Read the book: «Веслом по разным местам»

«Мадам, а вас никогда не били веслом по…»

Из старого дурацкого анекдота

Краткое предисловие

Я написал это пять лет назад – тогда наш мир был другим. Например, тогда Северский Донец представлялся мирной спокойной речкой. Это теперь он стал линией разделения… Но менять я ничего не стал: роман есть роман, начнешь переделывать – не остановишься, и не факт, что получится лучше, чем было. Герои в нем такие, какими родились, со всеми своими хорошими и не очень чертами.

Да, никакой реки Склочь в Украине нет, это вымысел, как и другие географические названия в тексте. Вот байдарки «Таймень» в самом деле существуют, и автору немало довелось на них походить. Словом, многие технические подробности в тексте достоверны. Но, конечно, не все – иначе это была бы документальная книга, а не фантастика. Впрочем, я уже сам сомневаюсь, что там правда, а что вымысел.

А. Данковский

Папенькин сынок

Едва я поднес трубку к уху, как из динамика ухнуло:

– Ромк, есть дело!

Ну вот, так всегда. В этом весь Витька – ни тебе «здрасьте», ни «как дела», ни даже традиционного «а можешь сейчас говорить?». А уж его манера представляться, вернее, не представляться… Вдруг у меня его номер не определяется?

– У кого? – невинно поинтересовался я.

– Что «у кого»?

Кажется, мне удалось сбить его с толку. Уже хлеб.

– У кого есть дело? – приятно все-таки иногда прикинуться идиотом, чем я и занимаюсь с большим удовольствием.

– Ну, у меня.

– Так это не новость.

– Чего не новость?

– Для меня не новость, что у тебя есть дело, – теперь я говорил противно-вежливым тоном, как препод, в пятый раз объясняющий тупому студиозусу закон Ома для участка цепи. – Ты ж у нас бизнесмен. А «бизнес» в переводе с так и не выученного тобой английского языка – «дело». Если у тебя до сих пор есть бизнес, стало быть, и дело есть. Значит, ты не прогорел. Мои поздравления. Я рад за тебя – по крайней мере, в этот исторический период.

– Да ну тя в баню.

– Спасибо, я там недавно был. Очень полезная процедура, зря не ходишь. Могу порекомендовать, куда именно.

– Короче, заходи, есть разговор и кое-что к разговору.

– Вот это другое дело. И другой бизнес.

Витька чем хорош? Его больше чем на пару минут не собьешь. И ежели ему чего от кого-нибудь надо, он не слезет. Тем же он и плох.

Ладно, работы все равно нету, а Витькин, с позволения сказать, офис от моего места приложения усилий лежит всего в паре остановок на древнем троллейбусе или более современной, хотя и более дорогой маршрутке.

Я глянул в окно. Солнышко сияет, лужи подсыхают, птички исступленно завывают. Можно прогулять часть рабочего дня и прогуляться, причем пешочком. Ибо слушать птичек приятнее, чем дребезг старых троллейбусных костей.

– Шеф, я выскочу на полчаса, – крикнул я, проходя мимо приоткрытой двери начальничьего кабинета.

– Знаю я твои полчаса, – беззлобно ответствовал шеф. – Ладно, иди уж.

А чего ему? Сам сидит, бездельем мается. Даже дураков по экрану гонять перестал – наигрался за две недели. А если вдруг (ну, случаются же чудеса) появится срочный заказ и нужно будет, задрав штаны, бежать к очередному клиенту и объяснять ему, как пользоваться нашей немудрящей софтиной, то всегда можно будет затянуть на моем горлышке тугую петлю вездесущей мобильной связи.

И я пошел, наслаждаясь пейзажем и стараясь не думать о том, что подобное безделье на рабочем месте сулит пустоту в кошельке. Хотя червячок и сосал потихоньку внутренности.

* * *

– Привет, Ромка!

На меня уставились хитрющие глаза поверх щегольской черной бородищи, буйной, но ухоженной, из-под краешков которой выглядывали румяные, просто-таки пышущие здоровьем Витькины щеки.

– И тебе здравствовать, пан украинец во втором поколении.

– Сам такой.

Обменялись рукопожатием.

Мы знакомы уже лет, наверное, тридцать. Еще наши родители дружили в глубоко советские времена. И Витькин папа в своем кругу интелей-вольнодумцев хвастался совершенно невероятным паспортом, полученным уж совсем неведомо какими правдами и неправдами. Для тех, кто помоложе, напомню – в советском «серпастом и молоткастом» присутствовала пресловутая пятая графа: «национальность». Так вот, в документе фигурировало «Сергей Исаакович Розенкнопп, украинец». Что служило основанием для невероятного количества баек и шуток. Розенкнопп-старший был личностью незаурядной, чрезвычайно языкастой и склонной шокировать окружающих интеллигентов (что, возможно, и уберегло его от обидного прозвища «Кнопка»). Мог выдать, например, за именинным столом:

– Ну, беру я это говно…

– Сережа… – укоризненно прерывала его какая-нибудь дама бальзаковского возраста, вся такая интеллигентная и утонченная, что спасу нет.

– Пардон, мадам, беру я эти фекальные массы…

Витька уродился в папашу – такой же неуемный, безбашенный и говорливый. А как бороду отпустил – стал ну просто копией предка, так что мне приходилось следить за собой, чтоб не назвать его «дядей Сережей». Детские воспоминания – они такие, привязчивые и прилипчивые.

Молодость Сергея Исааковича прошла «под солнцем сталинской конституции», так что большинство своих талантов он расточал на капустники, турпоходы, изготовление домашних напитков из ворованного медицинского спирта и честно добытых апельсиновых корочек, на переделку радиоприемников, чтоб ловили «голоса», и на прочую сравнительно безвредную самодеятельность. И хотя он считался вольнодумцем, в никаких серьезных диссидентских делах не участвовал. Разве что анекдоты травил про «дорогого Леонида Ильича». Впрочем, про Абрама и Сару тоже травил. И про Василий Иваныча и Петьку. Но за это тогда уже не сажали.

Виктору Сергеевичу повезло больше – Союз распался, когда ему было около двадцати, и он со всем пылом молодости и национальной горячностью кинулся осваивать свободную экономику и дикий рынок. Торговал всем подряд, от турецких трусов до французского медицинского оборудования сомнительной современности. Мотался то в Польшу, то в Израиль, то в Штаты. Прогорал бессчетное количество раз. Чудом избежал тюрьмы. Причем, нимало не стесняясь, рассказывал об этом всем желающим, неизменно добавляя, что всякое чудо должно быть хорошо оплачено. Промотал родительскую квартирку в сталинском доме, чем едва не довел стариков до инфаркта (они, дабы сыночке было удобнее, к тому времени переселились в малогабаритную хрущевку – и тут такой реприманд). Влез в долевое участие в строительстве шикарной новостройки, хотя компания ее возводила более чем мутная – и сумел-таки получить там две квартиры, в одну из которых перевез предков, а в другую вселился сам. Следующий проект той же компании стал всенародно известен, ибо она благополучно кинула дольщиков – но Витька-то в число пострадавших не попал! В промежутках между этими перипетиями он успел жениться, развестись, снова жениться и снова развестись – и не растерять оптимизма.

Теперь нам с ним под сорок. «Почти восемьдесят на двоих», как пошутил, кажется, я (он уверяет, что он) на какой-то вечеринке. Пора бы остепениться. А его время от времени швыряет в очередные авантюры. Так что его «есть дело» меня вовсе не радует. Пугает, скорее. Я к нему зашел, зная, что плохого коньяка Витька не пьет. Либо хороший, либо, ввиду отсутствия такового, приличную водочку. Но, вот если он попросит взаймы «немного, тысяч десять зелени» – пошлю подальше, не взирая на количество звездочек на этикетке. Ибо Витя мне до сих пор «торчит»… Не будем уточнять, сколько именно.

Правда, пару раз не без его участия мне удавалось заработать вполне достойные деньги – так что я о том долге помалкиваю. Но он же меня пару раз подписал на «шабашки», после которых приходилось уносить ноги и отсиживаться на тестевой даче по три месяца, отключив мобильный и претворяясь глухонемым таджиком. Так что фиг его знает, что будет, если подвести «итого» под финансовой составляющей наших отношений.

– Коньяк будешь?

– А то!

Что-то он сегодня непривычно тих. Обычно после такого обмена репликами Витя выдавал что-нибудь из папиного репертуара. «Из полей доносится «Налей»», например. Или ««Всегда готов», закричали пьяные пионеры, увидев бутылку в руках вожатого». Издавать эти вопли обычай предписывал диким басом, зычно и с хохотом, чтоб на всем этаже завидовали. А тут Витька молча нырнул под письменный стол (антикварный, дубовый, из «сталинского» папиного жилища, этот предмет мебели кочевал за хозяином из офиса в офис, на горе грузчикам, и мог, по-моему, выдержать прямое попадание авиабомбы), выволок из подстольных недр бутылку и воровато оглянулся на дверь. Не входную, а ведущую в глубину офиса, который в не столь уж далеком прошлом представлял собой обычную и не слишком удобную квартирку о двух комнатах, одна из которой была проходная. В ней мы сейчас и сидели. Во второй, насколько я знал, Виктор держал гроссбухи, над которыми колдовали хорошенькие бухгалтерши, то и дело сменявшиеся. Я, честно говоря, так и не понял, то ли они надоедали своему боссу и он их рассчитывал, то ли сами сбегали, поняв, что от такой бухгалтерии и сам изобретатель двойной записи Лука Паччоли дернул бы, как черт от ладана. По первому незаконченному Витька был биохимиком – и «химичил» так, что даже бывалые люди за головы хватались и советовали ему перестать лихачить, ибо за уклонение от уплаты в особо крупных дают до пяти лет. Но тому все с рук сходило.

А сейчас-то что происходит? В бухгалтерской комнатушке новая любовница, которой он стесняется? Или там окопался грозный проверяющий с калькулятором наперевес? В любом случае, я-то зачем при таком раскладе? Стоп, уж не сидят ли там какие-нибудь мальчики с бритыми головами и набитыми кулаками? И, соответственно, не нужен ли я Витеньке в качестве группы огневой поддержки? Так я не согласен. Да, выгляжу внушительно – рост сто восемьдесят пять, вес девяносто два, хотя из них килограммов шесть лишних. Да, по молодости лет пришлось разок отмазывать Розенкноппа-младшего от нехороших ребят и даже одному из них вправлять мозги. Я тогда занимался годзю-рю, и хотя ни разу не считал себя крутым мастером боевых искусств, имеющихся навыков хватило. Я даже удивился, насколько эффективным против рядового гопника оказалось банальное ой-цки.¹ Но, как сказал поэт, «Онегин, я тогда моложе и лучше качеством была». Сейчас на роль бодигарда не гожусь совсем.

– Вить, кто у тебя там? – вполголоса, но очень значительным тоном спросил я, наклоняясь над необъятной, как футбольное поле, столешницей, вытертая зеленая замша которой давным-давно просилась на свалку.

– Где? – его желтые глаза светились такой честностью, что тут же хотелось проверить содержимое собственных карманов.

– Где-где… У тебя на бороде, – ответил я детсадовской присказкой, чтоб не использовать другую рифму. Собеседник непроизвольно попытался ощупать означенный волосяной покров, но вовремя отдернул руку. – В комнатке той, где обычно заседает Галочка. Или Инночка? Или Верочка – я уже запутался в твоих главбушках.

– А, вон ты про что. Там эти… Твои клиентки.

– Хто?

Я не подавился коньяком только потому, что предусмотрительно поставил рюмку на стол, прежде чем задать вопрос.

– Ну, вернее, один клиент и одна клиентка. Пока фотки смотрят, видео.

– Какое видео?!

– Ну, где мы с тобой на Южном Буге зажигаем.

– Так.

Я встал так резко, что бедный офисный стул шарахнулся из-под моей попы, как ошпаренная кошка, и полетел по щербатому паркету, гремя пластиковыми колесиками. Очень хотелось долбануть кулаком по зеленой замше, но пострадал бы не стол, а кулак, так что пришлось сдержаться.

– Виктор Сергеевич, по-моему, мы этот вопрос с тобой уже не раз обсуждали. И я тебе сказал…

– … свое твердое, решительное «может быть», – перебил меня Витька, косясь на мою рюмку. Свою он уже опрокинул и, кажется, хотел задобрить меня, налив по второй. Но я-то не выпил еще и по первой.

– Вить, не начинай…

– Почему? – и снова желтые честные-пречестные глаза смотрят на меня с детской обидой и недоумением.

– Потому что я не желаю хобби превращать в источник заработка. Хобби – это для души, для отдыха, а не для работы, ясно?

– Ну, так и отдохни! Все равно в вашей лавке заказов до сентября не прибавится, уж можешь мне поверить. Рынки все на пузе лежат и до осени точно не поднимутся.

Тут он, увы, прав. Почуяв своим роскошным розенкнопповским носом мою слабину, Виктор усилил нажим:

– Ты ж уже пробовал, опыт есть.

– Негативный.

– Да ладно тебе. Все ведь хорошо кончилось, благодарили даже потом…

– Ага. Вот именно, что «потом».

Так. Думаю, пора сделать легкий перерыв и пояснить, из-за чего я завелся.

Родители наши, то есть мои и Виктора, сдружились на основании общей любви к туризму. В молодости – горному, позже, обзаведясь потомством – к байдарочному. Ведь в лодку, в отличие от рюкзака, можно было посадить отпрыска лет пяти-семи и кататься в свое удовольствие по просторам тогда еще единого и могучего, любуясь красотами природы и не слишком напрягаясь физически. Просторов хватало, да и красот, в общем, тоже. Южный Урал – это нечто! До сих пор вспоминаю тамошние желто-серые скалы с пещерами, леса, где грибов было едва ли не больше, чем деревьев, озера с водой плюс четыре по Цельсию и огромного, как бревно, краснохвостого тайменя, вытащенного при мне на спиннинг. В байдарочном походе мы с Витькой и познакомились еще совсем пацанами. Лет по восемь нам было. Не вполне понимая любовь родителей к такому странному времяпрепровождению (рулить байдаркой, особенно идущей по умеренно каменистой речке, интересно, хотя порой страшновато, а сидеть в ней несмышленым пассажиром, созерцая однообразные, в общем, хоть и живописные берега ребенку наскучивает), мы развлекались как могли. Играли на привалах в подкидного дурака, благо, родители не считали карты чем-то порочным. Учились рубить дрова (мне тогда попало от его папаши за то, что рубил я на земле, а в ней были камушки, здорово попортившие свежезаточенный топор). Пускали по воде большие лопухи и листья еще какого-то растения, пожестче, чтобы швырять в них камнями. Это якобы были вражеские корабли, а мы, соответственно, «наши» командиры береговой артиллерии. Причем особым шиком считалось не просто попасть в лист, а утопить его, прижав камнем ко дну, пробить дыру, а лучше – разорвать пополам парой-тройкой мощных попаданий. Брызги летели во все стороны, в том числе на наши одежки. За что доставалось обоим. На том и сошлись.

Позже судьба нас развела (не в смысле «обманула», а так, как в старой песне), но, как ни странно, любовь к водным походам я пронес через бестолковые восьмидесятые, мрачные девяностые и дотащил до двухтысячных, определение к которым еще предстоит подобрать.

Витька же, позанимавшись, как уже было сказано, самыми разными видами бизнеса, однажды решил организовать бюро путешествий. И не простых, а экстремальных – со сплавом по порогам, с катанием на горных лыжах по склонам ближайших к городу оврагов, с походами по диким лесам, где в чаще рычали бы тигры и выли волки (посредством магнитофонной записи).

«Ты пойми, говорил он мне, офисный планктон жаждет острых ощущений и готов за них платить. Те, кто побогаче, едут кататься по Замбези на рафтах или ловить крокодилов на удочку в Таиланде. Но это боссы. А мы будем работать на их подчиненных. Опять же, на патриотизм – дескать, и в наших палестинах есть на что посмотреть и от чего повизжать».

А моя скромная персона была ему нужна в качестве экскурсовода, гида, проводника – в общем, организатора «за все». Ибо Витенька к тому времени отъел себе пузо и задницу, так что в байдарку, глядишь, и не поместился бы. Да и бросать все свои многочисленные бизнес-начинания, дабы ехать в места дикие, то есть, свободные от мобильной связи, никак не мог.

Я отказался участвовать в столь рискованном начинании. Ибо если кто-то из офисного планктона по пьяни утонет или грибами траванется, отвечать придется мне. Витька настаивал. Я снова отказался. Он назвал сумму, которую некая фирма уже заплатила за однодневный выездной корпоративчик. И предложил мне от нее половину. М-да. Это была стоимость хорошего ноутбука. Даже очень хорошего. И заработать ее можно было за день. За одну-единственную июньскую субботу, потраченную на не слишком напряжную деятельность. В конце концов, природа, погода, то-се…

Уговорил, короче, упирая на «то-се».

Первый выезд оказался на удивление сладким. Как честный человек, я провел на фирме инструктаж, строго-настрого велев девушкам (а большинство потенциальных участников будущего выезда составляли именно девушки, причем все больше молодые и симпатичные) не являться на мероприятие в мини-юбках и босоножках на шпильках. Рассказал о вреде пьянства во время такого рода акций, чем вызвал легкое непонимание в мужской части коллектива. Даже посоветовал, где в наше время можно купить китайские кеды и не менее китайские джинсы – были граждане (причем обего полу), у которых, кроме модельных туфель и фирменных шмоток от кутюр, даже одежды-то подходящей не имелось. Обеспечил коротенький маршрут с достаточно чистыми пляжами, суда с веслами, костер с дымом и комарами и мазилку от последних. Молодые люди рисовались перед прекрасным полом, неумело расчленяя трупы молоденьких сосенок на дрова. Девушки в знак благодарности щеголяли более чем откровенными купальниками («фасон три веревочки», как выразился один товарищ в подпитии), резали салатики и оглушительно визжали во время купания. Ибо вода была еще холодна, а парни, наоборот, горячи. В общем, по классике, «усталые, но довольные» все вернулись в город целыми, невредимыми, выгулянными, нашашлыченными и слегка обгоревшими на коварном солнышке. Обещали повторить мероприятие в скором времени. Обяцянка, как известно, цяцянка, повторять никто не стал, но ноутом я обзавелся.

Второй выезд был менее денежным – катать пришлось неких скаутов (или как там теперь зовутся пионеры?), а на детях много не заработаешь. Во всяком случае, так мне Витька заявил, а перепроверять его бухгалтерию я не стал, да и кто б мне дал-то? Подростки двенадцати-четырнадцати лет – та еще публика. Каждый мнит себя взрослым, а ветер в голове такой, что свист и гул слышен за полсотни шагов. Кое на кого из пацанов по ходу пьесы пришлось наорать, когда они задумали с моста прыгать. Между прочим, под ним были остатки мостика-предшественника, и напороться на сваю со ржавыми гвоздями эти умники могли как два байта отослать. Одна деваха чуть не утонула, когда нырнула в незнакомом месте, зацепилась ногой за скользкую от тины корягу и принялась орать прямо в воде. Решила, дура, что на нее напал осьминог. Меньше надо всяких «ужосов» по видео смотреть и лучше биологию учить. Какие, к лешему, вернее, к водяному, осьминоги в украинских реках?! Но в целом все обошлось. Хотя и дал я себе зарок больше с тинейджерами дела не иметь.

А вот выезд номер три…

Во-первых, он был с ночевкой. Это уже должно было меня насторожить. Одно дело – поход выходного дня, когда к вечеру клиент, пусть даже в дрезину пьяный, посредством специально вызванного автобуса оказывается дома. Дальше, как говорится, его проблемы. И другое – когда толпу сотрудников одной компании со всеми их внутрифирменными дрязгами, симпатиями, антипатиями, фобиями, комплексами и застарелым алкоголизмом надо на ночь распихать по палаткам после трудового дня и нетрудовых возлияний.

Во-вторых, во главе выгуливаемой лавки стоял очень специфический босс. Из тех, для кого существует единственный авторитет – он сам. Звали его, как сейчас помню, Алексей Борисович. Здоровенная такая небритая обезьяна, всем тыкающая и хамящая. Мои условия и предостережения – например, не пить хотя бы на марше, а лучше – не пить на природе вообще, не лезть в пьяном виде в воду и т. д. – были для него пустым звуком: «Ты меня не учи, я норму знаю, я стройкой руководил, когда ты еще в штаны ссал». Катамараны – прекрасные сплавные суда, взятые мною напрокат у знакомых под честное слово – были охарактеризованы как «плавучее говно», за что я тут же захотел дать ему в дыню… Палатки были говном стоячим, походная еда – говном кипячим. Ну, не буду больше гадости повторять.

Принимать на грудь он с парой прихлебателей начал еще до выезда, в автобусе догонялись коньяком из фляжек. Наверняка добавили и на воде, в самую жару – тут я не уследил. Короче, вечером это все кончилось неприкрытой пьянкой, с песнями и матом на всю округу. Это бы хрен с ним, противно, но пережить можно. А вот когда Алексей Борисыч захотел женской ласки… Эта сволочь, этот бухой орангутанг гонялся по всему пляжу за одной своей сотрудницей, Людой. И добро бы за молодой соплюшкой из тех, кто делают карьеру соответствующим местом. А то – за женщиной чуть за тридцать, симпатичной, но отнюдь не красавицей, матерью двоих детей, которая у него на фирме занималась весьма неблагодарным делом – расселяла коммуналки и уговаривала народ съехать из частных домов в квартирки, чтоб освободить участки под будущие многоэтажные уродства. Короче, как лицо, отвечающее за порядок в группе, я, хоть и не без некоего внутреннего трепета, встал у разбушевавшегося бизнесюка на пути. Потом выяснилось, что этот бугай в свое время служил в десантуре, мое каратэ двадцатилетней давности тут оказалось малопригодным, и я словил скулой хороший хук. Правда, по касательной. Спасло меня только то, что оппонент был изрядно пьян, да подвернувшееся по дороге весло. Об него – не без моей помощи – этот козел и споткнулся, затем получил канойной рукояткой по затылку. Киношные герои умудряются таким образом отключить клиента на нужное время. Я, видимо, герой недостаточно киношный. Так что мой противник не отключился. Но ориентацию потерял, так что руки я ему сперва завернул за спину, а потом благополучно спутал, благо, веревка в кармане есть всегда. «И веревочка в дороге пригодится», как писал Эн Вэ Гоголь. Потом я еще и скотча из ремнабора добавил – ибо доброхоты могли втихаря узел и развязать, а клейкую ленту отодрать без шума от волосатой кожи этой обезьяны не удалось бы.

– А ну, назад все! – рявкнул я не своим голосом, когда подчиненные было попытались вступиться за шефа. Орал, чтоб заглушить собственный страх, холодным жидким шаром шевелившийся не то в желудке, не то в мочевом пузыре. Их, между прочим, было много, а я один, так что если бы корпоративная солидарность возобладала…

Рык подействовал на всех, кроме одного его прихлебателей. Но тот живо огреб сперва по зубам, потом под дых – я был очень зол, и не только из-за пропущенного удара. А прихлебатель ни в какой десантуре не служил и сложился пополам, что окончательно убедило прочих его коллег в моей крутости и серьезности. Ага, видели бы они, как у меня руки трясутся. Я скотч когда накладывал, минут десять его конец искал и отделить от рулона пытался.

Под утро единственный защитничек, правда, протрезвел и даже шепотом поблагодарил. Есть такие люди – начинают тебя уважать, только получив по голове. А вот шеф его буйствовать не перестал и все грозил мне самыми разными карами, из которых купание в Днепре с тазиком цемента на ногах было не самой страшной. В общем, отдых был испорчен, автобус пришлось вызывать на полсуток раньше, а заказчика, то бишь Алексея Борисовича, домой, вернее, к офису, я так и вез спеленутым. И очень жалел, что не заклеил ему скотчем еще и поганый рот.

Надо ли говорить, что за мероприятие он нам ни копейки не заплатил. Более того, мне потом пришлось недели три хорониться, ибо господин орангутанг оказался существом не только злобным, но и мстительным. Уж не знаю, как в итоге от него Витька отбоярился (может, даже денег слупил за мое молчание – все же очень получился неприглядный эпизод с Людой). Но я с тех пор зарекся возить на природу группы ради заработка. Дабы не остаться без головы или, по крайней мере, без хобби.

Вот все это я и напомнил сейчас Витьке. В лицах, с цитатами и цифрами финансовых потерь (аренду тех же катамаранов в итоге пришлось оплачивать ему из своего кармана, ибо я крайним быть не пожелал).

– Да ладно, че ты, в самом деле… – сбить Виктора Сергеевича с толку, как я уже говорил, удавалось редко. На сей раз не удалось. – Это было давно и неправда. Да и клиент сейчас совсем другой. Нормальный. Ну, почти.

– Та-а-к. И что твое «почти» означает?

– Так ты согласен? – Витька выставил вперед бороду, как таран.

– Нет, конечно. Я же сказал уже. Склероз, Виктор Сергеевич?

– Тогда зачем спрашиваешь? – колкость он пропустил мимо ушей.

– А интересно стало, кто в твоем понимании проходит по графе «почти нормальный»? Борисыч – тот нормальный был?

– Борисыч твой – козел, – помрачнел Витька. – Тоже мне, бог, царь и главный военачальник в масштабах одной строительной компании. Между прочим, она обанкротилась.

– Туда ей и дорога.

– Да не скажи. Босс с денежками свалил на историческую родину, а подчиненным не заплатил за два месяца. Главбушку вообще посадили. Правда, выпустили потом, но натерпелась она… Но сейчас, – спохватился он, – совсем другое дело.

– Ну-ну…

– Тут даже не корпоратив. Так, собралась компашка молодняка, хочет покататься…

– Еще того лучше. Будут ночью друг друга любить, а утром друг другу морды бить из-за дележа партнеров и партнерш? Нафиг надо мне такую сексуальную революцию на воде.

– Да нет, они смирные. Только толканутые.

– Какие-какие?

– Толканутые. Ну, на Толкиене повернуты. И вообще на ролевых играх. Галадриель на Гилтониэли сидит и Нимродэлью погоняет, – со вкусом выговорил он, явно гордясь, что выучил и сумел без запинки произнести эти древнеельфийские имена английского производства, словно скороговорки про «сшит колпак» или «корабли лавировали». – А так – смирные, интеллигентные даже где-то мальчишечки и девчоночки. Ну, с придурью – так кто из нас без нее? Нет же здоровых, есть недообследованные. Ребятки хотят устроить поход… этого… как его… короче, главного Толкиеновского отряда по реке… как ее… забыл. В общем, они там плыли на лодках, все эти хоббиты с эльфами, а за ними Горлум на бревне. А орки бежали по берегу. И ребятки хотят что-то такое устроить. Костюмированное, антуражное… Чем тебе не поход? Да и от жены отдохнешь…

Я прошелся по кабинету взад-вперед, и глубоко советский паркет жалобно поскрипывал и потрескивал под ногами. Блин, неужто у Витьки денег нет заменить это убожество? Или хотя бы застелить сверху – хоть линолеумом, хоть ковролином?

Да, это он, сволочь, по больному месту ударил, насчет жены-то. И откуда узнал, спрашивается, если мы почти год не общались? Впрочем, знать все про всех – это Витькин конек. Разведчик, блин, доктор Всезнайкин. А с женой… Депрессняк у нее, что ли, не слишком тяжелый, зато хронический. Ходит эдакое бесполо-бледно-непричесанное в халате по дому и нудит: «Ах, Ромочка, мне так плохо…Ах, Ромчик, какое-то настроение паршивое». И так изо дня в день. Причем делать для исправления ситуации ничего не хочет. Ни к врачу сходить, ни хотя бы в кино на какую-нибудь туповатую, но смешную комедию, ни даже зарядку сделать. Работу бросила, «потому что уже нет сил учить это поколение дебилов». По специальности она – преподаватель физики в школе. Ладно, не учи, никто не заставляет, тем более за такую зарплату. Но делай что-то другое! Ага, щас-с. Переквалифицироваться в какого-нибудь маркетолога или бренд-менеджера ей, видите ли, поздно. Программирование освоить – тем более (хотя знаю массу случаев, когда люди и постарше, и поглупее осваивали). Сидеть и размещать на всяческих форумах заказные комментарии вроде «ах, девочки, я купила хреноварку-многопечку фирмы «Зю энд Хю» – это такая прелесть» не позволяют моральные принципы. Даже репетиторством банальным заниматься – неинтересно, «да и клиентуры нет». Можно подумать, все остальные репетиторы родились со списком клиентов в зубах.

А в доме, между тем, бардак, вещи раскиданы по всей квартире, даже на полу какие-то шмотки вперемешку с мусором. В холодильнике – развитой социализм. Питаемся либо всякой полуфабрикатной дрянью вроде пельменей, либо тем, что я приготовлю, придя с работы. Ну сидишь дома – так будь же ты нормальной домохозяйкой! Хренушки…

Спасибо, конечно, что при этом она мне не рассказывает, что я ей жизнь сломал, не требует купить новый «Мерседес» или срочно сделать капитальный ремонт жилья. Спасибо, что и не напивается до бесчувствия – так, бутылочка ординарного коньяка в пару недель (интеллигентная все же женщина). Ну да, конечно, плохому нет предела, «могло быть и хуже» – лучшее в мире утешение.

Не то, чтобы я ее не любил. Не любил – наверное, разошелся бы. Хотя… хлопотно это. Квартиру делить… Опять же, Анька (это дочь наша). Она, конечно, уже почти взрослая, скоро 18 лет девахе, и всячески старается демонстрировать собственную независимость. Даже жить в общагу институтскую перебралась, чтоб подальше от предков. Что не мешает ей на выходные наведываться в «родительский дом, начало начал» – подкормиться и денюжков перехватить… За это ей приходится платить выслушиванием маминого нытья, нравоучений и лекций по сексуальной безопасности. За два выходных терпение кончается – и доча убегает обратно в общежитие.

В итоге дома я в последнее время бывать стараюсь поменьше: нервы берегу. А когда бываю, предпочитаю носить наушники и слушать аудиокниги. Даже совсем дурацкие, про захвативших мир зомби и отважных пацанов, с ними воюющих. Все лучше, чем женское нытье, и нервы целее будут. И можете кинуть в меня камнем, не обижусь.

Итого: работы нет, дома бывать не хочется, «третьего места», куда можно было бы сбежать – какого-нибудь клуба по интересам или театрального кружка – я так и не завел. А тут Витька со своим предложением. Змей-искуситель.

– Ладно. Показывай своих… толкиенистов. Это они у тебя в задней комнате сидят?

– Ну да, – Витька просиял, аж засветился весь сквозь бороду. Хотя, между прочим, своего «да» я ему еще не сказал. – Пойдем, познакомишься.

Мальчики и девочки

Двое их было – там, за дверью. Вернее, за дверьми – их Витька на входе в заднюю комнатку поставил аж три, одну за другой, для пущей звукоизоляции, а, может, и безопасности. С его-то манерой ведения дел…

На сей раз троедверие ничего опасного не скрывало. Просто парень и просто девушка. Причем очень-очень разные.

Когда мы вошли, они явно скучали. Кажется, всласть налистались Витькиных альбомов-завлекалочек на экране компьютера (чужие фотки, как известно, могут быстро нагнать тоску). А больше развлекаться в комнатушке было нечем – диван, стол да железный аскетический стеллаж с многочисленными папками, надписи на корешках которых на неподготовленного человека мгновенно навевали жуткую зевоту: «договоры», «кадры», «копии отправленных» и прочая бухгалтерско-делопроизводческая лабудень.

А друг друга эта парочка, видимо, тоже не развлекала. Сидели они, так сказать, отдельно: отодвинувшись одна от другого настолько, насколько позволял неширокий черный диванчик, без успеха притворяющийся кожаным. Да и позы у парочки… закрытые какие-то, настороженные. И это не радует. Если я их таки возьмусь выгуливать, конфликты в группе мне не нужны. Уж лучше бы они обнимались-целовались (и далее по списку), когда мы вошли. Впрочем, кажется, и явного конфликта между ним и нею нет. Так, некая вежливая холодная настороженность. Может быть, даже неприязненность.

Он мне сразу, в общем, понравился. Крепкий, мускулистый, но не перекачанный. Невысокий, двигается легко (он встал нам навстречу сразу, как мы вошли, одним движением, а из диванных объятий это не каждому удается). Рука сильная, с характерными мозолями, какие бывают от турника и брусьев. Уважаю. Впрочем, эти ролевики вообще часто балуются всяким там историческим фехтованием и прочими рыцарскими забавами. Может, это мозоли от эфеса и древка. Даже бутафорские доспехи весят изрядно, таскать их на себе – нагрузочка немалая. Вот и подкачался. Ну, а так – нормальный парень, симпатичный, румяный, как умеют быть румяными некоторые брюнеты: кожа светлая, а щеки как яблоки «макинтош» или, скажем, «слава победителям». При этом они (брюнеты, а не яблоки) умудряются на солнце не обгорать, чем вызывают к жизни мою бледнокожую зависть.

А вот девушка… Ее тут же захотелось охарактеризовать каким-нибудь другим, менее нежным словом, но я ж человек воспитанный. И все же – разве можно себя до такого состояния доводить? Про таких обтекаемо говорят «склонная к полноте». Она не была слишком толстой, то есть, встречал я и потолще. Но при этом вся какая-то рыхлая, нездорово-бледно-желтоватая, как заветрившееся сырое тесто, местами прыщавая, с бесцветными волосами, собранными в неопрятную косу, из которой выбилось какое-то количество непослушных… лохм, вот как это называется. Лохм, а вовсе не локонов и не прядей. И одета с такой же неряшливостью. То, что лучше бы спрятать под просторными драпировками, обтянуто. Получается совсем неэротично. А то, что имеет смысл показать в обтяжечку, укрыто под мешкообразной серо-коричневой рубахой. Зато на шее и на запястьях куча каких-то висюлек. В мое время это называлось фенечками, а как на современной молодежной фене, уж и не знаю.

Представились молодые люди не нормальными именами, а какими-то сказочными погремухами. Она оказалась Лэрой, а он – Чиа.

– И как склоняется? – поинтересовался я на всякий случай.

– А не склоняется, как государь император, – не моргнув своим роскошным рысьим глазом, зеленым с желтизной, ответил парень. Что ж, по крайней мере, в школе учился неплохо, раз еще помнит, что такое склонение имен существительных. И, кажется, даже с историей знаком.

– Окей. Так что же вы, Лэра с Чиа, от меня хотите?

Обращался я к парню, но ответила его спутница.

– Да по реке мы пройти хотим. Как Фродо и его спутники, – она запнулась, помялась, но все-таки спросила с легким вызовом:

– Знаете, кто это?

– «Хоббит хоть невелик, но хозяин хорошей норы», – процитировал я в ответ.

Ее рыжеватые бровки, пожалуй, самая заметная часть на лице, полезли вверх. Я что-то не то сказал? Или она просто не узнала цитату? Тогда какая ж она, нафиг, толкиенистка?

– Предпочитаете перевод Муравьева и Кистяковского? – пришел ей на выручку Чиа.

– Просто первым читал именно его. Потом проглядывал питерский – было во времена моей молодости такое издательство «Северо-Запад». Там не онты, а энты, не Хоббитания, а Шир… Но сравнивать, какой лучше, – увольте.

– Да вы прямо знаток! – восхитился Чиа. – Спасибо, Виктор Сергеевич, за такого проводника. Или Бродяжника?

Он хитро так, панибратски почти мне подмигнул.

– Нет. Не Бродяжника. Не Колоброда и не Агронома, – жестко, может, чуть жестче, чем хотел, отрубил я. – Я в ваши игры играть староват. И вообще пока никакого согласия на эту прогулку, или, по-вашему, квест, не давал.

– Да ладно, Ром, – кинулся спасать положение Виктор. Интересно, какой процент он рассчитывает состричь? Наверняка немалый – вон как увивается вокруг друга детства. Только что пополам не складывается, и то потому, что брюшко мешает.

– Да, не давал. Потому что пока даже не уяснил, ни куда идем, ни на какой срок, ни в каком составе. Так что давайте с самого начала.

– Я ж говорю, по реке хотим пройти, – упрямо повторила девица и поджала блеклые губки. Кажется, я ей не понравился. Ну, взаимно, взаимно…

– Это я понял. Но по какой реке, на какой срок, в каком составе? В экспедиции Фродо, если не ошибаюсь, было девять хранителей?

– Восемь, – она смерила меня таким презрительным взглядом, словно я только что спутал самолет с самоваром.

– Да нет же, девять, по числу неглавных колец, – заупрямился я, сам не зная, почему. И принялся загибать пальцы:

– Четыре хоббита: Фродо, Сэм, Мерри и Пин. Гном Гимли. Эльф… э-э-э, – в голове упорно вертелось имечко из гоблинского перевода – «Логоваз». Но я все же поднапрягся и вспомнил:

– Леголас. Два человека – Арагорн и Боромир. И маг Гэндальф.

В последнем имени я сделал явно неправильное ударение – на втором слоге. Так привык – наверное, под влиянием первой буквы греческого алфавита. Вроде как «главная рука» получается. Девица тут же фыркнула и принялась поправлять:

– Не ГэндАльф, а ГЭндальф. Не Пин, а Пиппин. И Гэндальф погиб в Мории, поэтому по реке шли уже восемь хранителей.

– Ну, если на то пошло, то не погиб. Но в итоге вас-то сколько будет? Тоже восемь?

– Да, пожалуй, восемь, – вмешался Чиа. – Может быть, восемь вместе с вами, до конца еще неясно.

– И сколько дней собираетесь плыть? – я нарочно задавал вопросы Лэре, раз она так лезет в умники и умницы. – Столько же, сколько ваши герои шли по Андуину?

Ага, кажется, поймал. Сколько они там плыли, она не помнит. Я, впрочем, тоже, но мне простительно, а ей нет. Вот пусть мучается.

– Ну да, примерно, – пробормотала она наконец. – Дней десять. Может, две недели.

– Вы уж определитесь, десять дней или две недели. Это ж продукты надо будет закупать. Или у вас будут эльфийские волшебные лепешки, как их там звать?

– Непременно все окончательно определим, – снова влез Чиа. – И лепешек у нас не будет. Разве что девчонки на костре попытаются испечь. А так – мы нормальные ребята, вполне согласны на тушёнку и сгущенку, ибо в наше время за ловлю кроликов с последующим их тушением с приправами можно огрести по голове от окрестных селян.

Он заговорщически и несколько испытующе улыбнулся, пытаясь по моему лицу угадать, помню ли я, что там был за кролик. А я, между прочим, помню даже то, что тушили его не во время похода по реке, а гораздо позже. За подробностями – к аглицкому профессору, он об этом куда лучше меня рассказал.

– Ладно, сгущенка так тушёнка. Хотя вообще я в походы предпочитаю брать более современные и менее тяжелые припасы, сублиматы всякие. Но – як пан бажає.² А по какой реке пойдем-то? Тамошние ребята, ну, в смысле хранители, шли по Андуину Великому. А наша великая река давно уже превратилась из Днепра в днепрохранилище, ходить по ней скучно, да и небезопасно – теплоходы всякие шныряют. Опять же, никаких водопадов Рэроса я обеспечить не смогу. Пороги и те под водой давно.

– Не, Днепр – это и вправду скучно, – скривился Чиа. – Мы по нем уже ходили на пароходике на островок ниже по течению, никакого кайфа. И остров загажен. Нам бы чего-то более дикого.

– Но со скалами! – встряла Лэра. – Хотя бы с камнями какими-нибудь, если водопадов нет. А то противно и неинтересно, если по берегам только камыши и коровы. Я коров не люблю.

Она улыбнулась чуть смущенно и в этот момент показалась мне почти симпатичной. Кажется, дева юная коров не только не любила, но и побаивалась. Думала было в этом признаться, но застеснялась. Ладно, все мы человеки, все чего-то боимся. А страх перед крупным рогатым скотом все же более объясним, чем боязнь мышей, пауков и лягушек. Тот хоть бодается, лягается и вообще, как следует из официального названия, размером не обижен. А эти – безвредные, в сущности, тварюшки. Некоторые даже полезные – комаров едят. Ладно, к делу, к делу!

– Чтоб совсем дикие места, да чтоб со скалами и без коров, так это надо в Сибирь ехать. Кстати, если сравнивать толкиеновскую карту с нашей Евразией, так Андуин – это что-то вроде Оби или Енисея получится, хотя и течет в другую сторону. Если хребет этот, под которыми пробирались Фродо со товарищи, уподобить Уралу.

– Мглистые горы, – подсказал Чиа, кажется, весьма и весьма довольный тем, что и среди старперов моего поколения попадаются знатоки трилогии. Эх, парень, как мы ею зачитывались в свое время, ты даже не представляешь! И как плевались, увидев киноподелку на эту тему.

– Во-во, Мглистые. Натуральный Урал пониже будет, и пещеры в нем пожиже и без орков, по ним из Европы в Азию не пройдешь, хотя тоже есть на что посмотреть. Но в Сибирь – это дорого и добираться долго, даже если самолетом. Впрочем – ваши денежки… Да, между прочим, на Урале тоже речки есть очень даже симпатичные: Белая, Юрюзань, Чусовая… Тут вам и скалы, и пещеры, и даже водопады попадаются.

Честно говоря, мелькнула у меня мыслишка развести клиентов на уральский поход. Там в самом деле красиво. Во всяком случае, было красиво лет тридцать тому назад. А я с тех пор туда так и не выбрался.

– Нет, нам бы поближе, – переглянувшись, почти хором выдали эти двое.

Эх, не будет мне Чусовой, жалко…

– А поближе будет и с коровками, и с крестьянами. Все же Европа XXI века – это вам не Средиземье. Но что-нибудь побезлюднее постараюсь подобрать. А пойдем на чем?

– В смысле?

– В том смысле, что челнов из волшебной эльфийской древесины у меня нет. Могу предложить байдарки, катамараны, рафты, пээсэны…

– Пээсэны – это чего? – Витька снова встрял, буквально ухватился за возможность вставить слово. Наверное, просто напомнил о своем присутствии. Мол, все же он выступает посредником между парочкой заказчиков и не по делу разболтавшимся исполнителем Ромой, не забывайте, детки, об этом…

– ПСН – плот спасательный надувной. Здоровенный такой резиновый диван. Есть на шесть человек, есть на десять. В свое время – очень популярное средство сплава.

– Не, диванов не надо, – поморщилась дева юная, сама вызывающая ассоциации именно с означенным предметом мебели (и совсем не сексуальные ассоциации, увы). – У Толкина челны были. Что из перечисленного вами больше подходит под определение челна?

– Байдарка, безусловно.

Она явно опечалилась:

– Байдарка – она же узкая, на ней перевернуться легко. Я видела на Днепре, как на ней спортсмены плавают. И кувыркаются.

По-моему, она боялась даже не столько перевернуться, сколько не поместиться в байдарку – с такой-то «мадам сижу».

– Так то – спортивная байдарка. Она узенькая. А я вам туристические предлагаю. Почти метровой ширины.

– Метровой? – она с сомнением покачала головой и развела ладони, пытаясь представить себе, сколько это – метр. Поскромничала. Я поправил. Ладошки вялые, влажные…

Она еще раз вздохнула и решилась:

– Ладно, пусть будут байдарки.

Мы едем-едем-едем

Сошлись на семи участниках (я восьмой) и неделе путешествия с возможностью пролонгации до 10 дней. Естественно, на меня, как на главного за все, легли заботы по поиску не только маршрута, но и всяческого снаряжения – лодок и палаток, спальных мешков и котлов, топоров и гермоупаковок… Да еще харчей. Это, кстати, еще одна причина, по которой мне не хотелось связываться с Витькиной затеей. Было б у него нормальное бюро, описанное детским классиком: «Кук для вас в одну минуту на корабле приготовит каюту, или прикажет подать самолет, или верблюда за вами пришлет»… Но Розенкнопп – не Кук. Нет у него ни самолетов, ни верблюдов, ни даже палаток с байдарками. Поэтому в ответ на вопрос о снаряге из телефона раздалось невнятное «Ромочка, ну ты же можешь, ты же сам все понимаешь».

Я-то понимаю. И кое-что могу. Например, байдарок у меня в доме аж… пять штук. Ну да, я псих, а что делать? Да и не предпринимал я каких-то особенных усилий, чтобы обзавестись этой флотилией. Так сложилось. Одну сам купил много лет назад. Другая от родителей по наследству перешла. Приятель уезжал на ПМЖ в Израиловку – подарил ломаную-переломаную третью. А я восстановил: не пропадать же добру. И так далее. Но чего ради я собственные лодочки должен в чужие руки отдавать, кто мне их амортизацию оплатит? Витька? Ага, щаз…Он уже заявил, что в мой «карбач», то есть гонорар, входит и страховка, и износ оборудования. А поход – дело такое, что в нем часть снаряги непременно портится: трется, рвется, гнется, ломается, перегорает, банально теряется, наконец. И особенно бывает обидно, когда теряется какая-нибудь малюсенькая фиговинка, без которой не работает целое большое изделие (ну, как машина без свечи зажигания, например). А нужной запчасти не найти, потому что уже не выпускают, или выпускают, но в страну никто не возит.

Обрадовало, что толканутые мальчики и девочки оказалась не сплошь чайниками в походном деле. У них, как выяснилось, бывают какие-то «полигоны», сиречь выезды на природу с ночевкой и игрищами на свежем воздухе с игрушечным оружием и настоящими синяками, а то и переломами во время штурма импровизированных крепостей и схваток рать на рать. Поэтому у кого-то оказалась в наличии палатка, у кого-то – аж два спальника и тэ дэ. Вьюноши обоего пола, несмотря на нежный возраст, прекрасно секли финансовую фишку и заранее оговорили вариант использования своего снаряжения, дабы не платить за арендованное, в том числе у меня (я и им, и Витьке переслал действующие расценки – так, для справки, чтоб знали, сколько сегодня стоит прокат той же байдарки в по-настоящему коммерческой фирмы: поход золотым выйдет). Ну, и в силу полупоходного прошлого кое-кто из них легко согласился взять на себя часть хлопот по закупке хавчика. Опять-таки, понимая, что а)если все куплю я, то могу на харч накрутить «законный прОцент», и б)какую-нибудь вермишель или гречку можно хотя бы частично выцыганить у предков совершенно бесплатно. Сам так делал, когда молодой был.

А речку я им подобрал симпатичную, на границе Центральной и Западной Украины. Места достаточно дикие, но не настолько, чтоб в случае чего остаться вовсе без медицинской помощи и иных благ цивилизации. По берегам и скалки имеются, и лесочки, и пляжики из странной смеси песка и гравия. Котелок от копоти отчищать – самое то, а купаться не слишком приятно. Название только подкачало – Склочь. Не те вызывает ассоциации. Ну, это уже не ко мне.

Кстати, заказчики сами выбрали, по какой реке пойдем. Я им несколько вариантов подкинул, от Псла (или Псёла? Не знаю, как склоняется) с его прославленными Гоголем Сорочинцами до Горыни, давшей имя легендарному пресмыкающемуся с огнем в трех глотках. Но Псел мсье Чиа не устроил по причине многолюдности, а Горынь – из-за слухов о возможной радиоактивности по берегам, оставшейся со времен Чернобыля. «Да и все равно никаких Горынычей там уже нет давно», резюмировал он в телефонном разговоре и таки дал добро на Склочь. Над ней, правда, в свое время тоже радиоактивная тучка прошлась, как и по-над Горынью, но об этом клиентам знать необязательно. Радиофобия, как и большинство фобий, коренится больше в сознании. А так – меньше знают, крепче спать будут. Да и вообще, большинство радионуклидов давным-давно полураспались не по одному разу.

Я на речке этой был, и не раз, но в нижнем течении. А сейчас решил забраться сперва повыше, к самой границе с Белоруссией. Уж если искать приключений на собственную корму, так уж по полной. Небось, у Фродо со товарищи ни карт подробных не было, ни, тем более, GPS. Правда, эти электронные путеводители с нашими дебрями не очень дружат. Пару раз сталкивался: ты на самом деле идешь по реке, а говорящая тетенька из шайтан-шкатулки уверяет, что находишься на суше, более того, посреди деревни. Ладно, на реке заблудится сложно. А если что – пусть подопечные подключают эльфийскую магию. Или мордорские кудеса.

Плохо, что знакомиться с частью публики придется уже в поезде. Ибо собрать их всех вместе у меня не получилось – кто-то по ночам работает, кто-то вообще временно в другом городе находится, но к выходу «стопяццот будет». Скайп, электронка и мобильная связь все-таки не заменят роскошь человеческого общения, что бы там ни говорили технократы.

Зато по электронке я им всем разослал нечто вроде проекта договора, без зазрения совести скопипастенного на сайте российской лавки, тоже занимающейся коммерческим водным туризмом. Из документа следовало, что поход – дело рисковое, можно травму получить, заболеть, а то и чего похуже, вода все-таки, они это понимают и, ежели что, претензий иметь не будут. И за порчу либо утрату снаряжения, произошедшего по их вине, ежели что, заплятят. И слушаться меня будут, как солдаты – генерала, без всяких там поползновений в демократию, потому что поход (см. выше) – дело рисковое. И потребовал от каждого выслать уведомление о прочтении, дабы потом не говорили «а я не знал». Замечания прислал только некий Кирьен. Толковые, между прочим, в большинстве своем. Я на них согласился. Хотя, по большому счету, все эти договоры в наших условиях – филькина грамота.

И список личного снаряжения (вплоть до трусов и прокладок) я, отогнав прочь стеснение, тоже разослал всем именно по электронной почте. С дополнительными указаниями и пояснениями. Пикантно, что по кликухам совершенно невозможно было установить, кто твой адресат – мальчик или девочка. Вот пусть теперь краснеют, читая о необходимости иметь с собой, например, тампоны или презервативы. Между прочим, в советское время в последние спички упаковывали – очень удобно было. А сейчас я их просто так вписал, из вредности. Хотя… в буржуйских книгах по выживанию рекомендуется использовать «изделие № 2», например, для переноски воды – уложив его в носок. А еще его можно применять как жгут при кровотечении. Или как резинку для рогатки. В общем, у молодежи будет, чем заняться.

* * *

М-да. Экий, с позволения сказать, зоосад мне предстоит выгуливать.

Например, мальчик с совершенно нормальным, условно-русским именем Толик (кстати, единственный, кто, представляясь, не назвал погремухи или, как теперь говорят, ника) оказался… негром. Или, выражаясь политкорректно – афроукраинцем, так? Возможно, был он на самом деле мулатом, но уж больно темнокожим и кучерявым. Правда, черты лица необычные – нос точеный, а не приплюснутый, губы… ну, не сказать, чтоб совсем тонкие, но вполне нормальные. Папа был не из Конго, а откуда-нибудь из Эфиопии? Я не расист, просто непривычно. А так – нормальный парень, компьютерщик. Очень жалел, что в поход не рекомендуется брать ноутбуки и прочую электронную хренотень. Честно, причем без малейшего акцента, зато с белозубой улыбкой заявил, что будет у него теперь интернет-ломка. А я ему ответил, что это даже полезно. И пообещал, что вместо Всемирной паутины будет ему паутина обычная, зато массовым тиражом.

А вот два гнома, Кили и Фили, были не просто девочками, но близняшками. Как, впрочем, и давшие им имена толкиеновские герои. Только вот девах этих за гномов (и даже за гномих) нельзя было принять даже с перепою и в темноте. Здоровенные, фигуристые, кровь с молоком голубоглазые блондинки с очень приятственным золотистым отливом волос. И похожие до невозможности. Разве что одна предпочитала собственную гриву заплетать в толстую косу пониже лопаток, а другая носила роскошный конский хвост. Но что мне делать прикажете, если они свои парикмахерские пристрастия изменят?

Нашлась еще одна барышня с гномским именем – Гимли, «но если вам неудобно, зовите Машей». Кажется, она несколько стеснялась всей этой ролевой мишуры. Симпатичная такая девочка, среднего роста шатеночка, не выдающаяся, но все при ней. И ладошка крепкая, шершавая, видать, тоже с каким-то спортом дружит. Пожалуй, возьму к себе в экипаж матросом.

Зато радует, что никто из гномьей троицы (и вообще никто из участников) не злоупотреблял трубочным зельем. А то в походе от курильщиков – одни проблемы, особенно если кто повадится смолить в байдарке или в палатке. Ткани ведь в современной снаряге используются синтетические – легкие, прочные, но весьма горючие.

А вон ту, брюнетистую Кирьен, точно в экипаж не возьму. По глазам видно – злюка. Все болтают, пока автобуса ждем, шуточками обмениваются, только им понятными, а эта молчит. Да висюльками бренчит. На ней тьма каких-то ожерелий, кулонов, браслетов и колец. Даже на большом пальце широченный такой перстень.

– Грести будет мешать, – заметил я как бы между прочим, зайдя чуть сбоку.

– Ничего, если будет мешать, сниму, – ответила она, даже не потрудившись повернуться в мою сторону. – Или грести не буду.

Ну и ладно. В принципе, у нас байды трехместные. А гребут обычно вдвоем. Если ее другие согласятся катать – мне-то какая разница? Хотя нет, разница как раз имеется, раз я командую парадом.

Да, к рюкзаку ее был приторочен некий ящик – плоский, длинный и узкий, примерно метр на сорок на десять сантиметров, с блестящими бляхами замков чемоданнного типа. И когда я поинтересовался, что в нем, то девица явно готова была ответить дерзостью вроде «Не твое дело». Но сообразила, что дело вот именно что мое (и хорошо, что сообразила – значит, ум в этой черной головке есть, да и реакция хорошая). Поэтому, пожевав губами, выдала:

– Спортинвентарь.

Кто-то услышал и прыснул.

Ну-ну. Мне сразу понятнее стало. Может, у нее там пара рапир. Или арбалет с «козьей ногой». А то и винтовка. Хотя нет, винтовка – это не антуражно. Увы, в своей рассылке я никаких таких запретов не писал (может, и зря, да что уж теперь), пусть тащит хоть штангу. Хотя – эту дуру (я имею в виду ящик, а не его хозяйку) в байдарке еще размещать как-то надо будет.

– Ладно, не хочешь – не говори. Лодку-то хоть не попортит?

– Не попортит, – хмуро ответила Кирьен.

– А не промокнет? Все же на воду идем. Может, выдать тебе хоть мешок пластиковый? У меня есть несколько штук, большие и толстые, правда, не слишком прочные, как любой полиэтилен.

– Нет, я подумала об этом, чехол герметичный, там уплотнитель по периметру, – она посмотрела на меня значительно ласковее. Видать, в ящике что-то для нее ценное, а я нежданно-негаданно очко заработал, раз заботу об этой ценности проявил.

Между прочим, по упаковке барахла вообще можно судить о характере и походной опытности клиента. У Чиа, например, самый большой рюкзак. Даже побольше моего, хотя я везу кучу общественного груза – топор, пилу, котлы и проч. Причем его рюкзак – новенький, еще не потертый и необмятый. Но, кажется, хороший, носить удобно. А вот потом прятать в байдарку его будет сложно. У современных «спинных мешков» куча всяких элементов жесткости из дюралевых пластин и подушек мягкости из обшитой тканью «пены». Спине комфортно, но растут паразитные вес и объем. А уж свернуть такой рюкзак в тугой небольшой комок и засунуть куда-нибудь в нос (не свой, лодочный) не выйдет.

У Гимли рюкзачок правильный. Не большой и не маленький, из современных, но явно видавший виды. И на плечах лежит комфортно (судя по тому, как девочка под ним идет). И, будучи пустым, много места не займет.

В общей куче барахла я приметил и древний «абалак» – хороший альпинистский рюкзак… семидесятых годов прошлого века. А сейчас – где только нашли? Надо будет проследить, чтоб брезентовая реликвия не подмокла, а то загниет – жалко будет. В водном походе это запросто, рюкзак или лодочный чехол пакуются раз и навсегда, ими же не пользуются на марше. И если упаковка порвется и в нее попадет вода (тоже случается, пакуют-то обычно просто в полиэтиленовый мешок), то за две недели плесень и прочие грибки свое черное дело сделают.

Что такое? У кого, интересно, хватило ума вместо рюкзака взять это? Монструозная спортивная сумка размером с хороший чемоданище и с ремнем через плечо. И как ее носить собираются? Правда – я приподнял, оценивая, – не слишком тяжелая, максимум два с половиной десятка кэгэ. Если что, можно на плечи надеть, используя ручки из широкой тесьмы вместо лямок. Неудобно, но терпимо.

Спорю, что это имущество Лэры. Ежели человек бестолков, то это проявляется во всем.

А, собственно, что я хотел? Чтоб в группе были сплошь опытные и продвинутые туристы? Тогда на фига им руководитель похода со стороны? Сами б все организовали и катались бы в свое удовольствие. А так придется их пасти, обучать (если захотят обучаться). И хорошо еще, если не нарвусь в ответ на «Сам делай, мы тебе за это платим».

Я тяжко вздохнул.

Ладно, бум посмотреть. А пока в поезд пора.

Вообще говоря, нынешние избалованные капитализмом туристы предпочитают вариант «колесами в воду» – когда заранее зафрахтованный микро-, а то и макроавтобус довозит группу от подъезда дома до берега реки со всеми байдарками, рюкзаками и прочими бебихами. Так удобнее, можно не слишком заморачиваться с упаковкой (например, везти с собой часть барахла в ящиках или даже хозяйственных сумках, если совсем ума нет или возиться лень). Один минус – дорого. А молодежь вроде как не очень денежная попалась. Интересно, чего ж тогда на нее Витька клюнул?

В общем, автобус довез нас только от моего дома до вокзала (везти три байдарки, пусть в разобранном состоянии, на метро я отказался). А дальше пришлось тащиться в обшарпанном плацкартном вагоне, помнившем, наверное, еще Леонида Ильича, а то и Никиту Сергеича. Он лязгал и скрежетал всеми своими раздолбанными сочленениями, благоухал туалетом и застарелой железнодорожной копотью, жирной и прилипчивой, как пластилин, и свистел сквозняками. Естественно, о таком изобретении человечества, как кондиционер, составители этого поезда разве что слышали, и пассажиры по летней жаре держали окна открытыми, хотя те и норовили закрыться от тряски. Я до сих пор не знаю, по каким законам физики оконная створка в таких вагонах ползет вверх, но она ползет, норовя лишить изнывающих узников этого общежития на колесах притока свежего кислорода. В мое время от закрывания здорово помогала пивная бутылка, вставленная враспор. Горлышко замечательно заходило в щель, куда штатно должна заползать верхняя часть подвижной рамы.

К моему удивлению, молодежь с собой пива не взяла вовсе. Религия не велит? Странно, вроде как герои аглицкого профессора этот напиток очень даже уважали. Что хоббиты, что дунаданские следопыты. Про эльфов не скажу, те, наверное, пили свои заколдованные вина. Ладно, будем выкручиваться тем, что есть. А есть разнообразная минералка, причем не в стекле, а в пластике. А это и размер другой у бутылки, и жесткость, и конфигурация горлышка. Ну да ничего, удалось подобрать подходящую емкость и расклинить окно намертво. Занавеска с бледно-синим узорчиком, явно знавшая лучшие времена, но давно забывшая о стиральном порошке, весело заплясала и захлопала эдаким взбесившимся полковым знаменем. Следом захлопали (в ладоши) мои подопечные. Ибо до того то Толик, то Чиа время от времени дергали вниз захватанную до липкости алюминиевую ручку, принуждая вновь и вновь распахиваться занудное окно. А теперь я, стало быть, избавил их от столь непроизводительного расходования юных сил.

Как водится, вся компания сгрудилась в одном купе (или как правильно назвать эту выгородку без одной стены?). Тем более, что купе соседнее было полностью забито нашими рюкзаками, байдарочными тюками, сумками и прочим багажом. По-хорошему, часть надо бы распихать на верхние полки, а часть попытаться засунуть под нижние. Но, во-первых, лень (подымать под потолок тюки в двадцать-тридцать кило, да по жаре – ну его к оркам), во-вторых, все равно удастся утрамбовать дай Валары (или все же Эру?) в лучшем случае тридцать процентов груза. Ибо редкий по-настоящему походный рюкзак влезет в ящик под нижней полкой. И вообще, ехать всего часов шесть, во второй половине дня на месте будем.

Проводница пыталась было возражать, но поняла, что толку не будет. Да и лень ей было с нами спорить. Поворчала да ушла. Даже десятку совать не пришлось.

А молодежь тем временем расчехлила гитару (я так и не понял, кто ейный хозяин) и принялась петь. Пела на удивление слаженно, даже красиво. Я почти почувствовал себя помолодевшим лет на двадцать. Правда, в мое время мы, подражая родителям, еще пели про солнышко лесное, про атлантов, которые держат небо на каменных руках, да про запах тайги, разбавляя его время от времени более свежим Макаревичем или Гребенщиковым. А тут песни были все сплошь незнакомые, так что подтягивать не пришлось, хотя порой и хотелось – тексты были очень даже неплохи. С хорошими рифмами, с аллитерацией… Даже порой с философией и моралью.

Вот это мне понравилось:

 
Не плоди лишних сущностей без надобности,
Не пытайся нести, чего не надо нести,
Не сотвори себе кумира,
Не меняй основы мира,
Не грусти…³
 

Или вот это:

 
Пока я странный предмет, ученый кот на цепи, источник песен и басен.
Универсальный продукт, что будет подан к столу с пучком петрушки во рту.
Но может статься и так – ты прозеваешь момент, когда я стану опасен —
Не заходи за черту, не заходи за черту, не заходи за черту.⁴
 

И вот это тоже ничего, хотя из другой оперы:

 
Коль монаху плохо спится,
Бьёт ладонью черепицу;
Коль монах намерен спиться —
Крошит гальку кулаком!
А приспичит утопиться —
Схватит боевую спицу,
Ткнёт во вражью ягодицу —
И с хандрою незнаком!⁵
 

Аж захотелось им в ответ что-нибудь спеть. Хоть «Про любовь в средние века»,⁶ хоть «Людей сухопутья».⁷ Но, во-первых, играть на гитаре меня Господь (или, опять-таки, Эру) не сподобил, а во-вторых как-то так сразу стало ясно, что они – ребята самодостаточные, и нафиг я им сдался со своим замшелым репертуаром. Они – это они, а я – это я, наняли меня их катать, а не петь, и нефиг соваться. Ощущение вернувшейся молодости ушло так же, как и пришло, внезапно и необъяснимо. И почувствовал я себя чужим старым дедом, случайно оказавшимся на молодежной гулянке, пардон, тусовке. Противно стало до ужаса, во рту сразу словно кошки… походили. И даже уйти некуда – соседнее-то купе, как уже было сказано, забито барахлом едва ли не под потолок.

А тут еще какая-то тетка с боковушки привязалась. Мол, по Украине едете, а песни на «москальской мове» поете. Развелось таких сейчас, возрастом за шестьдесят с гаком, без разбору кушающих все, что скармливает телевизор. Небось, как молодой была, слушала про дружбу народов и коммунистические идеалы – и верила. И с трибуны вещала где-нибудь в заводском красном уголке про израильскую военщину и комсомольско-молодежное строительство на БАМе. Теперь наслушалась про Голодомор как геноцид, проведенный клятыми москалями, про великих укров да про казаков, что спасли Европу от турок, татар, монгол и даже гуннов – и опять поверила.

Кто-то из ребят ей вежливо, но по-русски ответил, что не ее это дело – другим указывать, на каком языке петь, думать или разговаривать.

– В Україні живеш, українське сало жреш, вчі українську мову! – аж заверещала жертва пропаганды.

Блин, это самое выражение еще в моей школе использовала училка украинского языка и литературы (правда, с предлогом «на», а не «в», но с тех пор грамматику у нас меняли специальным законом). Дура, между прочим, та еще была. Злобная, ограниченная тумбообразная баба, обличенная властью: парторг школы. Ее даже директриса побаивалась. А детские травмы – они такие… Словом, я сорвался – непростительно и глупо, тем более, против собственно украинского языка ничего не имею. Имею только против идиотов. И идиоток. В общем, аж губы запрыгали, когда я наконец-то выдал ответ, который придумал еще тогда, в пионерском возрасте:

– Тітонько, я бачу, на вас спідниця з бавовни. А бавовна – вона узбецька, мабуть. Або швиденько вчить узбецьку мову, або негайно знімайте спідницю та й ходіть собі з голою дупою.⁸

Тетка раскрыла рот, подбирая слова для достойного ответа, но я ее опередил:

– Щоб усі бачили, чим ви думаєте, коли кажете отакі дурниці про мову.⁹

Рот закрылся, так и не издав ни звука.

Надо же, а я ведь обычно не умею хамить, особенно пожилым женщинам. Зря сорвался. Или не зря? Она ж заткнулась.

В купе тоже замолчали. Кто-то из молодых смотрел на меня с осуждением – мол, старость нужно уважать и все такое. Кто-то – с одобрением. Чиа даже украдкой подмигнул одобрительно. Словно я у него некий экзамен прошел. Но никто не сказал ничего. Ну и ладно. Я отвернулся к окну. Тем более, что происходящее за ним мне совсем не нравилось. Небо, вопреки всяческим метеопрогнозам, затягивали серые, как графит, тучи, явно беременные дождем. Причем, кажется, затяжным. А собирать лодки под ливнем – дело крайне неприятное.

Когда мы уже высаживались, тетка сподобилась выдать нам в спину:

– Та щоб ви не повернулися звідти, куди їдете!¹⁰

Переходите к водным процедурам

Тэ-экс. Похоже поход нас ждет в режиме «день идем, два сидим». Причем сидим под дождем, что особенно неприятно.

Тронулись, вопреки ожиданиям, без особых проблем. От вокзала до речки оказалось далековато, километра два. И я уже подумывал найти какую-нибудь машинку или хоть селянина с «возыком»: гужевым транспортом, судя по характерным и весьма вонючим следам на ухабистой и каменистой сельской улице, тут пользовались активно. Но увы – службы грузовых такси в этой глуши не было, а аборигены не горели желанием зарабатывать. Даже оскорблялись на соответствующие предложения: «Ви що, в нас на воротах бачили шашечки?!»

Вообще говоря, в документах, подписанных еще в Витькином кабинете, было сказано, что доставка до речки – моя зона ответственности, так что мальчики и девочки вполне могли требовать, дабы я на собственной спине перетаскал на берег все многочисленные тюки, рюкзаки и сумки. Но они (мальчики и девочки, а не тюки) оказались ребятами правильными, бодро похватали багаж и потащили к небольшому пляжику, присмотренному мной под стапель. Бодрости хватило на первые пять сотен метров, но так обычно и бывает. Хуже, что пляжик еще до меня присмотрел местный рогатый скот, проложивший туда постоянный маршрут. Идти приходилось с осторожностью. И это как раз вызвало недовольство не то Кили, не то Фили – я еще не научился их различать, особенно спереди.

– Да что ж это такое?! Пройти невозможно! – ругалась девчонка приятным грудным голосом. Сочетание получалось забавным. Тем более, что когда она выходила из себя, начинала весьма необычно картавить, вместо «р» произнося то ли «рл», то ли «лр». Получалось «прлойти» – невероятно комично, как в мультике.

– Это навоз, – отозвался я из-под здоровенного своего рюкзака. Кроме него, тащить приходилось еще и тележку с байдаркой, упакованной в увесистый и весьма габаритный тюк. А тележка узкая, чтобы входила в купе вагона, в троллейбусную дверь и пассажирский лифт. Поэтому сейчас нужно было следить, чтоб груз не перевернулся на бубияках сельской улочки. Впрочем, уже не улочки, а так, тропинки, которой испугался бы и велосипедист. Вообще-то, не до разговоров было. Но уж больно захотелось ответить. – Навоз, ну, коровьи каки. Коровы, понимаешь ли, тоже какают. Как и принцессы.

Кили – судя по выбивающейся из-под панамки косы, это была именно она, – посмотрела на меня обиженно. А Фили прыснула и мотнула хвостиком. То ли у близняшек характеры разнятся, то ли просто радуется тому, что словесная плюха досталась не ей. Вообще, я так и не понял, как эти девицы-красавицы друг к другу относятся. Кажется, имеется между ними эдкое братство-соперничество. Или сестринство? Девочки, насколько я смог заметить, очень разные. Одна – та, которая Фили, – куда спортивнее и крепче. В школе, как выяснилось, даже за сестру кроссы бегала. И, кажется, она практичнее. Другая – интеллектуальнее, что ли. Фили, насколько я успел понять, закончила что-то медицинское или фармакологическое и сейчас трудится в иностранной компании, торгующей лекарствами. Кили учится в аспирантуре на математика-теоретика. Интересно, кому вообще нужна сегодня эта профессия? Впрочем, читал, что нужна – для шифрования данных используются какие-то новые математические наработки. А что я вообще знаю о профессиях своих вьюных спутников? Чиа – какой-то дизайнер, то ли компьютерный, то ли, наоборот, ландшафтный. А, скажем, Лэра? Не знаю. И за это минус мне, полезно знать в походе, кто чем занимается в мирной жизни. Врач, например, очень даже запросто может понадобиться, тьфу-тьфу-тьфу. Даже компьютерщик может – если, например, умеет чинить навигаторы. Вот филолог – тот вряд ли. А еще у людей порой обнаруживаются неожиданные хобби. Был у меня в одном походе кадр – большой спец по грибам. Убедил нас жрать какие-то сухопутные кораллы и вермишельные бороды, растущие на мертвых деревьях. Вкусно было. Ладно, надо будет поговорить с публикой на тему кто чего умеет.

За две ходки перетащили все и быстро-быстро начали собираться. Ибо небо нравилось мне все меньше и меньше. Можно было, конечно, попытаться переждать дождь в деревне с романтическим именем Скельки.¹¹ Но гостиниц в ней отродясь не водилось, вокзал был представлен наглухо закрытой кассой и шиферным навесом, сквозь дыры в котором виднелось все то же небо цвета все того же шифера. А проситься на постой в какую-нибудь хату со всем нашим колхозом – это на самый крайний случай. Да и вообще хотелось отойти подальше от цивилизации с ее навозом, поставить палатки…

– И что это за убожество? – сморщила носик черноволосая Кирьен, обладательница загадочного плоского чемоданчика.

– Это не убожество, это байдарка, – миролюбиво ответил я, озирая вываленную на траву кучу дюралевых трубок. Мне не привыкать: на неподготовленного человека конструкция плавсредства, изготовленного на московском машиностроительном заводе «Салют» (говорят, он делал радары или еще какую-то военную хрень, но прославился в веках иной, водоплавающей продукцией) производит неоднозначное впечатление. Кто-то пугается, кто-то восхищается, но равнодушных, как правило, нет – уж больно отличается лодка этого типа от всего, что сухопутный городской человек привык видеть до того. Особенно если его опыт плавания ограничен прокатными гребными калошами где-нибудь в Гидропарке да надувными диванами для любительской рыбалки. Отличается от прочих плавсредств байдарка и конструкционно, и обводами – стремительными, хищными, как у щуки, и способом гребли, когда сидеть надо лицом по направлению движения, а не попой, и грести двулопастным веслом.

– Какая-то бабушкина раскладушка, – заявила подошедшая Лэра, пошевелив кучу трубок носком кроссовки. Трубки немелодично брякнули и раскатились. По-моему, она так пыталась подлизаться к подруге, но получила противоположный результат.

– А ты на себя посмотри!

Так, конкурс на самый скверный характер проводить не будем ввиду очевидного преимущества одного из кандидатов, подумал я, но вслух сказал совсем другое:

– Тот же конструкционный принцип – каркас из трубок или реек, обтянутый тканью – использовался в авиастроении по крайней мере до конца Второй Мировой. Очень неплохие получались истребители, между прочим.

Ни авиация, ни Вторая Мировая их не впечатлила. Ну да, для меня, выросшего в семидесятые, это «почти вчера». Три из четырех стариков на улице были с медалями, пять из шести фильмов по телевизору – про войну. А для нынешней молодежи это неолит, архаика вроде Семилетней войны. Или Столетней. Ладно, неолит так неолит – пришлось привлечь на защиту эскимосов. Они- де на подобных лодках всю Арктику заселили (что не совсем правда) и охотились с них даже на китов и тюленей (что уже почти истина). Только каркас был из дерева, кости и китового уса, а оболочка – из моржовой шкуры. А мы, как люди современные, китов с моржами жалеем, поэтому-де используем алюминиевые сплавы, резину и лавсан с ПВХ-покрытием. Это подействовало, на конструкцию стали смотреть с интересом и даже почтением. Ну да, ну да. Профессор Толкиен ведь описывает времена древние, а значит, святые. И эскимосы со своими каяками и умиаками – люди древние. Так что сошлось. Соврать, что ли, еще, что Фродо с Сэмом на байдарках ходили, мол, это у нас перевод не совсем точный…

В общем, собрались мы достаточно быстро, всего часа за три с половиной. Еще бы, из всех присутствующих собирать байду умел я один, а каркас «Тайменя» – это для неподготовленного человека покруче кубика Рубика будет. И вариант «делай как я» тут мало помогает. Новичку все трубки на одно лицо, даже если они разной длины и диаметра.

А уж уложить барахло в получившиеся узкие и длинные (0,88 на 5,7 метра) суда и умостить там собственную… тушку – это особое искусство. Хотя видал я байдарки и поуже, и понеустойчивее. ГДР в свое время выпускало такие – быстрые как стрелы, но новичка туда приходилось чуть не краном загружать, чтоб строго вертикально и без бокового крена.

Ладно, разболтался я что-то. Короче, ушли мы до темноты с коровьего пляжика – и тут в небесах что-то надорвалось.

Идти под дождем, вообще говоря, можно, хоть и неприятно. Но – это если по реке спокойной, ленивой и не загроможденной препятствиями – по Северскому Донцу или Ворскле в нижнем течении. А на Склоче (или Склочи? Так и не выяснил, какого она рода) и отдельные камушки в русле встречаются, и даже перекатики с шиверками. Препятствие же на воде можно разглядеть по ряби на поверхности. А дождь, туды его в качель, мало того что мочит туриста сверху, так еще и маскирует всякие гадости под речной гладью, превращая оную в рябь. Поэтому срочным порядком пришлось становиться лагерем. Лужок попался кочковатый, но это полбеды. А вот то, что он был безлесным, удручало. Ни примуса, ни газовой горелки я с собой не брал – неаутентично, да и лишний вес. Решил, что у реки дрова всегда будут. А тут такой реприманд неожиданный.

Нет, дрова таки были. На лугу и у самой воды росли чахлые кустики и мелкие, зато колючие деревца – может, местная разновидность терновника, а может, какие-нибудь дикие абрикосы. Из них, вооружившись пилой и рабочими перчатками (последние брал для подопечных на случай, если кто-то из них набьет мозоли о весло), я наковырял-таки условного хвороста. Но тот загораться не хотел ни в какую. Номер газеты «Правда Украины», взятый в поезд ради кроссворда, стал пеплом совершенно зря. Классика велит в этом случае: а) соорудить над будущим костром навес из чего-то водонепроницаемого, в крайнем случае, из одежды и б) расколоть топором поленце из сухостоя, дабы из сердцевины наковырять сухой щепы и в) уж ее-то зажечь.

С первым пунктом я справился, хотя и с грехом пополам. Нет, не пополам – греха было куда больше 50 %. Из весел, веревок и узкой, но длинной полоски полиэтилена, предназначенной для защиты кокпита,¹² удалось соорудить достаточно жалкое подобие типи.¹³ Причем, когда (если) костер разгорится, убежище придется разобрать. А то искры живо попортят мне пленку, может, и сожгут нафиг.

Пункт второй оказался совершенно невыполним. Колоть было нечего. Вернее, ветки охотно кололи кожу моих бедных ладошек даже сквозь трикотаж перчаток (и как грести стану?), но деревяхи толще хотя бы большого пальца в куче хвороста просто не было.

Керосина, сухого спирта и прочих благ большой химии тоже не было. На самый крайний случай имелся кусок толстого оргстекла. Оно горит жарким, хотя дымным и вонючим пламенем и здорово помогает в таких условиях. Хотя, конечно, это тоже совершенно неаутентично, и правильный турист должен уметь разжечь костер с одной спички в дождь, используя только бересту, сухой мох и сердцевину гриба-трутовика. Но что-то пока не попадались мне такие правильные.

Мучаюсь уже битых полчаса. Подмок, несмотря на плащ (а какой плащ, скажите, полностью спасает от дождя?), замерз, только что зубы не стучат пока, и разозлился. Прежде всего, на погоду, хотя это и глупо, конечно. Теоретически, можно было обойтись и без костра – погрызть каких-нибудь печенек с бубличками, запить водичкой. Но крайне желательно напоить подопечных хотя бы горячим чаем. Ибо они тоже подмокли и замерзли – сперва на марше, потом пока палатки ставили. Будут мне весь поход за борт сморкаться. Неэстетично.

– Не выходит? – раздалось за спиной. Я едва не подпрыгнул. За шелестом пластикового капюшона и дроботом дождя по пленке не расслышал шагов.

Обернувшись, увидел двух плащеносцев. К счастью, не черных – один ядовито-розовый и пониже, другой зеленый, чуть менее ядовито-, повыше и поплотнее. Приглядевшись, в розовом опознал Машу, она же Гимли – та самая, что я пристроил матросом в свой экипаж. Симпатичная малышка и толковая – собирать байдарки у нее получалось лучше, чем у остальных прочих. Вторым был Чиа, которого, как я уже знал, родители звали Мишей. М-да. Маша и Миша. Так обычно медведя с медведицей зовут в каком-нибудь фильме про цирк. Но, кажется, устойчивой парочки эти двое не образовывали, иначе забрались бы под один плащ – так теплее.

– Пока не получается, – сдержанно ответил я. Терпеть не могу, когда мне под руку глядят. Особенно – если и в самом деле что-то не выходит.

– А дайте-ка я попробую, – попросил Чиа.

Я пожал зашуршавшими плечами, поднялся с корточек (по ногам тут же побежали огненные мураши – отсидел конечности-то, над костром маючись) и отошел на пару шагов в сторону. В другое время, наверное, воспринял бы такое предложение как личное оскорбление и покушение на собственную компетентность. Но сейчас мне уже было почти все равно – замерз, устал, был зол и голоден. И потом – хуже вряд ли будет. А так – может, у пацана в кармане хорошая растопка либо какие-нибудь спички подрывника, из тех, что горят в дождь и на ветру. И чего я сам такие не купил?

Чиа присел над будущим костром, чего-то там поколдовал, поворошил, поперекладывал, потрещал ветками (они, подмокшие, ломались с глухим неприятным звуком) и вдруг, выпрямившись, громко, четко и нараспев проговорил:

– Наур ан адриат аммин!

Щелкнуло, хлопнуло – и костер занялся. Почти сразу весь. Затрещали уже подсушенные моими прежними усилиями и покойной «Правдой Украины» веточки, спустя пару секунд зашипели сырые, не желая загораться, но уступая нажиму пламени – белесому, едва различимому в атмосфере насыщенных влагой сумерек. Пахнуло чем-то резким и незнакомым – не бензин, не горящий пластик, не бенгальский огонь, а так, всего понемногу.

Чиа отступил в сторону, как бы приглашая меня полюбоваться делом рук его, а потом заняться своими непосредственными обязанностями. Дескать, я зажег, а дальше вам и хворост в руки.

– И что это был за фокус? – несколько уязвленно поинтересовался я.

Вместо Миши ответила Маша:

– Магия. Мы в нее верим и даже тренируемся. У Чиа лучше всех получается.

Говорила она эдаким странным тоном, чуть извинающимся, но твердым. Так человек признается в каких-то своих убеждениях или, наоборот, слабостях, когда знает, что окружающие сочтут их чудачествами. Например, что он не пьет. Или что мяса не ест. Или что не будет работать по субботам, даже если начальник прикажет. Дескать, знаю, что звучит, мягко говоря, необычно, но уж будьте добры, примите к сведению.

Блин, только Додика Копперфильда мне тут не хватало. Интересно, что он там нахимичил, загородившись от всего мира спиной и полами плаща? Запашок… это не бензин и не порох – все, что могу сказать. Будем считать, что так пахнут магические эманации.

– А освещать палатку ты будешь с помощью заклинания «люмос»? – поинтересовался я. Съехидничать хотел, потому что просто не знал, что сказать. В магию ни на грош не верю, мне лихих девяностых с тогдашним разгулом телевизионных гипнотизеров хватило.

– Нет, «люмос» – это из Гарри Поттера, – ответил нейтрально Чиа. Вернее, почти нейтрально, но так, чтоб было понятно: английская выскочка-преподавашка в его глазах и рядом не стояла со своим соплеменником-профессором, творившим на полвека раньше и в пятьдесят раз лучше.

Ага, стало быть, прозвучавший «адриат амин» – из арсенала Гэндальфа. Амин – это, кстати, что-то химическое. Метиламин, диметиламин… Аминокислоты, кажется, оттуда же. А «адриат» – это от Адриатического моря, так? А при чем тут огонь?

– Когда еда будет? – между тем поинтересовался Чиа. Опять-таки, вполне нейтрально. Даже дружелюбно.

– Минут через двадцать-тридцать.

– Окей, пойду пока со стихиалями пообщаюсь. Попрошу их, чтоб до завтра дождь унялся. А то некомфортно.

И отправился куда-то вглубь материка, то есть прочь от реки, туда, где луг переходил в холмы, низкие и округлые. На вершине одного из них виднелось высокое дерево с темной густой кроной. Может, дуб, а может, и не дуб совсем. Ясно только, что не сосна и не пирамидальный тополь.

– Дрова попадутся – тащи! – запоздало крикнул я ему в спину.

– Он это и вправду может, – задумчиво, даже зачарованно проговорила Гимли, присевшая рядом со мной и умело разделывая сырой хворост небольшим, но, кажется, увесистым ножом-кукри. Рубить такие дрова топором – дело дохлое, особенно при наличии отсутствия «пюпитра», то есть какой-нибудь колоды или толстого полена. А ножичком – самое то. И получалось у нее вполне справно. Гномы – они такие, рукастые.

– Что может? – я подбросил в огонь часть ее «продукции», вверх стрельнуло искрами. Так, пора срочно снимать пленку с весел, пока не пожгло, и ставить воду греться. – Дрова тащить?

– Ну, с духами разговаривать, со стихиалями. Ну, и вообще колдовать – на огонь, на погоду… Только это и в самом деле лучше делать в одиночестве. Вот он и пошел от нас подальше.

Та-акс. Чиа перед ней, значит, выделывался? Или все же передо мной?

– Да ладно… Мало ли какие дела человеку лучше делать в одиночестве, – кажется, я ее чуть смутил, чего, собственно, и добивался. Маленькая месть, так сказать. Поэтому и добавил совсем-совсем невинным тоном:

– По мобиле, например, позвонить кому-нибудь. Девушке. Или маме.

– А мобила здесь не берет, я проверяла, – Маша Гимли с удовольствием перескочила на более привычную и приятную тему, проигнорировав, по-моему, вполне осознанно, упоминание о девушке. Чиа в самом деле к ней клеится, а она его отвергает? Бывает, конечно, хотя и он симпатичный, и она ничего себе. И умненкая, и толковая, и все при ней.

«Умненькая и толковая» отвела тем временем со лба потемневшую от влаги челку и взглянула на меня снизу вверх. – Нет сигнала ни одного оператора. Врет их хваленая реклама про всеобщее покрытие. Правда, кому оно здесь нужно – станции базовые ставить, кабели тянуть?… У местных уток пока нет мобильников. Ну и глушь!

– Как заказывали, – довольно поддержал завязывающийся разговор я. – Сплошной Онтвальд. Правда, бродячих деревьев не обещаю. Зато и орков нет. Ножичек можно посмотреть?

– Можно. А мне можно ваш?

Я протянул ей мачетину, которой до этого пластал особо колючую ветку. Ветка пластаться не хотела. Инструмент был куплен долларов за пятнадцать на хозяйственном рынке – в лавке, торгующей устрашающего вида ножевой продукцией, вплоть до секачей для мяса и недействующих моделей катана и вакидзаси. На лезвии мачете у самой рукоятки красовалась бычья голова, обрамленная надписью Made in Spain, но я крепко подозревал, что кузнец, создавший сие грозное орудие труда, жил куда ближе к Пекину, чем к Толедо. Но мне-то что? Рубит – и ладно.

– А сталюка неплохая, – заметила Маша, пощелкав по вогнутому лезвию пальцем, попробовав острие ногтем и совершив еще ряд положенных телодвижений. – Заточка только неправильная.

– А ты в этом разбираешься?

– Ну, так, немножко. Видите, тут просто прошлись точильным кругом, выбрали в кромке по канавке с каждой стороны. Так обычно бритвам спуски выводят, вогнутыми, а для рубящего это неправильно, лезвие становится более тонким и хрупким. Правда, здесь это, скорее, декор, потом они просто заточили, как кухонный ножик – на две плоскости. А по классике топор или, там, палаш надо под линзу точить, чтоб не две плоскости сходились, а две выпуклые кривые. Если захотите, после похода можно будет переделать.

– Почему бы и нет? – я пожал плечами, и плащ снова зашуршал. – Я железяку эту просто так брал пару лет назад, на пробу, никогда раньше мачете не пользовался. Если что – деньги небольшие, не жалко ни выкинуть, ни даже утопить. Оказалось – удобная штука. Мне ж с ней не дом строить и даже не нодью¹⁴ обустраивать. А для хвороста – самое оно.

– А это не классический мачете. Классический – он с лезвием тонким, пара миллиметров в обушке, и почти прямым. Говорят, потомок абордажной сабли, хотя, по-моему, вранье. А этот, кажется, слизан с колдстиловского «мачете-кукри» – плавно изогнутая форма, ярко выраженное расширение в последней трети, вроде елмани у сабли, обушок крепенький, но не слишком толстый… А у моего кукри – видите? – клинок не изогнут плавно, а имеет ярко выраженный излом примерно посередине. Называется «крыло сокола». И обух потолще. Кстати, поэтому рубить им сначала нужно приноровиться, а то, я смотрю, у вас не очень получается.

Получалось и в самом деле не очень. Кстати, я украдкой попробовал пальцем кромку ее девайса. И никаких особых заточных чудес не обнаружил. Ладно, зато у нас с девушкой есть, по крайней мере, одна общая тема для разговора, что само по себе немаловажно. А то сегодня все больше молчали, пока веслами шлепали. Вообще, люблю молчунов (и молчуний), но, может, девочка просто стеснялась, не знала, о чем говорить с дядькой почти вдвое ее старше?

Правда, если и дальше пойдем одним экипажем, я вряд ли смогу все пять-шесть часов гребли поддерживать беседу на оружейную тематику. И даже слушать вряд ли смогу – устану, злиться начну. Ладно, до гребли еще дожить надо. А если дождь обложной, да на недельку, как бы не пришлось собирать манатки, возвращаться против течения да и переть обратно домой, несолоно хлебавши…

… Чиа вернулся, когда народ уже доел свои вермишельки быстрого приготовления и допивал чай. Чая я ему еще нагрел, а вот вермишельку пришлось есть почти холодную.

– Завтра дождя не будет, – объявил он, ни к кому, собственно не обращаясь.

Глядя на серое как асфальт небо от горизонта до горизонта, верилось в это с большим, как то самое небо, трудом.

Но утром нас в самом деле разбудило солнышко, сиявшее посреди свежевымытой голубизны.

Будущие блохи¹⁵

… а он ничего, симпатичный дядька. Честно говоря, я всегда думала, что 40 лет – это старость. Моим предкам чуть больше, так с ними же говорить невозможно! «Ты еще молодая, ты еще жизни не знаешь». А сами много знают? Прогу инсталлировать – и то проблема.

Есть другие варианты, так те еще хуже. Вот тетке моей как раз сороковник, так она молодится, все пытается под девочку канать. Через слово «клево, забойно, тусовка»… А этот – ни в кореша не набивается, ни в учителя жизни.