Read the book: «Занимательная ботаника»

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Предисловие

Вафля. Я питаю к науке не только уважение, но и родственные чувства. Моей жены двоюродный брат, изволите ли знать, был магистром ботаники.

А. Чехов. «Дядя Ваня»

Я лишь самый скромный, непритязательный любитель ботаники, но сохраняю нежную любовь к растительному миру в течение всей своей жизни, с самого раннего детства. Мои «родственные чувства» к ботанической науке имеют несколько большие основания, чем у чеховского Вафли. Пусть читатель простит меня, если я несколько задержусь на своих «родственных» связях с ботаникой. В моем безыскусственном рассказе о прошлом, может быть, найдется кое-что интересное и для теперешнего молодого поколения любителей флоры.

Отец мой был профессором математики. Всю молодость свою он провел в Москве, вдали от природы; только лет с 35 начал он довольно регулярно проводить летние месяцы среди полей и лесов. Первое время растительный мир был ему совершенно чужд: по собственным рассказам, он с трудом отличал рожь от овса.

Однако мало-помалу он настолько увлекся ботаникой, что лет через 15 из него выработался опытный, авторитетный знаток нашей флоры, впоследствии увенчанный званием почетного доктора ботаники. Это был, насколько мне известно, единственный случай соединения в одном лице доктора ботаники с доктором чистой математики.

Что же дало первый толчок, побудивший моего отца от формул и геометрических построений перенести свои интересы к формам и жизни растений? По собственному признанию отца, этот толчок дали совместные прогулки и беседы с тогдашним московским профессором ботаники Кауфманом, автором известного в свое время определителя «Московская флора». «Когда я посмотрел, как Кауфман собирает и исследует растения, – говаривал отец, – когда я послушал его рассказы, у меня точно открылись глаза: и трава, и лес, и почва представились мне в совершенно новом свете, полные самого глубокого интереса».

Эта способность Кауфмана прививать заразу научного интереса сказывалась и в его томике «Московской флоры». Отец мой в рецензии на последнее, посмертное издание назвал эту книгу «в некотором смысле опасной», часто увлекающей читателя больше, чем он этого бы хотел. Тот же отзыв в усиленной мере можно повторить о «Флоре Средней России» П. Ф. Маевского, представляющей собою расширение и углубление давно устаревшей книги Кауфмана. Да и помимо Маевского, в русской ботанической литературе найдется теперь немало книг, способных увлекать любителя в область научных интересов ботаники. Конечно, наша литература очень еще бедна в сравнении с западноевропейской, но зато мы можем похвалиться таким, например, удивительным образцом глубины и изящества изложения, как «Жизнь растения» К. А. Тимирязева.

Увлекшись ботаникой на всю жизнь, отец мой умел увлекать и других. Не говоря о многих его последователях и почитателях, наш академик С. Г. Навашин, теперь один из крупнейших ботаников в свете, в юности готовился быть химиком, но, по его собственным рассказам, увлекся ботаникой в значительной мере под влиянием профессора математики В. Я. Цингера. Едва ли не лучший в свете знаток нашей флоры, Д. И. Литвинов (ныне хранитель гербария Академии наук СССР), по образованию и первоначальной деятельности был техником; в его увлечении ботаникой огромную роль сыграло знакомство с моим отцом. Совершенно естественно, что интерес к растениям культивировался в нашей семье. Мой старший брат, Николай, и я с детских лет часто сопровождали отца в его ботанических прогулках и экскурсиях. Мы служили ему небесполезными помощниками: при высоком росте и сильной близорукости отец пользовался нами как своего рода ищейками. Брат мой был постарше, менее подвижный и более вдумчивый. Он пропускал иногда интересные находки, которые подмечали мои детские глаза; но из этих прогулок, из этих первых свободных, живых уроков естествознания он вынес несравненно больше меня. Из него вышел впоследствии серьезный ученый, работы которого находили высокую оценку не только на родине, но и среди европейских специалистов. О некоторых из его исследований я при случае упомяну в наших беседах.

Что касается меня, то я в те времена относился к делу совершенно по-мальчишески. Мне все хотелось найти что-нибудь необыкновенное, никем не виданное. Я наивно полагал, что в этом – главная суть дела. Среди проявлений растительной жизни меня привлекали такие курьезы, как движущиеся тычинки барбариса, взрывающиеся плодики бальзамина «Не тронь меня», пыльники орхидей, в виде грибочка прилипающие к хоботку насекомого, и т. п.; но подробнее вникнуть в такие явления меня не тянуло, а главное – я оставался равнодушным к тысячам менее эффектных, но иногда гораздо более интересных деталей, которые более вдумчивому наблюдателю открываются повсюду. Еще мальчишкой я мог назвать более сотни различных растений их научными, латинскими именами; но сколько-нибудь толкового представления о системе растений у меня совсем не было. Помню, мне было уже лет 15, когда отец поручил мне разложить один гербарий, хоть приблизительно, по семействам. Что у меня получилось?

Нечего уже говорить, что чистотел (Хелидониум майус) попал у меня в крестоцветные, а дымянка (Фумариа оффициналис) очутилась близ губоцветных; я не усомнился белую водяную лилию (Нимфэа альба) занести в семейство лилейных. Ошибка едва ли не грубей библейского причисления летучей мыши к птицам. Лишь позднее я стал понимать, что узнать латинское название еще не значит определить растение, что суть дела не в названии, а в выяснении степеней родства данного растения с другими.

Из меня не вышло ботаника, но привитый с детства интерес сохранился и поддерживался частыми соприкосновениями с многочисленными деятелями ботанической науки. Пособирать на досуге растения, покопаться в определителях, почитать о разных чудесах нашей и экзотической флоры, послушать рассказы сведущего специалиста – все это было для меня наслаждением в течение всей жизни; а чем старше я становился, тем более понятными делались для меня слова Ж.-Ж. Руссо: «Tant que j’herborise, je ne suìs pas malheureux» («Пока я гербаризирую, я не чувствую себя несчастным»).

Когда – уже больным инвалидом – попал я впервые в благодатный уголок Южного Крыма, тамошняя флора была для меня живым источником утешения и радости. С чувством горячей симпатии и глубокой признательности вспоминаю я ученого садовода Никитского сада Эдуарда Андреевича Альбрехта и Сергея Сергеевича Станкова (ныне профессора Нижегородского университета), которые были моими руководителями среди пышных богатств и дикой, и культурной растительности Крыма. Часто при составлении этих очерков воскресали в моей памяти живые, интересные беседы с этими последними учителями моими в области ботаники, дружески делившимися со мной своими обширными знаниями и увлекавшими своей беззаветной любовью к природе.

Кто любит попристальней вглядываться в жизнь трав и деревьев, тому и лес, и луг, и ботанические сады с оранжереями, и самый простенький букет, и самый скромный посев, который каждый из нас может сделать в горшочке на подоконнике, открывают беспредельные перспективы, ведущие к трезвым, реальным взглядам на премудрую жизнь природы и дающие высокое умственное и эстетическое наслаждение.

Предлагаемые бесхитростные, любительские беседы составлены из воспоминаний о кое-каких личных наблюдениях, а также о слышанном и прочитанном, что казалось мне интересным и занимательным. Будет ли это занимательно для вас, читатель? Я думаю, что, если в вас нет собственного живого интереса к зеленому миру растений, вам едва ли даст что-нибудь эта книжка. Но если вас могут радовать распускающиеся весенние почки, первые весенние цветы, всходы посаженных вами семян и если в вас возбуждают интерес новые для вас растения, если вас привлекает бесконечное разнообразие удивительных приспособлений растительного мира к его молчаливой, но вечно напряженной жизни, тогда в этой книжке вы, может быть, встретите кое-что для себя интересное и поучительное, а автор будет вполне удовлетворен, если ему удастся поддержать и усилить в вас огонек любви к природе и ее познанию.

Гиганты

Наиболее выдающаяся черта в жизни растения заключается в том, что оно растет: на это указывает самое название его.

Из лекций К. Тимирязева

I
Деревья-великаны и их семена

Рост самого высокого в свете человека – около 2,75 метра. Высота наибольшего африканского слона около 5 метров. Кит-полосатик, крупнейшее из современных нам животных, достигает длины почти 30 метров. Накинем еще несколько метров, чтобы получить размеры давно вымерших «ископаемых» чудовищ; округлим цифру до 40 метров. Это – предел, это – рекордный размер, когда-либо достигавшийся великанами-животными на нашей планете. Великаны-растения в несколько раз превышают этот предел.

Наибольший рост величайших деревьев – несколько больше 150 метров (это высота Шаболовской башни Московского радио, половина высоты Эйфелевой башни!). Великаны-деревья – самые высокие, но далеко еще не самые длинные представители растительного мира; но остановимся пока на деревьях.

Самые высокие из существующих деревьев – австралийские эвкалипты. Наиболее высокий, аккуратно измеренный эвкалипт имел высоту 155 метров. Второе место занимают калифорнийские мамонтовы деревья, которые ботаники называют секвойями. Наиболее высокие секвойи лишь на четыре-пять метров пониже величайших эвкалиптов.

Любопытно сопоставить размеры этих деревьев-гигантов с размерами семян, из которых они развиваются. Семечки эвкалиптов чрезвычайно мелки; это угловатые коричневые крупинки, у которых расстояние между наиболее отдаленными кончиками еле достигает одного миллиметра. Однако каждая такая крупинка есть семя, т. е. уже содержит в себе малютку-эвкалипт с зачатками первых листочков и корешка. Каждое такое семечко таит в себе возможность развития в головокружительной высоты дерево, способное создать много миллионов себе подобных! Это может казаться чудом; но когда знакомишься с современной физиологией растений, чудом представляется уже не самое явление роста, а те удивительные достижения научных исследований, которые так глубоко проникают в тайны хитрых процессов питания и развития дерева.

Семечки мамонтова дерева (секвойи), даже не считая их крылышек, заметно крупней семечек эвкалипта. Нечего удивляться тому, что великан поменьше вырастает из семечка побольше: ведь никакой пропорциональности между величиной семени и величиной растения вообще не наблюдается. Наши лесные орехи огромны сравнительно с семечками эвкалиптов. Однако из них развиваются лишь кусты, пригодные разве на тросточки да на удилища, а из семечек эвкалипта вырастают мачтовые леса.

а) Семена эвкалипта в натуральную величину;

б) семя эвкалипта, увеличенное в 10 раз;

в) семена секвойи в натуральную величину;

г) средней величины лесной орех в натуральную величину

II
Эвкалипты

Мне хочется побеседовать с вами, читатель, об эвкалиптах; но ботаническую беседу лучше всего вести на прогулке. Так пойдемте! Куда? Лучше бы всего в Австралию, в эвкалиптовые леса; но там я боюсь быть плохим путеводителем: я знаю Австралию лишь по книжкам. Чтобы посмотреть живой эвкалипт, нам достаточно, пожалуй, пойти в какую-нибудь оранжерею или к любителю комнатных растений; но те эвкалиптики, которые нам покажут в цветочных горшках, дадут совершенно превратное представление о взрослом дереве. Можно, конечно, сорвать листочек и, растерев между пальцами, понюхать характерный запах эвкалиптового масла; но едва ли хозяева оранжереи будут довольны, если каждый посетитель будет отрывать по листочку от маленького эвкалиптика. Самые близкие к нам растущие на чистом воздухе эвкалипты мы могли бы найти в Крыму, на Южном берегу; но там эти баловни австралийского солнца еще ежатся от холода, растут плохо, а в суровые зимы замерзают, так что живым остается лишь корень, заново пускающий на следующий год куст молодых побегов. Эвкалипты хорошо растут на Кавказском побережье Черного моря; но тамошних эвкалиптов я сам не видал, слыхал только, что растут они там отлично. Куда же мне вас повести? Пойдемте на прогулку в окрестности Рима. Пойдемте по древней Аппиевой дороге, по тем самым камням, которые некогда сотрясались под тяжелой поступью Цезаревых легионов. Эти камни сильно постерлись за 2000 лет своей службы; много раз за это время менял свой облик Вечный город, но открывающаяся перед нами картина римской Кампаньи почти та же, что была десятки веков тому назад. Какая мертвенная пустыня в непосредственной близости с шумной, живой столицей! Далеко впереди почти не видно человеческого жилья в этой местности, исстари пугавшей человека своими лихорадками. Но вот вдали виднеются детали пейзажа, которых, наверное, не было во времена Древнего Рима. То там, то здесь близ дороги видны группы высоких темно-зеленых деревьев; это – цель нашей прогулки, это – рощицы эвкалиптов. Пока мы с вами дойдем до одной из этих рощ, позвольте прочитать вам маленькую вступительную лекцию об эвкалиптах.

Если вы интересуетесь ботанической стороной вопроса, я могу сказать вам, что эвкалипты относятся к семейству миртовых растений.

Эвкалипты (слева), мамонтово дерево (справа), пирамида Хеопса, московская колокольня Ивана Великого, береза, ель, баобаб, слон и человек.

Масштаб 1:1000

Род эвкалиптов, как пишут в книгах, содержит около 150 различных видов. Все они – уроженцы Австралии и прилегающих к ней островов. Наиболее высокий эвкалипт, о котором мы упоминали, принадлежал к виду, который ботаники называют «Эукалиптус амигдалина». Его и принято считать величайшим деревом в свете. Так обыкновенно пишут в книгах; но недавно мне пришлось беседовать с берлинским профессором Грэбнером, одним из самых глубоких знатоков мировой флоры. На мои любительские вопросы об эвкалиптах он говорил мне: «Леса Австралии еще недостаточно хорошо изучены. Различных видов эвкалиптов гораздо более 150.

Я полагаю, что их по крайней мере 300, а может быть, и все 400. Среди этих видов очень много высокоствольных. Весьма вероятно, что еще найдутся деревья выше, чем до сих пор измеренные, и что это окажется не Эукалиптус амигдалина, а какой-нибудь другой вид».

Но, может быть, читатель, вас более интересуют не научно-ботанические, а технические вопросы? Тогда я могу рассказать вам, что эвкалипты – одни из самых ценных даров флоры. Тяжелая плотная древесина эвкалиптов отличается необыкновенной прочностью. В кораблестроении это – материал самой высокой ценности. Для корабельных килей и мачт нет лучшего материала. Сваи, телеграфные столбы, торцовые мостовые и т. п. из эвкалиптового дерева получаются самые долговечные. При полировке различные сорта эвкалиптов дают чрезвычайно красивый материал то серых, то коричневых, то темно-красных тонов; но столяры недолюбливают эвкалипт за его «железную» твердость.

В Европе в большом ходу эвкалиптовые фанеры, известные под кличкой «дерева махагони». Если я добавлю, что эвкалипты дают массу ценного материала для дубильных веществ, что некоторые эвкалипты дают каучук, я еще далеко не перечислю всех технических заслуг эвкалиптов.

Однако нам некогда останавливаться на этих вопросах: мы с вами уже подошли к той рощице, к которой стремились.

Перед нами высокие деревья, под сенью которых ютится простенький кабачок. Деревья более курьезные, чем красивые. Непривычному взгляду они кажутся больными, ободранными. И ствол, и большие суки голые; безобразными лохмотьями висит на них облупляющаяся кора¹.Только на макушке да на концах сучьев свешиваются длинные «саблевидные» листья. На европейских экземплярах не всегда можно проследить курьезное свойство листьев повертываться ребром к лучам солнца и не давать тени; но бросается в глаза другая особенность. Узкие кривые темно-зеленые листья взрослого дерева совершенно не похожи на широкие бледно-сизые листья молодых побегов. Трудно поверить, что это – листья одного и того же дерева. Только присмотревшись к побегам разных возрастов, можно увидеть постепенные переходы от одной формы листа к другой.

Стоящие перед нами деревья высоки и мощны; мы с вами вдвоем еле обхватываем ствол. На наш северный взгляд мы даем дереву лет 80, если не все 100. Но спросим пожилого хозяина кабачка; может быть, он от своей бабушки слыхал, когда были посажены эти деревья. К нашему удивлению, приветливый хозяин заявляет: «Эти деревья я посадил в год рождения моей старшей дочери, стало быть, 28 лет тому назад». – «Что же, вы их сажали уже большими деревьями?» – «Нет. Это были хлыстики не выше меня ростом». Можно ли этому поверить? Без сомнения. Эвкалипты растут необыкновенно быстро. Вот вам один из достовернейших примеров. В одном из итальянских садов было посажено семечко эвкалипта (излюбленного в Италии вида Эукалиптус глобулус). Всего через семь лет уже получилось дерево в 19 метров высотой и в полтора метра в обхвате!

Словоохотливый итальянец рад случаю поболтать с иностранцами: «Мы здесь только и живы, что эвкалиптами; без них и я, и все мои дети погибли бы от лихорадки. Позвольте вас угостить эвкалиптовым ликером. Отлично предохраняет от лихорадки». – «Нет, ликера нам не надо. Дайте лучше вашего чудесного красного вина да расскажите нам, почему вы считаете, что эвкалипты спасают вас от лихорадок». – «О! Эвкалипты приносят хороший воздух!² Эвкалиптовый дух уничтожает всех вредных микробов! Запах эвкалипта отпугивает ядовитых комаров!» Насчет лекарственных свойств эвкалиптового ликера и насчет уничтожения микробов наш хозяин, может быть, отчасти и прав: недаром врачи часто пользуются эвкалиптовыми препаратами для обеззараживания; но насчет комаров дело обстоит совсем не так.

Самые аккуратные наблюдатели удостоверяют, что малярийные комары (анофелесы) могут совершенно благополучно сидеть на листьях эвкалиптов. Наш хозяин упустил из виду самое главное. Эвкалипты – прекрасные осушители почвы; на значительном пространстве вокруг этих самодействующих насосов, непрерывно поднимающих почвенные воды к своим высоким кронам, вода не застаивается в лужицах и не дает возможности разводиться личинкам комаров. За это во всех теплых странах эвкалипты недаром пользуются доброй славой «противолихорадочных» деревьев. Их стали сознательно заботливо разводить сравнительно недавно, но они уже успели спасти огромное количество человеческих сил и жизней. За это одно эвкалипт стоит нашего внимания.

Эвкалипт (Эукалиптус глобулус): а) ветка с цветками и с бутоном, закрытым деревянистой крышечкой;

б) плод сбоку и сверху;

в) листья молодого побега

III
Секвойи

Для беседы о секвойях я приглашу вас, читатель, пойти со мной в Ялтинский городской сад. Я очень люблю этот маленький, тщательно ухоженный сад, в котором приезжий с севера любитель найдет целую кучу прелестей. Досадно только, что все растительное население там сплошь беспаспортное; нет ни одной этикетки, которая указывала бы, что за дерево и откуда родом находится перед нами³. Мне неоднократно приходилось показывать этот сад северянам и слышать возгласы: «Я уже третью неделю живу в Ялте, раз десять проходил через сад и не подозревал, что хожу мимо таких интересных вещей! Так это и есть знаменитое мамонтово дерево! Как любопытно!»

Веточка мамонтова дерева (Секвойя гигантэа) с шишкой

Сядемте на скамейку перед чудесной развесистой секвойей, и я начну свою маленькую лекцию.

Секвойи отлично растут у нас в Крыму. У себя на родине, в Калифорнии, они растут на высоких горах, а потому они совсем не такие неженки, как эвкалипты; недолгий морозец градусов в 15, даже в 20 их не пугает. Перед нами пышное, снизу доверху зеленое дерево лет пятидесяти; таких деревьев, или немножко постарше, вы увидите в Крыму немало. Если говорить о красоте, то эта «зеленая молодежь» много красивее своих гигантских тысячелетних предков, с которыми я знаком лишь по картинкам да по колоссальным отрезам, какие приходилось видеть в музеях и на выставках. Гиганты имеют свой особый интерес; о них поговорим ниже.

Открыты были секвойи хотя и раньше величайших эвкалиптов, но все же сравнительно недавно, менее 100 лет тому назад. Пораженные их размерами, первые наблюдатели прозвали их мамонтовыми деревьями, но вновь открытому дереву, кроме клички, нужно было и научное название. Первый изучивший их ботаник-англичанин захотел в названии величайшего дерева увековечить имя тогдашнего английского героя, полководца Веллингтона, победителя Наполеона. Дерево было названо «Веллингтониа гигантэа». Американцы запротестовали:

Молодое 40-летнее дерево секвойи

«Как? Наше американское дерево – и вдруг называется именем англичанина, да еще военного генерала!» Американские ботаники перекрестили дерево по имени своего национального героя и дали ему название «Вашингтониа гигантэа». Однако позднее выяснилось, что ни то ни другое название не правильны. Новое дерево представляло собой новый вид, но не новый род; поэтому видовое название «гигантэа» могло быть оставлено (оно было вполне заслужено и ни для кого не обидно!), но родовое название должно быть взято то самое, какое уже имело ранее известное дерево того же рода «Секвойя семпервиренс» (т. е. «секвойя вечноживучая»).

Кстати сказать, эта другая секвойя лишь немного пониже гигантэи, но превосходит ее долголетием⁴. Таким образом в настоящем научном паспорте мамонтова дерева значится Секвойя гигантэа. Слово «секвойя» есть просто название этого дерева на языке индейцев, но такое имя носил также один из индейских вождей: следовательно, вместо англичанина или американца увековечилось имя краснокожего народного героя, боровшегося против вторжения в Америку европейцев. Может быть, это правильней не только с ботанической, но и с символической точки зрения!

Секвойя гигантэа растет до 150 метров высоты. Высота огромная! Поставьте одно на другое 10 таких деревьев, и вы получите мачту заметно выше красы Крымских гор, изящного Ай-Петри. Одно из наиболее толстых деревьев имело внизу 46 метров в обхвате! Американцы, любители всего грандиозного, много раз привозили на европейские выставки огромные срезы с пней секвойи. На одном таком срезе стояло пианино, сидели четверо музыкантов и оставалось место для 16 пар танцующих; на другом срезе был поставлен домик, вмещавший типографию, где печатались «Известия дерева-великана». Для Парижской выставки 1900 года американцы заготовили из секвойи «величайшую в мире доску». Эта доска осталась в Америке: ни один пароход не брался перевезти ее в Европу целиком.

Древесина секвойи легкая, не очень твердая, но прочная, незагнивающая. Она очень ценится в качестве материала для тонких досок. Рыночная ценность гигантского дерева на месте доходит до 6000 рублей. Это не касается группы тех самых старых деревьев, которые сохраняются неприкосновенными и давно носят отдельные, личные клички: «Мать лесов», «Три сестры», «Сиамские близнецы», «Линкольн», «24 дочери» и т. п.

* * *

Предельный возраст секвойи гигантской оценивается в три-четыре тысячи лет; для Секвойи семпервиренс этот предел повышается до 6000 лет! Чтобы оценить громадность такого долголетия, возьмем для примера дерево «среднего» возраста, 2700 лет. На нашем чертеже (стр. 30) изображена схема разреза такого дерева с цифрами его лет. Для упрощения и уменьшения чертежа допущено, что толщина годичного прироста равна 1 миллиметру. На деле такой прирост бывает только у самых старых деревьев; в молодости они растут много быстрей, так что действительная толщина 2700-летней секвойи была бы слишком вдвое больше. Просмотрите поставленные на чертеже цифры. Последите за возрастом и толщиной нашей секвойи в различные исторические эпохи.

Она зеленела молодым деревцом, когда закладывались первые камни Вечного Рима; ей было уже 2000 лет, когда еще не родился прапрадед прапрадеда Христофора Колумба!

 
Гляжу ль на дуб уединенный,
Я мыслю: патриарх лесов
Переживет мой век забвенный,
Как пережил он век отцов!
 

Эта меланхолическая строфа навеяна впечатлением от дуба, которому было лет 200–300; но что сказал бы Пушкин о нашей секвойе?! Ведь в сравнении с жизнью этого «патриарха лесов» ничтожны жизни целых государств и народов! Наша секвойя была уже старше пушкинского дуба, когда Испания была еще далекой, полудикой, заглазной провинцией Древнего Рима.

Прошли века, Испания разрослась в могучее государство передовой культуры. Испанцы открыли Новый Свет, родину секвойи. Оба полушария Земли были под властью испанцев. «В наших владениях никогда не заходит солнце!» – гордо говорили они. Прошли еще века, от былого могущества Испании остались лишь жалкие крохи да пышные воспоминания, а наша «средняя» секвойя все продолжает жить и, может статься, проживет еще много веков. Какая долгая жизнь! Но ботанической науке приходится охватывать такие периоды времени, перед которыми и жизнь секвойи – лишь краткий эпизод.

Современные нам два вида секвойи сами – вроде испанцев. Они – ничтожные остатки некогда могучего племени. Теперь наши секвойи уцелели только в небольшом уголке Калифорнии, а некогда их было много разных видов, и населяли они всю Землю. Ископаемые остатки древних секвой находятся и в Азии, и в Европе, и в Гренландии. Секвойи тоже могли в свое время сказать:

«В наших владениях никогда не заходит солнце!» Но промелькнули миллионы лет, и что осталось от прежних властительниц Земли? Маленькая горсточка курьезных потомков да кое-где кучи трупов, которые мы жжем в виде второсортного «бурого» каменного угля!

Масштаб 1:20

IV
Чертовы канаты

Характеризуя широчайшее разнообразие картин природы в разных краях нашего Союза, не без основания говорят, что у нас есть все, кроме настоящих тропических лесов. Но именно в этих чуждых для нас дебрях, под лучами тропического солнца, на тучной почве, в удушливо-сырой атмосфере создала природа величайшие по длине растительные стебли. Тут пальма первенства принадлежит… пальмам; не пальмам-деревьям, стройные стволы которых никогда не достигают и половины высоты эвкалиптов, а тонкоствольным пальмам-лианам, так называемым «ротангам», которые тянутся вверх, цепляясь за стволы и сучья наиболее высоких деревьев тропического леса. Стволы ротанговых пальм обыкновенно очень тонки – всего в четыре-пять сантиметров диаметром, а то и меньше. Крона состоит из пучка перистых листьев, или ваий, стержни которых заканчиваются длинными прочными хлыстами.

Ротанговая пальма: а) конец листка с зацепками

На этих хлыстах сидят большие твердые острые, загнутые книзу шипы; острыми колючками усажены также и листья, и верхняя часть стебля. Вырастая около какого-нибудь дерева, колеблемая ветром пальма прочно уцепляется своими гарпунами за ствол. Быстро вырастают новые и новые листья, которые цепляются за дерево все выше и выше. Нижние листья постепенно опадают, а пальма, оставаясь по-прежнему лишь с небольшой кроной, лезет вверх по дереву. Вот она добралась наконец до самой макушки; ее цель достигнута; из тенистого сумрака она выбралась на свет и может купать свои листья в горячих лучах солнца. Ее питание усиливается; она продолжает расти; но она уже не может тянуться далее вверх: ей уже не за что зацепляться. Ее крона остается на месте, а все удлиняющийся и удлиняющийся стебель спускается вниз. Около дерева, служащего опорой нашей пальме, образуются огромные перепутанные петли «чертовых канатов», как их прозвали первые европейцы, которым приходилось прокладывать себе дороги по тропическим дебрям. Это прозвище сохранилось и в научном названии: один род ротанговых пальм так и называется ботаниками «Демоноропс», т. е. «канат дьявола».

Измерения длины «канатов» от корня до кроны дали огромные числа: до 300, а по некоторым источникам, и до 400 метров! Если даже взять меньшую из этих цифр, все же получим высоту Эйфелевой башни, двойную высоту эвкалипта!

* * *

Если мы с вами, читатель, никогда не попадем в тропический лес, то для личного знакомства с какой-нибудь ротанговой пальмой у нас остаются два пути: или пойти в какую-нибудь богатую оранжерею, или… в магазин хорошей мебели. Самая лучшая гнутая «венская» мебель выделывается из «чертовых канатов». Посмотрев материал в разрезе (на конце ножки стула), вы легко узнаете ротанг по очень широким (до полумиллиметра) каналам, пронизывающим стебли ротангов. Это наблюдение, кстати, предохранит вас от старинного заблуждения, будто подъем соков в растениях можно объяснять действием одних «капиллярных» сил. Если бы это было так, у ротангов должны бы быть не широкие, а особенно узкие каналы.

Водоросль

V
Морской змий

Макроцистис пирифера

С тех пор, как люди стали плавать по беспредельным просторам океанов, и вплоть до наших дней от времени до времени возникают и передаются слухи о том, что с такого-то корабля среди океана видели чудовищной величины змия, чуть не в версту длиной. Никаких достоверных известий о том, что кто-нибудь подобного змия поймал, убил или хотя бы как следует рассмотрел, не имеется! Можно, конечно, гадать о том, что в недрах океанов может действительно жить какое-нибудь такое чудовище; можно, наоборот, только смеяться над всеми рассказами и острить, что рассказчикам спьяна померещился «зеленый змий», но правильней всего поступали те, кто старался выяснить, не встречается ли в океане чего-нибудь такого, что и добросовестные, трезвые наблюдатели могли бы принять за гигантского змия. В некоторых случаях удавалось определенно установить, что за змиев принимали длинные стебли морских водорослей. Одна из таких водорослей – Макроцистис пирифера – могла особенно легко вводить в заблуждение. Эта водоросль, встречающаяся в Тихом океане, чаще в его южных областях, имеет форму стебля, сперва поднимающегося вверх, а затем в нескольких сантиметрах от поверхности воды поворачивающегося и идущего горизонтально в направлении морского течения⁵.

Длина стебля – огромная. В некоторых литературных источниках мне попадались цифры от 250 до 300 метров; но в большинстве случаев о длине говорится неопределенно: «несколько сот метров» или «может поспорить с самыми длинными из ротанговых пальм».

Представьте себе такую водоросль, колеблемую течением и волнами; представьте себе, что в конце стебля прицепился какой-нибудь клубок водорослей, похожий на голову, и – можно ли ручаться, что, увидев такую штуку с корабля, мы с вами не стали бы утверждать, что своими глазами видели «морского змия»?

Во всяком случае, вы должны согласиться, что макроцистис заслуживает того, чтобы мы причислили его к гигантам растительного мира.

* * *

Макроцистис относится ботаниками к классу бурые водоросли, к числу низших растений; он занимает, следовательно, самое низкое положение в системе растений сравнительно с остальными нашими гигантами. Хвойная секвойя относится к значительно более высокому рангу; еще выше – однодольная ротанговая пальма, и, наконец, эвкалипт принадлежит к одному из самых высокоорганизованных семейств двудольных.

Итак, наши четыре гиганта – очень разнохарактерная компания по своему складу и строению. Их объединяет лишь то, что все они – гиганты, что на них ярче всего видно, как умеют расти самые различные растения.

Пигмеи

I

После беседы о гигантах растительного мира естественно сказать, хотя бы вкратце, о растениях-пигмеях. Далеко ходить за ними не приходится: они везде и вокруг нас, и на нас, и внутри нас; но видеть их не так-то легко: нужны хороший микроскоп и умение им пользоваться. Растительных пигмеев надо искать среди простейших микроорганизмов. Тут не стоит ставить вопрос о том, кто побивает рекорд малости: растения или животные. И те и другие могут быть одинаково малы, а главное – в этом мире пигмеев организмы настолько просты по своему строению и жизненной деятельности, что различие между животным и растением совершенно исчезает. Впрочем, оговоримся, что пользующиеся самой широкой и самой дурной славой микроорганизмы, порождающие чуму, холеру, туберкулез, дифтерит, разные тифы и т. д., относятся определенно к миру растений, к классу бактерий, низших грибов. Не стоит поднимать вопроса и о том, какая именно бактерия самая маленькая.

Есть столь малые, что их невозможно толком измерить, есть, несомненно, и такие, которые совершенно ускользают от глаза, хотя бы вооруженного самыми совершенными микроскопами и ультрамикроскопами.

Чтобы приблизительно ознакомиться с размерами растительных пигмеев, возьмем для примера одну из мелких, хорошо изученных бактерий, – бактерию инфлуэнцы. Ее диаметр – приблизительно половина микрона (тысячной доли миллиметра). Чтобы изобразить ее заметной точкой, надо брать увеличение в 1000 раз, т. е. такое увеличение, при котором ваш мизинец имел бы длину метров в 60–70 (высота 15-этаж-ного дома!).

Для изображения гигантов нам приходилось уменьшать их в 1000 раз, для изображения пигмеев их приходится в 1000 раз увеличивать, и все же пигмей на рисунке выходит примерно в 300 раз меньше гиганта, следовательно, в натуре отношение их размеров равно приблизительно 300 миллионам.

Бактерии инфлуэнцы. Увеличено в 1000 раз

II

Вы, конечно, знаете, что не всякие бактерии зловредны. Существует много бактерий безвредных, много полезных, а много и таких, без которых едва ли была бы возможна жизнь человека да и всей органической природы.

Вот перед нами поле пшеницы. Урожай отличный. Это поле много лет удобрялось навозом; а в предшествующие годы на нем рос клевер, дававший урожай семян и богатые укосы сена. Навозное удобрение перепрело, перегнило, разрыхлило почву и внесло в нее питательные элементы. Все это сделали бактерии. Всякое гниение – работа бактерий. Все гиганты и растительного, и животного мира, умирая, делаются добычей пигмеев.

Мы бактерий, конечно, не видим, но их в почве очень много. На гектаре поля, в том верхнем слое почвы, который вентилируется атмосферным воздухом, содержится 400–500 килограммов бактерий. Сколько тут штук, считайте сами. (На грамм надо принимать в среднем не менее миллиарда бактерий.) Почему после клевера урожай пшеницы особенно богат? Клевер внес в почву драгоценнейшие азотистые соединения. Это опять сделали бактерии. Выдерните корешок клевера; на нем (как и на корне большинства «бобовых» растений) вы увидите желвачки, или «клубеньки», которые на первый взгляд могут показаться какими-нибудь болезненными образованиями: между тем это – государства бактерий, неутомимо работающих для удобрения почвы. Эти бактерии умеют улавливать азот атмосферы и вырабатывать азотистые вещества.

Корни бобового растения с «клубеньками»

Есть основание предполагать, что с этими бактериями были – по крайней мере в некоторых отношениях – сходны те первые организмы, с которых началась органическая жизнь на Земле. Некогда Земля была ярко светящейся звездочкой; потом она остыла и покрылась твердой корой; на этой коре – может быть, занесенные из других миров – появились и стали развиваться организмы. Какими свойствами должны были обладать эти организмы – пионеры, создавшие первую почву для дальнейших жизней? Они были организованы, разумеется, чрезвычайно просто, и они должны были уметь усваивать азот атмосферы. Но не будем останавливаться подробней на этих гипотезах о жизни на Земле миллионы веков тому назад.

Бациллы столбняка. Увеличено в 1000 раз

В более глубоких слоях почвы бактерий мало; там находят себе приют лишь так называемые анаэробные бактерии, которые не только не нуждаются в чистом воздухе, но даже боятся его. Среди них встречаются страшные бациллы столбняка. Если они попадают в кровь, человек падает, его тело изгибается медленными, мучительными судорогами, и через несколько дней наступает смерть. Землекопы и огородники чаще всего являются жертвами этого ужасного недуга, бороться с которым лишь недавно выучилась медицина. Во время последней войны миллионные армии укрывались друг от друга в окопах. Масса воинов гибла бы от столбняка, если бы не делали предохранительных прививок. Удивительное достижение науки, о котором нельзя было и мечтать до Пастера! Но не бесчеловечно ли спасать воина от столбняка, чтобы он погиб от вражеского снаряда? Настанет же наконец время, когда люди перестанут изощряться во взаимном истреблении и направят все свои силы, все свои таланты лишь к общему благу! Мы только что заглянули на миллионы веков назад; на какой же срок вперед заглядывать сейчас? Будем надеяться, что ненадолго.

III

Можно ли искать красоту в мире растений-пигмеев? Едва ли может быть речь о красоте форм всех этих круглых комочков разных «кокков», палочек разных «бацилл», извилистых «спирилл» и т. д.; но красивые явления другого рода могут давать и бактерии. Любовались вы когда-нибудь нежным синеватым свечением гнилушек, зеленоватым светом иванова червячка, свечением моря? Все это – дело бактерий. Очень недавно, всего года два-три тому назад, одновременно немецкими и итальянскими зоологами были произведены интересные исследования, обнаружившие, что во всех случаях свечения животных – инфузорий, слизняков, жуков, глубоководных рыб и т. д. – оно обусловливается присутствием бактерий. Во всех этих случаях имеется дружественное сожительство (симбиоз) животного и бактерий на основе взаимных услуг. Животное дает бактериям приют и пищу, бактерии за «стол и квартиру» снабжают животное освещением.

Чтобы начать удивляться вычурной красоте растительных форм, нам надо от бактерий подняться к растениям несколько более высокой организации. Обратимся к одноклеточным водорослям, бацилляриям, или, как их иначе называют, диатомеям. Они много крупней бактерий, но все-таки еще пигмеи. Для них нужен микроскоп с увеличением раз в 100, в 200. Распространены разнообразнейшие диатомеи весьма широко и в морских, и в пресных водах. Их формы – вернее сказать, формы их кремневых панцирей – бесконечно разнообразны и иногда поражают совершенно фантастической, своеобразно изящной вычурностью. Покажите несведущему человеку прилагаемые рисунки (а также заключительную заставку), и он, наверное, будет недоумевать, что такое тут нарисовано: гирьки? брелочки? шлемы древних воинов? короны негритянских царей? Нет, это – только маленький уголочек того, что открывает микроскоп среди растений-пигмеев.

Образцы диатомей (одноклеточных водорослей)

IV

Может быть, вам, читатель, малоинтересны эти растительные пигмеи, которых можно видеть только в микроскоп: может быть, вы предпочитаете хоть и более крупных пигмеев, но из «настоящих» растений, из растений с корнями, стеблями, листьями и цветами? Познакомимся мельком с некоторыми и из таких пигмеев. Очень много разнообразных, красиво цветущих растений очень небольшой высоты можно встретить среди высокогорной альпийской флоры: на Кавказе, в Туркестане, в горах Сибири; в Альпах Западной Европы и т. д. Эти растения приспособились к жизни вблизи границы вечных снегов; они успевают цвести и приносить плоды за ту очень недолгую пору, когда они освобождаются из-под снега. Розетка прикорневых листьев, очень коротенький стебелек и немного крупных ярких цветов, часто всего на два-три сантиметра возвышающихся над почвой. Некоторые из таких растеньиц приносят всего по одному цветку. На прилагаемом рисунке изображена для примера одна из альпийских генциан (горечавок). Ее ярко-синий цветок во много раз длиннее стебелька и кажется растущим прямо из земли.

Припомним еще одну из ив, растущих в высокогорных областях и в холодной тундре. Это – уже древесное растение: его стебель многолетний; но как не идет название «дерева» или даже «кустарника» к этим стелющимся по земле стебелькам, от которых веточки с сережками цветов лишь сантиметров на пять поднимаются вверх!

Высокогорная ива (Саликс гербациа) в натуральную величину

Высокогорная генциана в натуральную величину

В современную нам эпоху такие ивы-пигмеи встречаются лишь в полярных областях да на высоких горах; но в так называемые ледниковые периоды, когда полярные льды сдвигались далеко по направлению к экватору, передвигались вместе со льдами и карликовые ивы. Их остатки на различных глубинах торфяных болот во множестве находят в таких местах, где самая ива давным-давно исчезла. Помимо более крупных остатков, в торфе сохранилось очень много цветочной пыльцы различных сортов ивы. В недавнее время один из немецких ученых произвел тщательные исследования этой ивовой пыльцы в торфяниках различных стран на различных глубинах. Долгая, кропотливая работа увенчалась успехом; удалось выяснить многие вопросы о распространении ив в разные эпохи, а вместе с тем восстановить некоторые новые подробности истории передвижения льдов.

Лет двадцать тому назад наша учащаяся молодежь увлекалась рассказами Конан Дойля об английском сыщике Шерлоке Холмсе. Не знаю, знаком ли современному юношеству этот сыщик, с лупой в руках осматривающий место преступления и потом логическими рассуждениями восстанавливающий во всех подробностях картину события. Мне думается, во всяком случае, что ученый, из микроскопических наблюдений торфа восстанавливающий картины природы миллионолетней давности, много глубже и увлекательней Шерлока Холмса.

V

Старая сосна-карлик, выращенная в горшке

Карликовые ивы – курьезны, но никак не могут быть названы красивыми. Если искать красоты среди деревьев-пигмеев, то лучше всего, пожалуй, обратиться к тем крошечным деревьям разных пород, которые с удивительным искусством умеют выращивать японцы. Даже не любя садоводных фокусов, нельзя не восхищаться своеобразным изяществом развесистых деревьев, которые за 60, за 80, за все 100 лет, посаженные в цветочный горшок и постоянно подрезаемые, вырастают не более полуаршина ростом.

Весенние первенцы наших лесов
(Рассказик из детских воспоминаний.)

То было раннею весной!

I

Если бы я хотел озадачить читателя, я мог бы дать этому рассказику интригующее заглавие: «Как я чуть не отравил Евгения Онегина». Дело было ранней весной моей жизни и ранней весной года, может быть, последней безоблачно счастливой весной, когда слово «экзамены» было знакомо мне только понаслышке. После потянулся длинный ряд весен, когда либо меня экзаменовали, либо я экзаменовал. И то и другое заслоняло веселый блеск весеннего солнца и разлучало меня с нежными весенними цветами. Но в ту весну, о которой сейчас вспоминаю, я знал только, что в ожидании каких-то страшных экзаменов сидят до июня в Москве, в гимназии, мои старшие братья, что перед экзаменами выбрался отец мой денька на два из Москвы, чтобы подышать чистым воздухом и поискать первых весенних цветов.

Мне тоскливо без братьев; но у меня есть добрый любимый товарищ. Он лишь немногим старше меня, но сильней, умней и много богаче всяческой опытностью; поэтому он – не только мой друг, но и наставник, и покровитель. Отношения между нами – самые приятельские; я его зову «Евгешка», он меня – «Санька». Старшие в нашей семье благоволят к способному крестьянскому мальчику, которого прозывают Евгением Онегиным. В действительности его фамилия – Телегин, но это считается достаточным созвучием с фамилией пушкинского героя.

II

Мы с Евгешкой только что выполнили важное, весьма для нас увлекательное поручение: в соседской бане мы выгребли из печной трубы галочье гнездо. Галки огорчались и пробовали громко протестовать, не понимая, что мы не только баню, но и их собственное потомство оберегли от огненной гибели. Если хотят, еще успеют устроиться где-нибудь в дупле; а здесь, повыбрав из трубы целую кучу мелкого хворосту, мы нашли всего четыре яйца. Стало быть, кладка только что началась: ведь галки несут чуть не до 20 штук.

Три яйца были, как обыкновенно, испещрены мелкими коричневатыми пятнышками по зелено-голубому фону; но четвертое было окрашено курьезно: на бледно-голубом фоне было всего пять-шесть больших коричневых пятен. Яйцо поразительно было похоже на маленький глобус с голубыми океанами и темными материками. Два пятна очень смахивали на две оторванные друг от друга Америки. Впоследствии это яйцо занимало почетное место в большой коллекции, собранной моим старшим братом.

Галочьи яйца

С этими любопытными трофеями мы возвращаемся домой; но у самой двери встречаем отца, выходящего с зеленой ботанизиркой, подвешенной через плечо.

– Ты куда идешь? – спрашиваю я.

– Хочу в Зуево в лес пройти.

– Можно и нам с Евгешкой?

– Что ж, пойдемте. Кстати, коли по дороге увязнешь, Евгений Онегин тебя вытянет.