра и до начальника конструкторского бюро небольшого завода, считали, что и сами с усами, и «дизайн» лепили по своему разумению, а чаще просто «передирали» зарубежные образцы. (Замечу, что проблемы с соблюдением авторских прав могли возникнуть исключительно при попытке экспортировать продукцию).

Я неоднократно слышал похожие на анекдоты истории о происхождении некоторых изделий, когда начальник (уровня, положим, замминистра) вызывал подчиненного, (уровня, скажем, директора завода) и с важным видом доставал из ящика нечто, привезенное из заграничной командировки, говоря: «Что вы там лепите какое-то говно? Вот что надо делать! Иди, выполняй!».

При этом полностью отсутствовало понимание, что это изделие создано в иных условиях и для других условий, что оно часть определенного ассортиментного ряда, что присутствует на рынке в условиях жесткой конкуренции с аналогичными, что, возможно, требует более высокого технологического уровня, чем имеет его отечественный завод. В конце концов, что привлекшее внимание дизайнерское решение, быть может, просто результат маркетингового хода, остроумного, но временного.

В свое время фирма Филипс стала делать акустическую решетку своих телевизоров и магнитофонов, имитирующую дерево. В этом была шутливая парадоксальность – она отливалась из пластика, и в реальности сделать такую из натурального дерева практически невозможно. Такие «острые» дизайнерские решения не могут держаться больше одного-двух лет. Но в СССР решили, что это долговременная тенденция, закупили специальную технологическую линию, и пару десятилетий эта решетка украшала магнитофон Электроника и некоторые модели телевизоров.

(Да и автомобиль Жигули, прототипом которого был Фиат 126, прямо скажем, не самая подходящая машина для тогдашних отечественных условий, и не только с точки зрения дизайна. Другое дело, что его появление на наших дорогах стало рычагом, который перевернул все, что было связано с автомобилизацией, заставило ускоренно модернизироваться смежные отрасли промышленности. Возможно, иного рычага и не нашлось бы).

Часто картину невозможно понять, если не видеть фон. В живописи это очевидно. Уберите фон на картине «Княжна Тараканова» – увидим, что девушка отчего-то запрыгнула с ногами на кровать, и грустит. Фоном становления и существования советского дизайна даже и 80-х годах было устойчивое недоверие к возможностям отечественных проектировщиков.

В этом смысле выстроенная создателем ВНИИТЭ Ю.Б. Соловьевым развитая система дизайнерских организаций находилась в определенном вакууме, и потому искала любые доступные ниши, прилагая усилия в попытке преодолеть недоверие к возможностям отечественного дизайна среди лиц, принимающих важные решения в мощных промышленных ведомствах.

Хотя нужно признать, это традиционное недоверие имело и объективные причины. Новинки, не только потребительского плана, но и технологические, всегда приходили с условного Запада. И было понятно, что, к примеру, за каждым изгибом рычага управления магнитофоном (что расположен глубоко внутри корпуса), стоит большая исследовательская и конструкторская работа, провести которую самостоятельно нет ни сил, ни средств. И поэтому прилежно копировалось все до последнего винтика. Поначалу последствия такого отношения носили частный, хотя и неприятный характер.

Вот, к примеру, конструктор западной фирмы А ради экономии заменял бронзовую втулку магнитофона на пластиковую, изготовленную из пластмассы производства химического концерна Б (она будет исправно работать в течение всего срока службы). Вслед за этим конструктор советского предприятия В послушно меняет ту же бронзовую втулку на изготовленную из пластмассы, произведенной на советском химзаводе Г (совпадение букв вполне случайное), которая разлетается на куски еще до истечения гарантийного срока, и в результате копеечная экономия приводит к несравнимым расходам на ремонт за счет производителя, не говоря уж о неприятностях для потребителя.

Но часто из-за этого недоверия значительные усилия прилагались для решения проблем, в наших социально-экономических условиях несущественных.

Микрокалькуляторы! Это была революция. Ведь совсем незадолго до это в бухгалтериях предприятий приходилось выделять отдельные помещения, где за десятком столов сидели операторы за шумными электромеханическими счетными машинами. И вдруг оказалось возможным заменить их на тихие настольные, а вскоре появились и устройства, которые, хоть и сильно оттягивали карман, но в нем помещались.

Отечественная промышленность тоже начала выпуск подобных изделий. При дальнейшей их миниатюризации обнаружилось, что японцы делают их корпуса таким образом, что они собираются без винтов, «на щелчок». И к решению этой задачи в отечественном производстве были привлечены серьезные силы и средства. Довольно скоро выяснилось, что для решения этой задачи нужны и материалы, и производственное оборудование совершенно другого технологического уровня. Нелепость всей суеты была в том, что прагматичные японцы решали для себя экономическую задачу: себестоимость изделия заметно снижалась, если при сборке отсутствовала необходимость закручивания винтов. В отечественных же условиях оплаты труда даже работа обычной отверткой никак принципиально не ухудшала экономических показателей.

Но устойчивая традиция прилежного копирования заграничных образцов, при возрастании роли микроэлектроники незаметно привела к одному парадоксальному результату.

Возьмем в пример автомобиль. Поскольку там нагляднее. Каждая деталь, каждый изгиб коллектора, проточка поршня… за этим стоят многолетние исследования, эксперименты, сотни и тысячи часов эксплуатации. Но, говоря вообще, любой экземпляр содержит все секреты производства изделия. И копии, будучи сделанными достаточно точно, станут работать подобно оригиналам.

Микроэлектронику нельзя скопировать, разобрав устройство. А документация строго охраняется. И не только из соображений военной, но и коммерческой секретности.

То есть красть придется и документацию, и оборудование. Что невозможно, да и бессмысленно, учитывая скорость, с которой меняются поколения в микроэлектронике.

Но всякая традиция вещь устойчивая, и стремится сохраниться вопреки не только логике, но и рациональности. И можно найти много примеров, когда независимая и вполне тогда конкурентоспособная в мировом масштабе отечественная электронная начинка втискивалась в чужие одежки!

Блеск и нищета советского дизайна

Дизайн в СССР насаждался сверху, его приходилось «внедрять». Похожим образом царь Петр «внедрял» в России картошку, потому мне представляется очень символичным, что ВНИИТЭ располагался на территории ВДНХ – тоже своего рода кунсткамере.

Как иронически отмечал один из коллег: «Если задуматься, что означает внедрять? Это когда ты изо всех сил засовываешь, а оно как может этому сопротивляется!».

Думаю, в употреблении этого термина можно даже увидеть проговорку по Фрейду, когда ненароком высказывается то, что стремятся скрыть. То, что «самая передовая общественная формация» органически отторгала инновации – предмет других, гораздо более серьезных исследований. Однако слово «внедрять», выбранное за его энергичность во времена «Нам нет преград!», позже стало предательски выдавать иной оттенок своего смысла.

Несомненно, ВНИИТЭ был порождением оптимизма начальных 60-х годов и удерживал его все 70-е, вплоть до 80-х.

Признаюсь, мысль, насколько все эти ведомственные подробности будут интересны читателю, меня тревожила и очень сдерживала. Но я изменил свое мнение, когда один из авторов сценариев популярных сериалов М. Идов в своем интервью рассказал о том, что идею сериала «Оптимисты» он почерпнул из существования ВНИИТЭ (и, более того, он этому посвятил книгу «Невоспетые герои», адресованную англоязычному читателю, который и вовсе далек от этих проблем). Обидно, что впоследствии он счел тему дизайна не слишком интересной широкому отечественному зрителю, и потому в сериале «транспонировал» ее в область дипломатии.

Обстоятельства бытования дизайна в позднесоветскую эпоху довольно экзотичны, и какому-то современному читателю могут показаться невероятными. То, что формально выглядело, как нормальное обращение организации-заказчика (заинтересованной в получении проекта) к организации-исполнителю (заинтересованной в получении заказа на такую работу) в действительности было результатом сложных договоренностей в министерских «верхах». Ведь государство само выделяло деньги одной организации и само же их передавало другой. Чаще всего для формального заказчика работ это была только лишняя головная боль. (То есть организация, числящаяся заказчиком, менее всего была заинтересована в проекте) Было обычным делом, когда проект одобрялся, принимался и ложился на полку, а в лучшем случае повисал на стене начальственного кабинета символом работы над перспективами.

Но сейчас речь пойдет об одном проекте, что так бы и остался одним из сотен других, судьба которых так и провисеть в кабинете начальства в качестве красивой картины будущего (которое никогда не станет настоящим), если бы благодаря стечению обстоятельств он не был реализован, или, употребляя тогдашний термин, внедрен.

Случай этот, однако, выявил такие глубинные противоречия, что стоит того, чтобы о нем рассказать подробно. Мало того, картину придется снабдить правильной рамой, то есть обрисовать контекст.

Хорошие дизайнерские разработки, пошедшие в серию, имелись, но их можно было пересчитать по пальцам. И, как многие другие странности тогдашней жизни, положение это воспринималось, конечно, не вполне правильным, но привычным. Авторы их надолго становились героями, как, например, Г. Каптелин и А. Попов, разработчики по сию пору популярного и неубиваемого детского снегоката «Аргамак» – несбыточной (по причине цены в 35 рублей) мечты советского ребенка.

В дизайн я пришел из инженерной сферы, и помню, что, немного освоившись, заинтересовался результатами той новой деятельности, что бурлила вокруг меня. (Это было еще до моего прихода во ВНИИТЭ) И при случае спросил у Юрия Наумова, дизайнера со стажем (человека примечательного, отмеченного и в поэтическом творчестве, которого я в свои 27 воспринимал ветераном), пошло ли что-то из его работ в производство? Тот удивил меня (ответив, надо сказать, безо всякого драматического пафоса), что да, и вполне случайно – это был набор для кухни: висящие на крючочках нож, поварешка и лопаточка. А был он при этом ведущим специалистом отдела по разработке крупного промышленного оборудования в пищевой промышленности!

Возможно, не найдется другого повода отметить, что сотрудниками ВНИИТЭ были и джазмен Алексей Козлов (Знаменитый «…и Козел на саксе!..»), и известный карикатурист Сергей Тюнин, и другие, мной не названные. Но это отнесем, скорее, к блеску.

А нищета как раз масштабно проявилась, когда оказался «внедрен» разработанный молодыми дизайнерами проект проигрывателя (теперь приходится добавлять: виниловых грампластинок). Это был «электрофон Лидер-201».

По замыслу (отраженному и в техзадании) это должно было быть дешевое и молодежное изделие. Поручена работа была группе молодых дизайнеров, и сделали они его довольно стильным. Однако, по тогдашней традиции, к внутренней начинке дизайнеров не подпускали. И от таких же, производившихся еще с конца 50-х годов, изделий в фибровых чемоданчиках технически он мало чем отличался. Но шел уже 1976-ой! А цену на него поставили вдвое выше. (Вы не знаете, что такое фибра? Это род плотного крашеного картона, имитирующего кожу).

О! Ценообразование в СССР было делом особой, никак не связанной с производством организацией Госкомцен, то есть практически Министерством Цен, которое работало по методикам настолько засекреченным, что невольно появлялось подозрение, не делается ли все на глазок, в духе: «а сколько с них за это можно взять?». Как тут не вспомнить декларируемое в каталогах ИКЕА: «сначала мы проектируем цену, а уже потом изделие».

Понятно, что ни о молодежности, ни о дешевизне не могло быть и речи. Вот и пылились эти «Лидеры» по всем магазинам культтоваров на всем пространстве от Балтики и до Владивостока.

Но в истории с проигрывателем «Лидер» интересен не технический, а более широкий контекст. Дело в том, что отечественная промышленность «проспала» произошедший в 60-е рывок в области грамзаписи. И тому были причины. Мало кто знает, что в СССР магнитофоны были распространены как ни в одной стране мира. При том, что сравнимое качество звука магнитной записи достигалось гораздо более дорогими средствами, нежели при механической записи, а их тиражирование было несравнимо более сложным делом. Ведь для тиражирования магнитной записи нужно ее полностью воспроизвести, а штамповка грампластинок подобна процессу печати. Но в наших тогдашних условиях гораздо более важным было иное, говоря современным языком, контент. На магнитофонах слушали совсем не то, что звучало по радио, на телевидении и что можно было приобрести в магазине грампластинок.

Нынешнему читателю трудно даже представить, насколько частное медиапространство было поневоле смещено в аудиальную область. Своих музыкальных кумиров – Битлз – мы представляли по фото, переснятым с обложек «фирменных» пластинок у их редких счастливых обладателей. А магнитофонные катушки хранились в безликих коробках, на которых карандашиком – на случай, если записанное на ленте придется заменить чем-то другим – было помечено содержимое.

И если Высоцкого мы все же представляли по фильмам, то Окуджава, который в 60-е звучал «из каждого окошка, где музыка слышна», мог совершенно неузнанным ходить прямо под этими окнами.

Да и ассортимент грамзаписей до конца 60-х вообще был до смешного мал, а изредка появлявшиеся в магазинах пластинки в формате «стерео» фактически не на чем было прослушивать. Поэтому в начале 70-х очнувшейся отечественной промышленности пришлось сделать качественный скачок, переходя на проигрыватели совершенно другого технического уровня, цена которых была в разы больше прежних.

А вот проигрыватель «Лидер» оказался востребованным у некомпетентного потребителя, «купившегося» на осовремененный вид, и не понимавшего либо безразличного к тому, что даже одно прослушивание качественного винилового диска на этом проигрывателе, прижимавшем иглу с силой пусть не 50 грамм, как у «фибровых чемоданчиков», но тоже весьма приличной, с гарантией убьет грампластинку, рассчитанную на гораздо более нежный звукосниматель, с усилием давления иглы примерно в 2 грамма. Учтем, что неофициальная цена заграничного диска могла в разы превосходить стоимость этого проигрывателя.

Однако, все это выглядит игрушечным в сравнении с масштабом многолетних работ по разработке в СССР автоматических коробок передач для легковых автомобилей. Многомиллионные в тогдашних деньгах проекты безо всяких последствий списывались, как ненужные, одним росчерком министерского пера.

Вот почему, когда одна такая «картинка» оказалась внедренной, с блеском проявилось все, скрывавшееся за ней: полная несвязанность дизайнерского и технического решений и совершеннейшая отвязанность ценовой политики.

Это, наверное, и было главной проблемой советского дизайна – отрыв от реального экономического смысла.

Попалась мне недавно небольшая заметка. Группа, занимающаяся планировками квартир в домах массовых серий, с помощью несложного анализа (мы вполне можем назвать его сценарным) обнаружила, что скрупулезно высчитываемые покупателем метры стандартной двухкомнатной квартиры – а это один из самых распространенных вариантов жилья – используются нерационально. Впрочем, с этим можно столкнуться в любой квартире – так и хочется хоть немного добавить метров в одних помещениях, притом, что безболезненно можно убавить в других.

Возможно, кому-то это все покажется незначительной мелочью, но практикующему дизайнеру не придется объяснять, что иногда даже 10 выигранных сантиметров позволяют качественно изменить жилое пространство, или как 30 лишних миллиметров могут избавить от постоянных синяков на ногах.

Это, конечно, род болезни – я почти машинально начинаю мысленно перепроектировывать любое пространство, куда попадаю.

Иногда это просто развлечение. На излете советской эры мне в течение года-полутора приходилось ежедневно ездить на работу вдоль длинной оживленной магистрали. Первую остановку автобус делал не скоро, и все это время за окном тянулось монотонное пустое пространство немытых окон без единой двери (это было то ли одно, то ли несколько промышленных предприятий), с широченными тротуарами без единого прохожего, что служило хорошим поводом занять себя в дороге дизайнерскими фантазиями. Контраст между близостью к вокзалу и станции метро и этим почти двухкилометровым унылым пространством был таким очевидным, что там и выдумки особой не требовалось. (Недавно вновь оказался на этой улице – ныне там весьма оживленно и все обустроено примерно так, как я и фантазировал).

Но не так давно я очень удивил хозяйку одной квартиры, когда на пальцах показал, что размещение стиральной машины в ее ванной комнате (о чем она и не мечтала), удастся легко произвести, стоит лишь немного развернуть унитаз. Вообразите, насколько свободнее стало теперь на ее очень маленькой кухне, где эта машина прежде стояла.

Но чем та заметка так привлекла мое внимание? Проектировщики нашли довольно простое решение оптимизации пространства, которое, однако, требовало обустройства в каждой квартире не одного, а двух канализационных стояков. Технические подробности здесь не существенны, важны иные. По их подсчетам это изменение в пересчете на квартиру обойдется в сумму, эквивалентную примерно 400 долларам, не принципиальную в масштабах ее общей стоимости.

Я понял, что в прошлом мы, обосновывая свои решения, не могли быть столь доказательными. И я им позавидовал.

Ужасы стайлинга

Рядовой советский дизайн в своей практике чаще всего сводился к изменениям косметическим. При этом в плане теоретическом изменения ради изменений в дизайне очень не одобряли, и иностранное «стайлинг» звучало уничижительно. О том, что конкуренция на автомобильном рынке столь чудовищна, что Тойота вынуждена каждые полгода выводить на рынок новую модель, наш телевизионный корреспондент в Японии рассказывал со смешанным чувством восторга и ужаса. И зрители, осведомленные, что через много лет после вазовской «копейки» появилась следующая модель, отличавшаяся, в основном, накладными молдингами, вполне разделяли эти чувства.

А издыренный ради этих молдингов кузов новой модели ржавел еще охотнее прежнего.

Стыдное

Если Вы когда-нибудь испытывали жгучий стыд за что-то, не имеющее к Вам никакого отношения, то поймете.

История эта произошла до моего появления во ВНИИТЭ. Рассказываю ее без имен, однако, хотя я знаю ее из третьих рук и в пересказе, она вполне достоверна – я сам читал хранящуюся у кого-то из коллег вырезку из газеты, послужившую ее причиной.

Как правило, критические статьи в жанре фельетона в центральных газетах определенным образом инспирировались и были частью направленной кампании. И это было мощное оружие. Тогдашний анекдот: что общего между мухой и министром? Обоих можно прибить газетой.

Однако при отсутствии «заказухи», простаивавшим без дела фельетонистам позволялась и свободная охота. Похоже, и в том случае никакой команды «Фас!» не было.

Обычно подобные фельетоны располагались в нижней части газетной полосы, на месте, которое на журналистском сленге называется подвалом. Не секрет, редакторы газет держат в резерве какие-то второстепенные материалы на случай, если подвал в очередном выпуске окажется незаполненным. Не исключено, что так оно тогда и случилось. Существенно иное – за подобным материалом привычно виделось чье-то мнение «в верхах».

Сам же фельетонист вполне мог оказаться человеком с заурядным обывательским взглядом на вещи. Предполагаю, что именно таким, достаточно случайным образом, под прицелом злобного высмеивания однажды оказалась разрабатываемая ВНИИТЭ большая дизайн-программа сантехнических изделий. Она затрагивала всю гамму устройств для бытовых нужд и общественных помещений, а также школ, больниц и прочего, но под прицел, естественно, попали не все. Автору показалось нелепым, что на государственные деньги можно «изобретать унитазы». Что и было им высмеяно самым пошлым и неумным образом.

Теперь, когда магазины сантехники рядами располагаются на самых респектабельных улицах, нам смешна глупость самого фельетониста. Однако на материал в центральной прессе в те времена полагалось реагировать. Программа была спешно закрыта, результаты большого труда были уничтожены. И уж кому было точно не до смеха, так это талантливому руководителю проекта, которому неумная статейка поломала карьеру.

Впрочем, однажды досталось и директору нашего института. Руководимый известным детским поэтом С. Михалковым сатирический киножурнал «Фитиль», который часто показывали перед киносеансами, тоже был набором подобных фельетонов.

Надо признать, они всегда давали критикуемым слово и комедийного эффекта старались достичь, контрастно, встык монтируя обличающий героев видеоряд.

Наряду с киножурналом «Новости дня» и другими, «Фитиль» месяцами предварял показы художественных фильмов в кинотеатрах. Несмотря на столь широкий прокат, финансировали их скудно, слабое техническое оснащение не позволяло делать синхронные звуковые съемки, и они, не церемонясь, озвучивали критикуемых своими силами. Зрелище нашего Юрия Борисовича Соловьева, обладателя очень характерного тенора, говорящего с экрана чужим хриплым голосом, было (как видите) незабываемым.

На столе у одного из коллег стоял маленький фарфоровый унитазик, в самый раз для куклы Барби. В нем хранились какие-то канцелярские мелочи. И это была не игрушка, а один из множества предварительных макетов. Все, что осталось от большой работы.

Приключения идей

Идеи (те самые замыслы), порой живут своей жизнью, реализуясь, умирая и возрождаясь в неожиданных формах. Теме домов-коммун 20-х годов ХХ-го века посвящены целые тома, но я вижу здесь повод сказать несколько слов не о судьбе всего замысла, а лишь одного его аспекта, что дом-коммуна это жилье без кухонь. Глупо тратить время на приготовление борща во множестве индивидуальных маленьких кастрюлек, когда его можно сварить в громадном чане сразу на тысячу человек! Это, кстати, пример дизайнерской концепции, которая оказалась ложной: обнаружилось, что есть физический предел размера того самого чана, в котором компоненты могут свариться равномерно. Хотя технически-то эту же идею можно реализовать и иначе. Однако дело совсем не в этом. Желание освободить семью от кухни оказалось нереализуемым. Обнаружилось, что питание вещь семейно-интимная и сущностная для человеческой жизни. То, что представлялось рутиной, тяжелой повинностью, от которой нужно срочно освободить, оказалось частью существенной потребности и важной составляющей жизненной самореализации. Мы же видим, насколько захватывающа тема кулинарии! Люди этим увлекаются и, имея время и желание, готовят, изобретают, даже фотографируют и делятся этим в инстаграме.

Но что интересно, ведь, с другой стороны, в каком-то смысле идея максимально освободить человека от готовки оказалась реализованной, но совершенно другими средствами. Если ныне человек не склонен уделять время приготовлению пищи, он всегда может пойти куда-то и поесть вкусно и недорого. Либо еще проще, имея на своей собственной кухне какие-то полуфабрикаты, достать их с полки или из морозилки и за пару минут привести в съедобное состояние. (Заметим, в любое время суток! Хотя ночное обжорство мы, безусловно, не одобрим).

Разве это не захватывающее приключение идей? Их реализация не идет линейно. Она может выделывать зигзаги, повороты, возвращения, путь может разветвляться.

А я в другую сторону!

Об эстетике неотделанного бетона я уже упоминал. Традиционно его всегда штукатурили, красили, облицовывали, то есть всячески декорировали. Но однажды кто-то заметил, что отпечаток деревянной опалубки на бетонной поверхности – это красиво! Значит, можно разработать такую опалубку, которая позволит вообще исключить отделочные работы. Сила дизайна!

Поискать в стороне, полностью противоположной мейнстриму, направлению, где все ищут, это очень дизайнерский ход.

Стоит ли напоминать, что ныне пластиковая тара представляет значительную долю в отходах? Сколько существует попыток найти применение использованным пластиковым бутылкам! Делали вазочки, цветочки, один умелец научился распускать их на тонкие полоски, и использовать, как веревки.

А тайваньские дизайнеры вывернули задачу буквально наизнанку: пользуясь тем, что форма сосуда для воды не принципиальна, сразу изготовили его в виде строительного элемента, подобного прозрачному кирпичику.

Такие повороты мысли всегда интересны. И примеры есть примечательные. Электрическая искра в высоковольтных контактах довольно быстро разрушает сам этот контакт. Ученые (как помнится, семейная пара), заинтересовавшиеся вопросом, какие материалы могут сопротивляться этому и перепробовав все им доступные, пришли к выводу, что никакие. Этот категорически отрицательный научный результат привел их к изобретению электроискрового станка, резавшего с помощью искр даже те твердые сплавы, какие больше ничем обработать невозможно.

Незаметный памятник

До сих пор в одном из уголков ВДНХ можно увидеть следы воплощенного в выставочном экземпляре сельского поселка будущего, где можно угадать и правление, и дом главного агронома, и общежитие молодых специалистов. (Не говоря уж о машинотракторной станции, элеваторе и скотоводческих фермах – это же первоначально была чисто сельскохозяйственная выставка). При этом Клуб долгое время так и служил Домом культуры ВДНХ, почта служила почтовым отделением ВДНХ, магазин – магазином сувениров, а медпункт – медпунктом, в прочих же располагались какие-то узкоспециальные павильоны, например загадочный «Семенной контроль».

Памятник несвершившемуся будущему.

Слегка готично

В понимании дизайна как перехода от замысла к осуществлению не находится места для строгих отграничений от конструирования, архитектуры, градостроительства и прочего.

Понятно же, я не мог не отметить, как некоторые маститые архитекторы пренебрежительно обзывают дизайном не нравящуюся им архитектуру, совершенно не подозревая при этом, сколь древнюю традицию они продолжают. Ведь Дж. Вазари, которому мы обязаны понятием «готика», вкладывал в него исключительно ругательный смысл.

Впрочем, известный историк архитектуры А. В. Иконников (тоже имевший отношение к ВНИИТЭ) любил вспоминать, как в его молодые годы, пришедшиеся на период борьбы с излишествами, слово «архитектура» тоже было почти ругательством.

С другой стороны, радостно отмечаю, что молодая поросль архитекторов спокойно произносит дизайн через запятую с архитектурой.

Изменчивая

Форма предметов неслучайна и изменчива. Взять хоть тот самый чайник, который почти моментально превратился в кувшин, став электрическим.

Простой ключ от дверного замка (с цилиндровым механизмом, его в начале прошлого века называли английским, в отличие от французского, с сувальдами). Его форма целиком зависит от материала изготовления и характеристик человеческой руки. Заметьте, стоит его попытаться сделать тоньше и меньше, как он приобретает несерьезный характер.

Да и пластиковая карточка обладает совершенно не случайными размерами, и попытки сделать ее меньше или тоньше тоже не удаются. Во всяком случае, если она остается пластиковой.

Мебель, которую вы собираетесь изготавливать из древесного ствола, распиленного всевозможными способами, проектируется совсем не так, как та, что будет изготавливаться из мебельной плиты. Соответственно, и выглядеть неизбежно будет иначе.

И вот наше ближайшее будущее – когда на все более важное место при проектировании будут выходить соображения последующей утилизации изделия. Те, что прежде мало волновали вообще. Многие при этом, возможно, настолько изменятся, что мы перестанем узнавать знакомые предметы.

И наоборот. Не так давно привычная упаковка сметаны – в виде стакана – серьезно изменила конструкцию совершенно незаметно для покупателя. Прежде стакан был изготовлен из пластика и обтянут пластиковой же пленкой-этикеткой. Теперь тот же стакан обхвачен этикеткой из тонкого картона. В чем незамеченная покупателем разница? Прочность упаковки обеспечивается картоном, более экологичным, как считается, материалом, поэтому пластиковый стакан оказалось возможным сделать еще более легким. К тому же разделение обоих материалов теперь не составляет труда (что важно в плане раздельного сбора отходов).

Думаю, в ближайшем будущем заводы будут обязываться принимать обратно на утилизацию всю свою продукцию. (А где еще, кроме автозавода можно эффективно разобрать отживший свой век автомобиль? И то же с любым изделием).

Что мне кажется особенно интересным, это сразу изменит сами предметы! Ведь в форме почти сразу отражаются любые технологические изменения или условия эксплуатации.

Можно предположить, что беспилотные авто, став массовыми, быстро изменят свою форму, поскольку будут стремиться ездить вплотную друг к другу («паровозиком»), так как это максимально экономично с точки зрения аэродинамики (так сопротивление потоку воздуха поезда всегда много меньше сопротивления, которое бы испытывало то же число отдельных вагонов). Ведь водителям предписывается держать дистанцию из соображений безопасности, у беспилотников же этой проблемы нет – их системы управления, будучи связанными, в любой ситуации обеспечат одновременное торможение.

Однажды я сам удивился эволюции своего внутреннего взгляда на автомобиль «Победа» (не в смысле оригинальности этого взгляда, дело лишь в протяженности жизненных наблюдений). Если описывать в молодежных терминах, то помню, как это было круто, потом предельно отстойно, и ныне опять круто. Но, наверное, более интересным выглядит изменение на моих глазах в течение десятилетий отношения к обладанию индивидуальным средством транспорта вообще. От полной невозможности к практической нереализуемости через обыденность владения к ныне все более безразличному отношению. В дальнейшем, по-видимому, индивидуальный автомобиль будет существовать лишь в каких-то нишах.

В свою очередь мосты (как и эстакады) можно будет делать намного менее массивными, поскольку сейчас мост должен быть рассчитан на максимально возможное количество автомобилей, которые могут оказаться на нем одновременно, а тогда можно будет просто задаться числом машин, которые могут одномоментно на нем находиться как параметром, и ограничивать его автоматически.

Даже форма рояля (инструмента, на котором играют, не вынимая его из футляра и лишь открывая крышечки) полностью определяется конструкцией – из-за разной длины струн разных регистров. Теоретически все это можно было бы запаковать в прямоугольный ящик (и тогда тенору некуда было бы элегантно облокотиться).

Но как хороша эта узнаваемая линия «крыла» рояля, а ведь она неслучайна, и в сущности, задана математически.

Как видите, трансформации дизайнерского объекта могут быть изумляющими непривычностью, а могут быть незаметными поверхностному наблюдателю, но это всегда отражение происходящего в жизни. Кому до появления гибких пластмасс могло прийти в голову, что затычка и горлышко флакона могут изготовляться, как единая деталь? Это не технологическая, это ментальная революция!

Еще недавно технологии очень ограничивали дизайнерскую фантазию. Но в эпоху 3D принтеров, когда нечто, правильно «нарисованное» на компьютере, может быть сразу изготовлено (или, по меньшей мере, смоделировано) автоматически, во многом теряет актуальность старая мудрость: «Нарисовать-то все можно, а ты попробуй сделай!».

Дизайн многоликий

Не пугайтесь, но политтехнологи тоже дизайнеры – нужный образ кандидата проектируется по совершенно тем же принципам и с применением тех же подходов. Сначала вы создаете представление об избирателе, некую его модель, которую складываете из имеющихся социологических данных, точнее, из того, как вы их интерпретируете. И уже к ней пристраиваете образ кандидата, который должен тому избирателю понравиться. Что, конечно, не страхует от ошибок и в первом, и во втором, не говоря уж о том, что сам кандидат никаким боком может созданному образу не соответствовать. (На том рассуждения и остановим).

А умелый диссертант намеренно оставит в своем докладе логические лакуны, которые вызовут у оппонентов вопросы, и заранее заготовит ответы на них. Таким образом, он может понадеяться, что на неожиданные вопросы уже не хватит времени. В определенном смысле такой подход – тоже дизайн. Он же спроектировал (срежиссировал) это действо.

А иногда дизайн бывает подобен джазу. Берешь какой-то мотив. Конструктивный, декоративный, графический… И разыгрываешь его, проводя по всем элементам. Так и возникает ансамбль изделий (гарнитур, комплект, сервиз, серия).

И, между прочим, простая и вполне дизайнерская идея приделать к седлу стремена в свое время произвела переворот в военном деле.

Дела минувших дней

Советскую действительность многие люди (рука пишет «молодые», а по факту уже и не очень юные) воспринимают подобием Золотого века, где все было дешево, а остальное бесплатно. Это происходит потому, что они на прошлое смотрят, дополняя эту картину тем, что им представляется само собой разумеющимся. Что выйдя погулять в центр города, можно в любой момент зайти в кафе, перекусить, поболтать за чашечкой кофе с приятелем, зайти в магазин, выбрать нужную тебе вещь. (А это было не так, не говоря уж о вещах гораздо более существенных).

В докомпьютерные времена всяческие спецэффекты в кино назывались комбинированными съемками. К примеру, если нужно было снять проезд кавалькады рыцарей к виднеющемуся вдали замку, то замок тот (не отягощая бюджет фильма) рисовался на стекле, установленном перед камерой, и при съемке изображения совмещались. Вот этот взгляд на былую действительность, когда фрагменты прошлого совмещаются с нынешними реалиями как само собой разумеющимися, мне напоминает такие съемки.

Но если еще один рассказ о бытовании рядового дизайна в СССР вам покажется скучным, вполне можете его пропустить.

Мы уже говорили о том, что долгое время радиоприборы стилизовались под мебель, и даже позже многие радиоприборы, подобно уже упоминавшемуся популярному громкоговорителю Маяк (подобные проводные «радиоточки» частенько вещали в квартире с утра и до вечера), сохраняли на пластмассовом корпусе атавизмы в виде деревянных «щёчек».

Оговорюсь, я ничего не знаю об этом конкретном заводе, речь о том, как это было устроено в принципе. (Считайте это неким обобщением).

Те две дощечки по бокам были лишь атавизмом. Изначально, в прошлом, это были полноценные деревянные корпуса радиоприемников. Поэтому завод, производящий радиотехнику, вынужден был заводить собственное небольшое мебельное производство. Но прогресс позволил аппаратуре уменьшиться, пластические массы перестали быть дорогой экзотикой, и теперь-то куда проще заказать несколько тысяч ровных дощечек на мебельной фабрике. Современному читателю так и покажется, ведь за такой золотой заказ любое специализированное предприятие будет просто драться! Но не все так просто. Кооперация между предприятиями постоянно и безуспешно насаждалась сверху (ее выгоды легко просчитываются), и от нее отчаянно отпихивались снизу. И понятно, ведь за срыв плана по выпуску тумбочек (или любой другой профильной продукции) мебельный директор мог лишиться и партбилета, и должности, а за недопоставку каких-то дощечек так называемым «смежникам», его лишь немного пожурят. В результате любая кооперация ставила предприятие в положение заложника собственных контрагентов.

Я тут привел пример, когда предприятия принадлежат разным ведомствам, но примерно то же, пусть с меньшим трагизмом, обстояло и внутри ведомств. Поскольку, надо сказать, общие для ведомства интересы экономически вообще не сильно ощущались.

Но время идет, и дизайнеры (сторонние или заводские) все настойчивее заявляют, что прежняя модель устарела, корпус устройства нужно делать целиком из пластмассы – выйдет дешевле, современнее, лучше. (Мне, надеюсь, не надо объяснять, что цех литья пластмасс уж точно на радиозаводе придется заводить собственный? Никакого аутсорсинга!).

Представляете с какой радостью это выслушивают руководители? За ними на пятилетку закреплены фонды на дефицитную древесно-стружечную плиту и шпон красного дерева, у них цех деревообработки с оборудованием, штатным расписанием и фондом зарплаты! Нужен им такой дизайн?

Теперь понятно, почему дизайнеры (да и дизайн) постоянно существовали на грани вымирания?

Существовали препятствия и вовсе невидимые, весьма далекие от декларативного «Все во имя человека, все на благо человека!».

Мы ныне свидетели быстрого распространения миниатюрных и мощных магнитов в быту, вплоть до застежек дамских сумочек. Вопреки изречению, что в СССР все секрет и ничто не тайна, существованием Военно-промышленной комиссии мало кто интересовался (видимо, по той причине, что никто не догадывался, что наличие органа, никак не предусмотренного в системе власти, может отражаться на их обыденной жизни). Но одним из ее решений был полный запрет на использование кобальта (и еще каких-то редкоземельных элементов) в товарах народного потребления, то есть все должно было идти на военные нужды. А это именно то, что необходимо для производства сверхмощных магнитов. И это стало причиной, по которой оказывались невероятно тяжелыми и низкоэффективными все магниты двигателей и громкоговорителей бытовой техники, что в первую очередь препятствовало и ее миниатюризации, и конкурентоспособности (даже на внутреннем рынке).

Ловушка

Решусь высказаться в том ключе, что дизайнерская деятельность в СССР имела в определенном смысле характер соблазна для заинтересовавшихся ею. Вполне соответствуя официально декларируемым целям общедоступности благ, а, следовательно, рационализации, экономии и эффективности, она противоречила существующим реалиям, не умещалась в них.

И даже больше. Дизайнерская деятельность, если ее понимать не как стремление к затейливости и эпатажу, а, наоборот, как тяготение к разумному и эффективному, представляла своего рода ловушку. В условиях дефицита, вечной нехватки всего, ты видишь, что средствами дизайна можно создать нечто простое, удобное, экономное, доступное, и дух захватывало от этих ее волшебных возможностей. Вот оно где-то рядом, еще немного… Местами это напоминало сон, когда нечто находится буквально перед носом, но ты не можешь дотянуться.

В реальности же дизайнер оказывался перед системой, у которой были свои правила, цели и задачи, очень далекие от декларируемых. Тем более, что внутренняя логика работы системы не всегда была очевидной.

И список талантливых дизайнеров, ушедших из профессии в смежные области, велик.

А уж дизайнерам в автопроме (которые к нам, простым промышленным дизайнерам относились свысока из-за несравнимо лучшего оснащения и условий работы), которым мы, при том безусловном признании их важности и массовому интересу к их деятельности, могли бы позавидовать, на деле можно было только посочувствовать – годами разрабатывать перспективные модели, чтобы потом увидеть утвержденным решение выпустить в качестве новой модели прежнюю, чуть-чуть ее «окультурив», то есть приукрасив в соответствии с пожеланиями начальства.

Так что их положение, возможно, было даже более драматичным.

Хотя, замечу в сторону, и по сей день техзадание дизайнеру часто представляет собой скрытое выражение настоятельной просьбы заказчика ничего всерьез не менять, как бы пафосно и завуалировано это ни формулировалось.

Поворчу

Подобно тому, как человек-невидимка обнаруживал свое присутствие, будучи забрызганным грязью, многое в дизайне легче проиллюстрировать отрицательными примерами.

Все эти «приключения дизайна в СССР» и своеобразные обстоятельства его бытования я не стал бы описывать с одной лишь целью ностальгически вспомнить молодость.

Настаиваю: это не нужно воспринимать, как описание исторических курьезов. То, что многие наработки советского дизайна не используются, это беда нынешнего дизайна. И неизбежно придется спустя десятилетия проходить те же пути заново. Нужен пример?

Новейшая навигация в московском метро демонстрирует отсутствие у проектировщиков минимальных навыков техник системного анализа (давно и широко применяемых в дизайне). Я вхожу в метро на станции Павелецкая, где изредка приходится бывать вот уже много десятилетий. Оказываясь перед двумя эскалаторами, я никогда не испытывал никаких затруднений – достаточно было глазом выхватить любую станцию на любом указателе, чтобы понять, куда мне шагнуть. Но тут я остановился в изумлении. Привычные таблички-указатели были пусты, на них лишь значилось: линия 2 и линия 5. И в хорошо знакомом мне месте я останавливаюсь в замешательстве, и, лишь включив эрудицию, разгадываю этот ребус, сообразив, что кольцевая никак не могла быть одной из первых линий, а радиальная вполне могла оказаться второй. Можете вообразить, каких эпитетов удостоились от меня новаторы транспортной навигации!

Налицо прогресс или деградация? А привлечены к этой работе, насколько понимаю, отнюдь не школьники младших классов.

Выходит, что задачи, которые легко решались дизайнерами прошлого века не по силам нынешним?

На лету, без опросов и исследований (в режиме блиц), могу дать мастер-класс типологизации пассажиропотока станции метро: даже с учетом того, что расположена станция вблизи вокзала, доля людей, нуждающихся в предварительном изучении схемы метрополитена, исчезающе мала. Подавляющее большинство пассажиров не нуждается ни в каких указателях, поскольку ездит по этому маршруту ежедневно или довольно часто. Остается заметный процент тех, кто оказывается здесь, как я, периодически, кому маршрут знаком, и требуется лишь небольшая подсказка. Вот отчего-то этим контингентом горе-навигаторы пожертвовали в пользу не ориентирующихся в метро приезжих. Предположить даже доли процента тех, кто вынужден будет воспользоваться схемой и только так определится с номером нужной линии, будет преувеличением даже на привокзальной станции метро. На прочих картина будет еще радикальнее. Я готов понять, что разработчик был полон заботы именно о последней категории пассажиров (которые, безусловно, нуждаются в информационном окормлении), однако, что заставило его забыть об интересах куда более многочисленной второй?

Выходит, что отечественная школа дизайна имеет и методы, и опыт решения сложных задач (в частности, типологизации потребителей, то есть тех, для кого мы работаем), а практики (коли не справляются с элементарными) ими не владеют?

Да и кое-какие дизайн-атавизмы вылезают.

Недавно приобрел отечественный телефонный аппарат (прежде не приходилось добавлять: проводной, стационарный. Так же как слово МОНО стало нужным лишь с появлением СТЕРЕО). Не из крайнего патриотизма, а в рассуждении, что он будет наилучшим образом приспособлен к работе в наших сетях. Разработан вполне профессионально, на мой вкус, излишне претенциозно, но попади он ко мне на экспертизу, не нашел бы к чему придраться. Разочарование мое было в другом: функционально он был намного неудобнее и заметно архаичнее моего прежнего, что был лет на 8 старше. Повертев в руках, обнаружил гордый значок: «Дизайн студии А. Лебедева».

Живы, живы традиции. Дизайнера подпустили только «одежку» спроектировать.

Анти

А еще придется признать: часто то, что воспринимается антидизайном, это тоже дизайн (в значении замысла). Так на известном сайте бесплатных объявлений для пользователей устроен целый лабиринт, единственное назначение которого – чтобы зазевавшийся посетитель воспользовался платными сервисами. В то время как путь к сервисам бесплатным представлен самым неприметным образом.

Столь же очевиден умысел печатать наиболее важное в финансовых договорах самым мелким шрифтом.

В каком-то (сильно ироничном) смысле дизайнерами можно назвать и работников собеса близ Самотеки, которые в свое время сделали так, чтоб им выделили помещение на третьем этаже здания без лифта. Они прекрасно выстроили сценарий, понимая: чем тяжелее будет пенсионерам до них добраться, тем меньше будет работы.

А разве не дизайнеры те проектировщики, что закладывают в конструкцию элементы, приводящие к преждевременному выходу устройства из строя?

Как-то зашла речь о нацистских автомобилях-душегубках. Устройство их было простое: поворотом рычага выхлопные газы автомобиля направляются в закрытый кузов, умерщвляя заключенных в нем. Я отметил, что это талантливое дизайнерское решение. И пояснил шокированным моими словами коллегам-инженерам, что ничто не мешает технически блестящему решению быть предельно бесчеловечным. Скажу больше, найдем ли мы какое-нибудь открытие в истории человечества, которое не было бы тотчас использовано в самых бесчеловечных целях? Но тут мы входим в сферу размышлений о социальной ответственности профессионала. И, в отличие от многих профессий, где она очевидна, в дизайне об этом стали задумываться не так давно.

Хотя кроме дизайна и антидизайна есть еще и скудоумие. Что, к примеру, заставляет Почту России упорно требовать, чтобы мы отправителя и адресата указывали в родительном падеже? В каких-то случаях это просто, но в многонациональной стране, да в эпоху ширящихся международных связей, задача часто становится головоломной. Но можно ли найти в этом какой-то смысл?

Ну, и крик души: ставшее интернет-мемом уничижительное выражение «девочки-дизайнеры» меня приводит в отчаяние! А чуть ли не ежедневным поводом тому становится очередной позорный ляп, вроде того, когда на плакате ко Дню Победы по невежеству и небрежности размещено изображение фашистского крейсера.

А что там в интернете?

Да, а что у нас на виртуальных просторах? Не сомневаюсь, мы пока пребываем в эпохе «сырого» интернета. Я бы этот период назвал доконвенциональным, имея в виду, что мы с очевидностью не доросли даже до простейших договоренностей, в духе «Золотого теленка». Ныне у нас что-то вроде стадии освоения Дикого Запада, когда не существует ни правил, ни границ, когда каждый себе закон, и каждый чувствует себя первооткрывателем. Поэтому в веб-дизайне происходит нечто, немыслимое в других областях.

Торжествует принцип «кто во что горазд». Когда можно делать вещи, которые потом будут считаться неприличными. К примеру, как вам такое «улучшение»? Если прежде для выделения нужного письма в почтовом сервисе нужно было нажимать на квадратик рядом с аватаркой, то теперь прямо на аватарку, то есть, получается, на лицо. (Я уж не говорю о полной бессмысленности такого апгрейда).

В одном почтовом сервисе из тех, которыми я пользуюсь, желая ответить на письмо, я должен кликнуть крайнюю слева кнопку в ряду функций, в то время как в другом сервисе на этом месте «удалить». (Смысла спорить, какой вариант правильнее, я не вижу, но чисто психологически интересно, создатель более молодого сервиса просто не полюбопытствовал, как это сделано у коллег, или он намеренно?). Но в итоге я постоянно удаляю письмо, на которое хочу ответить.

Претендующая на энциклопедичность статья о каком-то предмете, обнаруживаемая в верхних строчках поиска, при внимательном рассмотрении оказывается информационно пустой и очевидным образом наскоро слепленной кем-то за полчаса на основе почерпнутых из того же интернета познаний, однако умело снабженная (уж не знаю, самим копирайтером или принимающим редактором) некими свойствами, позволяющими пробиться в топы (поскольку здесь оказывается важным не содержание, а соответствие определенным формальным требованиям). И среди десятков подобных, статья намного более серьезная не имеет шансов пробиться даже в первую сотню по рейтингу.

А на видео в YouTube «эксперт», под веселую музыку радостно делящийся умением разобрать и починить прибор, только позавчера (и это заметно) впервые взял отвертку в руки. Настоящий же мастер в это время молча делает свою работу.

И особенно бросается в глаза, что пользователь волнует веб-дизайнера в последнюю очередь. Превалируют какие-то другие соображения. Постоянно ощущаю, что надо мной производят какие-то эксперименты, в которых я отнюдь не доброволец. (Порой это выглядит как полное неумение, даже какое-то детское, посмотреть со стороны пользователя).

И это все тот же разговор о ценностях. (Отметим, что разговор о них возникает в самых неожиданных местах). На совершенно разных сайтах разные разработчики мне с очевидностью демонстрируют, что мои рабочие навыки – закрепившиеся уже на уровне рефлексов, когда многие операции производятся машинально – находятся вне поля зрения как самих авторов «улучшений», так и их заказчиков, а обновление воспринимается ценностью самоочевидной и абсолютной.

И эта тема не столь легковесна, как может показаться. Интересно по этому поводу высказываются психологи: при всем стремлении успевать за переменами, для внутренней психологической устойчивости нам необходимо сохранять баланс, то есть стремиться беречь островки неизменного, привычного. Однако если ценность новизны не подвергается сомнению, то ценности чего-то постоянного, устойчивого таковыми ощущаются не всегда.

(Даже бытовая жизнь последних десятилетий не дает нам опоры в виде островков постоянства, поскольку очень контрастирует с прежней, когда булочная на углу существовала и тогда, когда я ее вывеску читал по слогам, и когда посылал туда вполне взрослого сына. Ныне мне не всегда удается два раза постричься у одного мастера, и не только потому, что они часто меняются – в следующий раз я просто не обнаруживаю на этом месте парикмахерской).

Но вернемся к веб-дизайнерам (отметив немелочность моих к ним претензий). Ведь мы ежедневно и не задумываясь, делаем какие-то рутинные, иногда довольно сложные последовательности действий и точно так же, не задумываясь, находим нужные данные в привычных местах страницы. Отчего эти экономные и полезные привычки некому защитить? Не странно ли, что пользователей своей продукции автор обновлений вообще не имеет в виду?

Видимо, нет, и его работа адресована совсем другим людям. Я представляю, система работает, делаются какие-то мелкие усовершенствования, и у него появляется мысль, что если так пойдет и далее, возникнет вопрос: а зачем он тут нужен? И он начинает лихорадочный поиск возможностей для изменений ради изменений, то самое переставление крестика удаления из одного угла в другой и прочее.

Часто можно услышать: работа хороша тем, что ее не видно. К примеру, умение так заштопать прореху, что ее и внимательный взгляд не увидит. Или мастерски заделать скол на старинной вазе. Но вот проблема: всегда ли тебе будут платить за нечто невидимое? И тут уж недалеко до того явления, что я бы назвал: дизайн, высосанный из пальца.

Я вот думал, ставить ли тут дизайн в кавычки? Решил, что не надо. Ведь это тоже спроектированная ситуация: «Я работал! Я нужен! Цените меня! Платите мне!»

Блестящий «Я-дизайн»!

Можем представить другой вариант, что сайт был сделан некоторое время назад, и теперь приходит такой вальяжный «дизайнер», говоря: «Ну, кто сейчас пользуется таким интерфейсом? Я вам сделаю новый, современный. Переделаем синий фон на нежно-розовый; то, что было справа, поместим снизу, но в красивой рамке. А здесь у нас все очень живенько пойдет волнами».

(Хотя, по идее, современная техника должна воспринимать команды с любого интерфейса, в том числе индивидуального. То есть диктовать вид интерфейса, это вообще не дело веб-дизайнера. Он может лишь предложить варианты).

Однако «обновители» бывают обуреваемы и более безумными идеями! Когда тот самый крестик, нужный для выхода из режима просмотра фото, становится видимым, только если его нашаришь на черном фоне курсором!

А то еще лучше, тот же пресловутый крестик при попытке поймать его курсором начинает мигать и дергаться. Вот радость-то!

Или вот это, обнаруженное уже не на одном сайте: кликаешь на плюсик на фото – он же со всей определенностью дает надежду увидеть увеличенное изображение – и картинка, торжественно, на черном фоне во весь экран, появляется… в размере несколько меньшем!

Помните, речь шла о невидимом дизайне? Здесь, напротив, имеем видимость дизайна!

Так я нашел ответ на мучивший меня вопрос, почему веб-страницы после обновления дизайна становятся хуже и неудобнее. А целью и не было их улучшение.

Я даже вывел Основной закон интернетовских реноваций – это Закон Утроения Кликов, согласно которому каждое действие, требовавшее в предыдущей версии одного клика, в последующей потребует трех.

Можно понять, когда какая-то важная для пользователя функция не реализована по каким-то причинам (пусть даже субъективным). Но когда она реализована, но никак не явлена, и наличие ее выясняется лишь случайно, при обращении в техподдержку – у меня к разработчикам возникают серьезные вопросы. (Особенно, если учесть, что это интернет-портал под крылом серьезного почтового сервиса, а не какой-то простенький сайт, слепленный парой друзей-школьников на переменке).

Вчерашние решения завтрашних проблем

Думаю, тут самое время, слегка поддавшись желанию побрюзжать, попробовать показать, что многие подходы и решения, найденные дизайнерами советского периода, не стоит воспринимать, как нечто ископаемое и относящееся исключительно к прошлому. Многое, не нашедшее применения в одних условиях, часто оказывается востребованным в других. (Так Татлин еще в 20-х годах прошлого века изобрел куртку с отстегивающейся меховой подстежкой. Сейчас такое решение широко распространено. При том, что суть идеи Татлина была несколько иной: меховая подстежка могла служить годами, а более дешевый верх мог неоднократно сменяться по мере износа).

Конечно, попытки рационализировать ассортимент, предпринимаемые в эпоху дефицита и прочих ограничений, в нынешнее время избыточного предложения потребительских товаров можно, конечно, рассматривать как наивные. Однако в последнее время рыночные экономики все чаще сталкиваются с задачами, которые невозможно решать рыночными средствами. Поэтому решения, найденные в условиях нерыночных, вполне могут оказаться актуальными. И меня не оставляет надежда, что эти наработки будут еще востребованы. Останутся полезны и даже послужат столь же живым творческим источником, каким до сих пор служит наследие отечественных авангардистов и конструктивистов 20-х годов.

Замечу, что дизайн-программа «Электромера», предложенная ВНИИТЭ в конце 70-х (разработка широкой гаммы электроизмерительных приборов, унифицирующей и рационализирующей их в масштабе целой отрасли), оказалась убедительной даже для советской производственно-бюрократической машины.

Некогда, еще в 70-х, я делал небольшую исследовательскую работу, где понятия ДИЗАЙН и УНИФИКАЦИЯ рассматривались в их взаимосвязи. Тогда в этом сопоставлении виделась парадоксальность. Я внимателен к этой теме до сих пор, и, несомненно, изменения разительны. Но и до сих пор в понимании многих дизайн и унификация есть «вещи несовместные», что совсем не так. Нас уже не удивляет, что электронные компоненты, произведенные в весьма удаленных друг от друга местах, легко, подобно детскому конструктору, собираются в компьютер, вдобавок соответствуя при этом вашим индивидуальным требованиям. Мы привычно подключаем одно устройство к другому, и какие-то несоответствия удивляют и раздражают.

Но вот недавно близкое знакомство с довольно простыми и очень распространенными бытовыми устройствами одарило меня последовательно двумя удивительными открытиями. Речь пойдет о так называемых блендерах, которые представляют собой набор из приводного блока с электродвигателем, к которому могут быть подсоединены различные по функции устройства, предназначенные для смешивания, измельчения продуктов, взбивания, перемалывания и пр. Число таких насадок может достигать полудюжины, хотя в простейшем случае может быть достаточно и одной. То есть реализована весьма рациональная идея – не нужно приобретать и хранить большое число бытовых приборов, каждый из которых снабжен собственным электромотором, а обойтись одним, приобретая на свой выбор тот комплект, который наилучшим образом соответствует потребностям и по мере необходимости выполняющим разные функции.

И тут обнаружилось, что очень похожие, и конструктивно однотипные устройства, принципиально несовместимы друг с другом. Особенно бросалось в глаза, что это относится к разным моделям одной и той же фирмы. Иногда в одинаковых функционально и по виду устройствах одной фирмы обнаруживались специально сделанные выступы, единственное назначение которых – препятствовать их взаимозаменяемости!

Это открытие меня не сильно удивило. Маркетинговые уловки, заставляющие пользователей в случае поломки какого-то элемента приобретать новый набор, а прежний выбрасывать, явление печальное. Насколько оно неизбежно? Особенно в свете повышения внимания к проблеме отходов и выбросов.

Это явление того же порядка, что и запланированный преждевременный выход изделий из строя. Последнее окружено мифами и слухами, что понятно. Производители от комментариев уклоняются, и имеют эту возможность, поскольку такие случаи выявить тем труднее, чем более сложным является само изделие. Поэтому определить, что в этих подозрениях правда, а что фантазии, непросто.

Или такой пример. Струйный принтер ведущей компании-изготовителя дает качественный результат только на бумаге, производимой той же фирмой. И добиться подобного даже на лучшем образце бумаги другого производителя нам не удастся при любых настройках параметров печати. Можно только вообразить, сколь тонкие технологические решения понадобились для достижения такого результата.

Однако, второе открытие, которое я сделал, удивило меня куда больше. И именно своим контрастом с первым, поскольку при более глубоком изучении (попросту говоря, разборке) выяснилось, что сложные внутренние элементы механических передач были унифицированы и даже полностью взаимозаменяемы у совершенно разных производителей! И, скорее всего, производятся на одних и тех же заводах.

Возможно, со многими изделиями, и не только бытовыми, дело тоже обстоит примерно так, но здесь парадоксальность положения особенно ярко высветила проблему.

По простой бытовой логике можно было ожидать, что, наоборот, однотипные элементы (уж одного и того же производителя!) будут совместимы, а конструкция внутренних устройств у разных фирм – оригинальной.

Когда сталкиваешься с явлением, противоречащим ожидаемой логике, понимаешь, что за этим стоит какая-то иная логика. Очевидно, что расчетливо экономя на конструкторских работах и технологической отработке сложных конструкций, производитель расточителен в другом.

И тут мы можем озаботиться не только карманом потребителя. Очевидно, здесь маркетинговая политика ведет к такой расточительности по отношению к ресурсам, которую мы уже позволить не можем. Но все меняется. И то, что вчера было милыми маркетинговыми уловками, завтра… Да что там! Уже сегодня воспринимается экологическим преступлением.

Идея необходимости создания каких-то механизмов стимулирования производителей в этом направлении витает в воздухе, но реализуются они с большим трудом. Однако вспомним, еще несколько лет назад мы были вынуждены использовать огромное число адаптеров и зарядных устройств от мобильной техники. Совершенно однотипные по функции и конструкции, они были несовместимы между собой даже для устройств одной фирмы. Приборчики эти часто портятся, теряются, забываются в отелях, поэтому в доме они накапливались по десятку, а в продаже имелось много больше сотни типов – фактически на это работала целая подотрасль индустрии. Однако, стоило Еврокомиссии издать распоряжение о допуске на внутренний рынок только изделий с унифицированным разъемом питания, как проблема была решена как по волшебству. Производители (заметим, отнюдь не европейские!) послушно и в короткие сроки решили эту проблему.

Отметим тут важное: то, что прежде было исключительно делом отношений производителя и потребителя, с обострением тревоги по поводу ситуации с ресурсами, избыточными выбросами, борьбой за минимизацию отходов настоятельно требует появления каких-то новых решений.

Что может придать нам некоторый оптимизм? Заметно, что потребитель становится все более ответственным, экологически озабоченным. Следовательно, есть надежда, что и фирмы-производители, уловив этот тренд, будут стремиться получить соответствующий имидж, начиная ощущать в этом фактор конкурентоспособности.

Ну и наконец…

Грандиозный по замыслу проект «Дизайн в СССР», дитя невероятного драйва ранних 60-х, имел результаты, которые можно оценивать по-разному. Внутри этого проекта, в условиях, выглядящих ныне экзотическими, исследователи и практики порой заходили на никем нехоженые тропки. И кто знает…

Занимавшийся во ВНИИТЭ методологией дизайна (и, между прочим, одновременно крупнейший отечественный теоретик джаза) Леонид Борисович Переверзев как-то сказал (иронично, безо всякого пессимизма, и, тем более, надрыва): «К сожалению то, что мы делаем, никому не нужно. Но работать надо так, чтобы те, кто, подобно археологам, когда-нибудь на это наткнутся, сказали: о, да эти ребята кое-что умели!»

А мне хотелось показать, что дизайн, это не яркая чужестранная игрушка, а способ повышения качества жизни в самом широком смысле. Мысль, которую высказывают апологеты рекламы, дескать та повышает качество жизни, расширяя поле желаний, кажется мне куда менее убедительной. Дизайн бывает расточительным, но это вовсе не имманентно присущая ему черта. Все чаще он становится экономным, рациональным и экологичным, вовсе не теряя при этом своего обаяния.

Собрать вместе свои разрозненные записи меня заставила одна мысль. Любому человеку приходится самоутверждаться, доказывать себя в профессии. Но, к примеру, ни врачу, ни учителю, ни инженеру не приходится доказывать важность его профессии. Вот тут дизайнеру сложнее – на нем почти всегда груз своего рода двойного самоутверждения. Не унывайте, коллеги!

Когда на вопрос о профессии я отвечаю «дизайнер», то следующий вопрос обычно такой: «а дизайнер чего?» И совершенно искренний ответ «дизайнер всего» получится невежливым и даже каким-то глупым. Однако если от него не уклоняться, придется прочитать небольшую лекцию. А то и написать книжку…