Read the book: «Сын своего отца»

Name: Сын своего отца
Author: Александр Александрович Доля

Александр Александрович Доля

Font::

ПРОЛОГ

Посвящаю лучшему другу, своему уважаемому отцу... Доле Александру Валерьевичу!

***

— Подними! — Старшеклассник швырнул контурные карты ему под ноги.

Они столкнулись на узкой тропинке в лесопосадке между кварталами. Цветущие деревья закрывали солнце. Пятнистые тени скользили по земле, будто не хотели видеть происходящее.

Никого вокруг.

Старшеклассник смотрел сверху вниз.

Жевал жвачку.

Он был почти на голову выше.

Внутри всё похолодело.

Иногда жизнь сжимается до одного мгновения.

До одного слова.

До одного решения.

В такие секунды становится ясно — кто ты.

Сказать «нет» всегда кажется простым... пока не приходит момент.

Пока это слово не должно прозвучать вслух.

И тогда оно будто застревает в горле.

Он не сказал.

Наклонился.

Ноги дрогнули.

Он опустился перед ним на колени.

Ладони коснулись земли.

Пыль.

Пальцы дрожали, собирая разбросанные карты.

В этот миг внутри что-то щёлкнуло.

Будто погас свет — и остались только позор и холодная пустота.

Он запомнит это на всю жизнь.

Страх оказался сильнее его.

Старшеклассник смотрел на него так, будто всё происходящее было забавным.

Медленно.

С удовольствием.

Ему нравилось смотреть, как ломаются другие.

Но на этом всё не закончилось.

И однажды...

Ухмыльнувшись, он при всех сказал:

— А Долю я вообще завафлю.

Когда Саша узнал об этом — побледнел.

Он знал, что это значит.

На улице такие слова не были шуткой.

Это приговор.

Просто так их не бросали.

Пальцы сами сжались в кулаки.

Решалась судьба.

Страх никуда не делся.

Он всё ещё был здесь.

В груди.

В горле.

В дрожащих ногах.

Но на колени Саша больше не станет.

Глава 1. «Рассвет»

26 апреля 1996 года, город Луганск.

Город ещё спал.

Ночь стояла тихая и глубокая, словно весь мир на мгновение задержал дыхание. Тишина была такой чистой, что казалось — её можно пить, как холодную воду, медленно, глоток за глотком.

Где-то вдали на секунду завыла сирена скорой помощи.

Коротко.

Резко.

И также внезапно растворилась в темноте.

Снова наступила тишина.

Луна плавно плыла по небу, освещая крыши домов. По асфальту тянулись длинные тени. Холодный лунный свет делал город странным, почти нереальным.

Даже обычные скамейки и деревья казались чем-то чужим, словно декорациями из забытого сна.

У подъезда дома стояла машина скорой помощи.

Фары были погашены.

Но двигатель тихо работал.

На десятом этаже горел свет.

Единственное окно во всём доме.

Внутри мелькнула тень.

Через несколько секунд в подъезде глухо хлопнула дверь...

Спустя несколько часов над землёй уже стелилась утренняя прохлада. Воздух был прозрачен и свеж, будто сама природа затаилась в ожидании чего-то важного.

На востоке темнота начала бледнеть.

Сначала почти незаметно.

Потом — всё настойчивее.

Из серой мглы постепенно выступали очертания домов, деревьев, столбов.

Ночь медленно отступала.

Один за другим гасли звёзды.

В окнах домов вспыхивали первые огоньки — маленькие тёплые островки света среди уходящей ночи.

Один свет рождался, другой безмолвно исчезал.

Город на берегах тихой Лугани медленно пробуждался.

Вместе с ним просыпались и его жители.

Они сонно бормотали что-то в сторону назойливого будильника, а тот ещё звонче трезвонил, словно фонтан энергии и бодрости, подгоняя хозяев к новым свершениям.

Первые дворники вышли на пустые улицы. Мётлы лениво шуршали по асфальту, словно стирали остатки ночи.

Фонари, всю ночь хранившие покой улиц, один за одним гасли, завершая свою молчаливую вахту.

В парках лёгкий ветерок прошёлся по кронам деревьев.

Листья тихо зашелестели, словно деревья просыпались и переговаривались между собой после долгого сна.

По безлюдным дорогам проехали первые автомобили, нарушая утреннюю тишину.

В воздухе чувствовался терпкий запах мокрой травы — тот особенный аромат весны, который появляется только на рассвете.

И вдруг небо на востоке вспыхнуло мягким румянцем.

Оно робко улыбнулось миру — нежно-алым светом, тонким, как первый вздох любви.

Там, где небо касалось земли, зарождалась заря.

С каждой минутой она становилась ярче.

Тонкая полоска света на горизонте постепенно разрасталась, разливая по небу мягкое сияние. Облака, проплывающие высоко над землёй, окрашивались в розовые и золотые оттенки.

И вот у самого края горизонта вспыхнула ослепительная каёмка — солнца.

Она была ещё крошечной — тонкий огненный штрих между небом и землёй, — но уже невероятно яркой.

В этот момент проснулись птицы.

Где-то в ветвях раздалось первое осторожное чириканье.

Затем ещё одно.

И ещё.

Через мгновение утренний воздух наполнился тихим, робким щебетом.

С дерева сорвалась птица, встрепенулась, взмахнула крыльями и качнула сонную ветку.

В кустах зашуршала трава.

Капельки росы, словно хрупкое ожерелье, блестели на зелёных стеблях.

Солнце поднималось.

Темнота окончательно отступала.

Небо прояснялось, становясь чистым, прозрачным, глубоким.

Первые солнечные лучи, словно золотые стрелы, скользнули по крышам домов, по стеклу окон, по ещё пустынным улицам.

Город медленно открывал сонные глаза.

Далеко, глухо — как раскаты отдалённого грома — пролаяла собака. И тут же пронзительно взвизгнула старая дверь, пропуская в мир наступающего утра первые, ещё робкие голоса людей.

Где-то сонный человек открыл окно, впуская холодный утренний воздух.

Кто-то выходил на пробежку.

Кто-то выводил на прогулку своих лохматых питомцев.

А где-то усталые рабочие заканчивали ночную смену, выходя из цехов под гул постепенно затихающих станков.

Но многие ещё спали, продолжая блуждать по причудливым лабиринтам сновидений.

Скоро из окон донесутся звуки телевизоров и звон посуды. В воздухе появится аромат кофе и горячей выпечки.

Люди будут торопливо собираться на работу и учёбу.

Завтракать.

Собирать бутерброды на обед.

Коты по привычке будут просить еду.

Собаки радостно завиляют хвостами, провожая хозяев до дверей.

По холодным рельсам пройдёт первый трамвай, унося сонных пассажиров сквозь просыпающийся город.

Начнут открываться киоски и маленькие магазинчики.

Послышатся первые цоканья каблуков, эхо которых нарушит молчание тротуаров.

Скоро утренний покой окончательно рассыплется в осколки под натиском городских звуков.

Зарычат моторы автомобилей.

Загудят троллейбусы.

Зазвенят трамваи.

Загремят мусоровозы.

Повсюду будут слышны клаксоны автомобилей.

На остановках появятся толпы людей.

Улицы наполнятся голосами, шагами и шумом большого города.

В школьных коридорах эхом разнесётся заливистый трезвон первого звонка.

А трубы заводов, словно проснувшиеся драконы, выпустят в небо первые клубы густого дыма, возвещая о начале нового рабочего дня.

Казалось, начинается самый обычный день.

Такой же, как сотни предыдущих.

С теми же дорогами.

С теми же заботами.

С той же спешкой.

Люди будут спешить по своим делам, не поднимая глаз.

Не замечая тихого чуда.

Не замечая, как рождается новый день.

Но иногда именно такой день меняет всё.

Навсегда.

Иногда именно он становится самым ярким днём в жизни.

А пока заря только разгоралась, и новый день осторожно ступал на порог.

Это было мгновение между ночью и утром.

Мгновение, когда тьма отступает.

И появляется свет.

Мгновение, которое называют рассветом.

Глава 2. «В ожидании солнца»

Сердце в груди билось чуть быстрее обычного.

Тихое, волнительное ожидание.

Сегодня должно было произойти нечто важное.

Задумчивый, серьёзный взгляд был устремлён в бескрайнюю даль.

Мир медленно просыпался.

На балконе десятого этажа темнел мужской силуэт.

Отсюда открывалась широкая панорама города.

На просторах, словно рассыпанные детские кубики, лежали домики частного сектора. Прижавшись друг к другу, они ещё дремали, храня последние утренние сны — вместе со своими хозяевами.

С высоты они казались такими маленькими, что их можно было уместить на ладони.

Иногда возникает странная иллюзия: будто весь мир покорно лежит в твоих руках.

Но стоит лишь спуститься вниз — и всё, что казалось игрушечным, вдруг вырастает до размеров великанов.

Напротив, через дорогу, возвышались суровые «Гулливеры» — многоэтажные дома. Они тянулись к небу тяжёлыми бетонными плечами и тоже ещё спали, укрытые лёгкой утренней дымкой.

Но даже во сне эти молчаливые гиганты всё чувствовали.

Каждый день они становились невольными свидетелями человеческой жизни: здесь ссорились и мирились, смеялись и плакали, мечтали и разочаровывались.

Эти стены хранили самые сокровенные тайны — наши страхи, желания и надежды. Они видели, как мы взлетаем и падаем, и как после самых болезненных падений снова находим силы подняться.

Вдали, словно застывшие волны, раскинулись холмы.

За ними, на самом горизонте, возвышалась шахта, увенчанная исполинской звездой. Она загоралась, когда выполнялся план. Чуть в стороне угадывались очертания центральных улиц города — тонкие, словно проведённые лёгким движением кисти.

Каждая деталь вливалась в этот утренний пейзаж, как капля в океан.

Всё вместе складывалось в совершенную картину. Тихую. Вдохновляющую. Почти волшебную.

Мужчина видел этот вид не впервые. Но сегодня он казался ему особенно прекрасным.

Сегодня его взгляд был особенно тёплым.

Будто мир готовился подарить ему что-то важное.

Он мог бы смотреть на горизонт бесконечно, погружённый в свои мысли, словно заворожённый.

Его глаза светились тихим, глубоким счастьем. Такие глаза встречаются редко — они сияют сильнее далёких звёзд на ночном небе.

Невысокий рост нисколько не уменьшал его силы. Широкие плечи и прямая спина придавали фигуре особую уверенность.

В этой осанке читалось упрямое нежелание покоряться обстоятельствам.

Свобода — выкованное в горниле ежедневной борьбы.

Жизнь не раз испытывала его на прочность.

Но сломить не смогла.

И потому его прямая спина стала больше чем привычкой тела.

Она стала символом.

Знаменем его характера.

Его главным законом.

Слегка опёршись локтями о холодные перила балкона, мужчина смотрел на горизонт.

В этот момент оттуда, словно выпущенная стрела, ударил первый луч солнца.

Он коснулся его лица.

Мужчина чуть прищурился.

Наверняка где-нибудь рядом вырвался бы женский вздох, увидь кто-нибудь этого молодого человека.

Крепкое спортивное телосложение.

Мужественные черты лица.

Во взгляде — сосредоточенность и внутренняя сила.

Тёмные брови подчёркивали выразительность карих глаз, в глубине которых горел неугасимый огонь жизни.

Стоило лишь заглянуть в эти глаза — и становилось ясно: перед тобой человек, способный на многое.

Глаза — зеркало души.

Они могут рассказать о человеке больше любых слов.

Но мужской взгляд — это особая история.

В нём скрыта целая жизнь.

И в глазах этого мужчины она читалась без труда.

Несмотря на молодость, он уже многое пережил.

Многое увидел.

Многое преодолел.

Эти испытания оставили след не только в его душе, но и на теле — в виде шрамов.

Шрамы.

Отметины, оставленные судьбой.

Для одних они — изъян.

Для других — знак мужества.

Для него — память.

Тонкий протяжный шрам у правого виска.

Едва заметные следы на веке и бровях.

Несколько отметин на голове — молчаливые подарки жизни.

Почти невидимые для чужих глаз, они всегда напоминали ему о пережитом.

Каждый из них был частью истории.

Истории, за которую когда-то звучали аплодисменты.

Он мог бы избежать их.

Без драк.

Без риска.

Без крови.

Мог жить спокойней.

Мог сохранить здоровье — самое ценное, что есть у человека.

Но тогда пришлось бы однажды опустить глаза.

Сделать шаг назад.

Согнуть спину.

А этого он позволить себе не мог.

Он дрался.

Проливал кровь.

Рисковал жизнью, спасая друзей.

И за это его уважали.

Любили.

Верили ему.

Все знали: он никогда не бросит друга.

Не отступит.

Не убежит с поля боя — даже если вокруг окажется толпа врагов и судьба приготовит последнюю битву.

Он был человеком слова.

И человеком дела.

Его авторитет был непререкаем.

Он не боялся шрамов — он шёл навстречу страху.

Это было вечное противостояние.

Невидимая война с тем, что живёт внутри каждого человека.

Мы боимся шрамов.

Но порой, избежав их, начинаем жалеть.

Иногда отсутствие раны на теле оставляет куда более глубокую рану в душе.

Он понимал это.

Каждый пропущенный удар делал его сильнее.

Иногда именно падение делает человека непобедимым. А постоянное спокойствие, наоборот, расслабляет и незаметно ведёт к пропасти.

Да… в его жизни было многое.

Он приобретал и терял.

Любил и был любим.

Смеялся — и иногда грустил.

Разочаровывался в тех, кому доверял больше всего.

Он падал под ударами судьбы.

Но всякий раз находил в себе силы подняться — назло врагам и на радость тем, кто шёл рядом с ним плечом к плечу.

Ах, как важно встретить в жизни людей, с которыми можно пройти долгий путь…

Даже если впереди ждёт беда — рядом с верным другом погибать не страшно.

Именно таким другом был он.

Сильным.

Надёжным.

Преданным.

Рядом с ним исчезал страх.

Но этот молодой человек ещё не знал, какие бури приготовила ему судьба.

Всё пережитое было лишь началом долгого, тернистого пути.

Он улыбнулся.

Спокойно.

Тихо.

Почти незаметно.

История только начиналась.

Он продолжал смотреть на восход солнца — на это вековечное, нетленное чудо природы.

Солнце медленно поднималось над горизонтом, разливая по небу мягкое золото утра.

Напоминая ему, что в этот самый момент рождалось ещё одно солнце.

Его собственное.

Маленькое.

Живое.

Бесконечно любимое.

Его сын.

Ну, то есть — я! (улыбаюсь*)

Глава 3. «Я»

Я начинаю рассказывать эту историю с этого дня — самого важного в моей жизни.

Дня, который подарил мне её — мою жизнь!

На моём лице расцветает тихая улыбка.

Как не улыбнуться, когда на свет появляется новая жизнь?

Особенно если эта жизнь — твоя собственная.

В тёплый весенний день — 26 апреля 1996 года, мои крошечные глазки впервые увидели этот огромный — прекрасный и суровый мир одновременно.

Мир, где, словно нити паутины, переплетаются миллионы дорог, и одну из них предстояло выбрать мне.

Именно тогда начался мой путь.

Хотя, если быть точным, он начался гораздо раньше.

Ведь всё начинается с момента зарождения.

Девять месяцев длится наше тайное формирование — скрытое от глаз внешнего мира. Под сердцем матери мы находимся в самом безопасном и тёплом месте на земле.

Там нас защищают, там нас ждут.

Но однажды наступает час, когда нужно покинуть этот тихий и уютный мир и впервые вдохнуть воздух жизни.

Моё истинное начало лежит девятью месяцами раньше.

Тогда, в ночной тишине, два любящих сердца слились воедино. Ночной город смотрел в окна, словно немой свидетель, наблюдая, как в огненном порыве любви зарождалась новая жизнь — тот самый человек, который сейчас рассказывает эту историю. (улыбаюсь*)

Это история моей жизни — жизни, которая, словно стальной канат, неразрывно переплелась с судьбой человека, которому я посвящаю этот рассказ-памятник!

И этот молодой человек, который сейчас стоит и наблюдает за восходом солнца, — самый дорогой и любимый человек в моей жизни.

Мой отец.

Здесь он ещё совсем молод — ему всего двадцать три года. В нём кипит полноводная река жизни.

Моя мама была младше его всего на год.

Она была в самом расцвете своей красоты — подобна дивному цветку, перед которым невозможно устоять. (улыбаюсь*)

Неудивительно, что, увидев её впервые, мой отец не мог отвести взгляд от её чарующих глаз.

Любовь между ними вспыхнула, как яркая звезда на ночном небе — огромная и ослепительная.

В этой любви я и зародился.

Так судьба подарила моим родителям великое испытание — пройти путь отцовства и материнства в молодые годы.

Это непростая дорога.

К ней человек готовится всю жизнь… и всё равно порой оказывается не готов.

Быть родителем трудно.

А быть идеальным родителем, наверное, невозможно.

Но так же трудно быть и идеальным ребёнком.

Если быть честным — это тоже невозможно.

Поэтому я никогда не спешу судить родителей за их ошибки.

Я видел, как мои родители старались пройти этот путь достойно.

Я видел, как им порой было тяжело.

И потому я безмерно благодарен им.

Я счастлив, что именно вы стали теми людьми, которые подарили мне жизнь и воспитали меня!

Судьба распорядилась так, что моя жизненная дорога переплелась с дорогой моего отца. Она связала нас так крепко, что мы стали единым целым — словно каменный монолит.

Именно об этом монолите — о мужской дружбе отца и сына — и будет моя история.

История порой тяжёлая, иногда даже душераздирающая… но вместе с тем невероятно трогательная.

Я расскажу её настолько искренне и откровенно, насколько может моя душа.

Я не имею права оставить эту историю в тени забвения.

Она слишком драгоценна.

Она должна быть услышана.

Это моя исповедь.

Моё счастье.

Моя боль.

Эта история нужна прежде всего мне самому.

Она подобна свежему воздуху, который способен вернуть дыхание жизни.

С каждым годом мы взрослеем и всё быстрее шагаем в будущее… и этими шагами постепенно стираем своё прошлое.

Мы начинаем забывать.

И я рассказываю эту историю, чтобы не забыть.

Чтобы оглянуться назад.

Вспомнить.

Взглянуть на себя глазами взрослого человека.

Понять свои поступки, свои слова и свои ошибки.

Моё детство и юность уже далеко позади.

А воспоминания, как ни печально, постепенно стираются.

Как осенние листья устилают землю, так и дни нашего детства постепенно скрываются под слоями взрослой жизни — её забот, тревог и ответственности.

Конечно, полностью забыть невозможно.

Самые яркие мгновения остаются с нами навсегда.

События, чувства, радости, страхи — всё это живёт в нашей памяти до самого конца.

Но время всё равно делает своё дело.

Как листья осенью теряют свою свежесть и падают на землю, так и дни нашего детства постепенно исчезают, уносимые течением времени.

И я это чувствую.

Я ощущаю, как эти дни покидают меня.

Они разлетаются, словно маленькие листочки, уносимые ветром, отрываясь от меня навсегда.

И остановить это невозможно.

Жизнь требует идти вперёд.

Но если забыть прошлое… если забыть, откуда ты пришёл, кем был, через что прошёл, как терпел, как боролся, как падал и поднимался… можно потерять свою дорогу.

Для меня это важно.

Важно помнить своё детство.

Именно эти ранние годы формировали мой характер.

Они готовили меня к бурному плаванию во взрослой жизни — жизни, которая редко бывает справедливой и далеко не всегда встречает нас с распростёртыми объятиями.

Каждое испытание постепенно превращало маленькую лодочку моего детства в крепкий корабль.

День за днём.

Год за годом.

А моим главным мастером был мой отец.

Он терпеливо строил этот корабль.

Он шлифовал, укреплял, исправлял, направлял — словно настоящий корабельный мастер, который создаёт своё главное произведение.

И этим произведением был я.

Многие тогда не видели во мне ничего особенного.

Но мой отец видел.

Он видел потенциал.

Он видел силу.

Он видел будущее.

И он никогда не опускал рук.

Годы проходили один за другим, словно спелые плоды на ветвях времени.

И все эти годы мой отец посвящал мне.

Отдавая всего себя.

Пока другие отцы проводили вечера в пивных, мой отец играл со мной в футбол.

Пока многие дети ещё спали сладким утренним сном, мы уже подтягивались на турнике и делали отжимания.

Мы укрепляли не только тело, но и характер.

Мы бегали по городским улицам, разрезая вечерний воздух. Прохожие устало возвращались с работы домой, а мы, переполненные энергией, бежали навстречу ветру, словно сама жизнь текла в наших венах.

Каждый миг рядом с отцом был для меня настоящим даром.

Он разжигал во мне огонь стремления.

И именно благодаря этому огню маленькая лодочка постепенно превращалась в мощный корабль.

Корабль, способный выдержать самые сильные штормы.

Жизнь похожа на бурный океан.

Она ломает многих.

Но я держался.

Иногда из последних сил.

Иногда захлёбываясь ледяной водой испытаний.

Но я держался за тот самый священный столб посреди океана.

И этим столбом были учения моего отца.

Он научил меня всему, что я умею.

Всё, что я знаю — это его заслуга.

Мой отец не оставил мне богатства.

Он не передал мне миллионы.

Но он дал мне нечто гораздо более ценное.

Он отдал мне свою жизнь.

А этот дар дороже любых богатств.

Если человек действительно достоин благополучия — он обязательно достигнет его сам.

А если нет — никакое наследство не спасёт.

Мне выпал невероятный шанс — быть сыном человека, для которого моё счастье было важнее его собственной жизни.

Он хотел, чтобы я был сильным.

Чтобы никто не мог унизить меня безнаказанно.

Чтобы я смело смотрел людям в глаза.

Чтобы моя спина никогда не сгибалась под тяжестью обстоятельств.

Чтобы я всегда оставался честным.

Чтобы я был достоин называться его сыном.

Если бы у каждого сына был такой отец — наш мир стал бы намного светлее!

Именно поэтому я хочу сохранить каждое воспоминание.

Каждое мгновение.

Чтобы однажды рассказать эту историю тем, кто придёт после меня.

Особенно моей дочери.

И нашим будущим детям, внукам и правнукам.

Они должны знать свою историю.

Они должны знать, откуда всё началось.

Эта история — нить, соединяющая прошлое и будущее.

И я хочу, чтобы она никогда не оборвалась.

Пусть наши души живут вечно в их сердцах.

Даже когда нас не станет...

Детство обладает своей удивительной прелестью, ведь в нём всё предстаёт в ином свете, не доступном взрослым.

В этом скрыта особая магия: чистота восприятия и искренность эмоций, которых порой не хватает в зрелом возрасте.

И, размышляя о переменах, я понимаю, что в каждой трансформации есть своя красота, хотя порой мне недостаёт той непосредственности, с которой я когда-то смотрел на этот мир.

Но, несмотря на свои юные годы, я уже стремился воспринимать этот мир взглядом взрослого, а не ребёнка.

Мы увидим, каким я был и как постепенно менялся. И, дослушав меня до последнего слова, ни у кого не останется вопросов, кто такой Александр Доля...

Сегодня я вижу мир иначе, нежели в детские и юношеские годы.

Не скажу, что это плохо – наоборот, я стал выше.

Но всё же детство тем и прекрасно, что ты видишь всё не так, как взрослые, и в этом есть что-то особенное.

Эта история стала настолько сильной, что, пожалуй, лишь сама судьба могла бы выдумать и создать такой удивительный сценарий нашей жизни.

Она привнесла в неё непредсказуемость и запутанность, сочетая их с ясностью и определённостью. Наполнив наше повествование яркими красками улыбок и смеха, она не обошлась и без серых тонов боли, печали и разочарования.

Сказка, которая постепенно превратилась в кромешный ад.

Казалось, мы обречены влачить там своё существование до скончания дней.

И порой трудно поверить, что это не просто выдуманный писателем роман — это наша настоящая жизнь.

Мы существовали в плену повседневности, не осознавая, что каждое наше действие — это мазок на холсте необычной книги, написанной самим временем.

Каждый миг пропитан смыслом, каждая встреча переплетена с судьбой, и мы, невидимые авторы, продолжаем вписывать в её страницы всё новые главы.

Как волшебные строки на страницах судьбы, наши жизни полны случайностей и неизведанных путей. И вот, осознав это, мы начинаем ощущать, что каждое событие не было случайным, а являлось частью сокровенного замысла.

Мы жили и не догадывались, что каждый день своими действиями писали великую книгу...

Я приглашаю вас отправиться со мной в путешествие во времени.

Мы вернёмся в моё детство.

Счастливое время.

И проживём его вместе.

Детство – это важнейший этап нашего жизненного пути, хранящий в себе отголоски самых незабываемых мгновений. Именно оно, как никто и ничто другое, лучше расскажет про любого из нас.

А начнём мы с самого начала.

С того самого дня…

Дня моего рождения! (улыбаюсь*)

Глава 4. «День моего рождения»

День моего рождения был наполнен необъятным счастьем и безмерной радостью…

Но в то же время он стал настоящим испытанием для моей мамы.

Сегодня ей предстояло пройти через муки — страшные, невыразимые, во имя моей долгожданной жизни.

Жизни, за которую она была готова бороться до последнего вздоха.

С каждым годом, встречая свой день рождения, я прежде всего поздравляю не себя.

Я с благодарностью и любовью поздравляю человека, который подарил мне этот день — мою маму.

Она одарила меня тёплыми лучами солнца, прохладным ветерком и безоблачным небом — всем, что мы называем жизнью.

Создала мир, наполненный светом и надеждой.

Моя радость — это её радость. Моё счастье — это её счастье.

Каждая свеча на торте — это не просто огонёк.

Это символ её любви.

Её боли.

Её жертвы.

И в этот день я снова и снова возвращаюсь мыслями туда — к началу.

К тому моменту, когда всё только начиналось.

Да, этот день был тяжёлым. Невыносимо тяжёлым.

Ту боль, через которую прошла моя мама, трудно описать, а быть может, и невозможно объять словами.

Её слёзы, её страх, её отчаяние — всё это навсегда осталось лишь в её памяти, единственной хранительнице этого ужаса.

Я могу только догадываться, что она чувствовала.

Но я точно знаю одно — в тот момент она думала только обо мне.

И даже не видя меня…

Она уже любила меня сильнее всего на свете.

Она не понимала, почему после родов меня сразу унесли.

Почему вокруг — молчание.

Почему никто ничего не говорит.

И в этом молчании рождался страх.

Самый страшный.

Тот, который не имеет формы, но сжимает сердце до боли.

Прошли дни.

Долгие.

Мучительные.

И вот — словно из небытия — меня принесли к ней.

И тогда…

Она впервые увидела моё лицо.

Впервые взяла меня на руки.

Почувствовала тепло моей маленькой жизни в своих руках.

С каждым годом я всё глубже понимаю, насколько важен был этот момент.

В детстве я не осознавал этого.

Но сейчас…

Сейчас я чувствую это каждой клеткой.

И чем сильнее приходит это понимание, тем глубже становится моя благодарность, потому что, несмотря ни на что, этот день стал самым счастливым днём в её жизни.

Моё рождение было непростым.

И, возможно, в этом уже тогда скрывался намёк на мой путь. (улыбаюсь*)

Да, впереди меня ждёт непростая дорога.

Иногда я задаю себе вопрос: я сам выбрал этот путь… или он был предопределён с самого первого мгновения моего существования?

Но, как бы там ни было, я благодарен судьбе.

За роль, за испытания, за возможность пройти через всё это.

Потому что спокойствие не вдохновляет, а одни лишь трудности — ломают.

Но вот когда ты падаешь…

Разбиваешься…

Оказываешься на самом дне…

И находишь в себе силы подняться — вот это по-настоящему захватывает.

Мы все падаем.

Но в каждом из нас живёт сила — подниматься.

И сегодня…

Меня ждёт моё первое серьёзное испытание.

Самое важное.

И я пройду его… вместе с мамой.

Всё началось глубокой ночью…

— Саша… Саша… мне кажется, я рожаю…

Эти слова, словно удар колокола, вырвали моего отца из объятий сна.

Он резко вскочил.

Свет вспыхнул, разрезая темноту.

Сон исчез мгновенно.

Началась суета.

Всё происходило быстро — и в то же время бесконечно медленно.

Для моих родителей это было впервые.

Неизвестность пугала.

Ответственность давила.

Они словно за одну ночь стали старше.

Отец старался быть спокойным, как подобает мужчине.

Хотя его сердце билось так, будто готово было вырваться наружу.

Он держал её за руку.

Говорил слова поддержки.

Улыбался.

Даже когда внутри всё дрожало.

Тем временем мои бабушка и дедушка уже вызвали скорую помощь.

Когда машина приехала, отцу сказали:

— Ночью в роддом тебя не пустят. Жди до утра. Отдохни… впереди будет тяжёлый день. Утром приедешь — возможно, ты уже станешь отцом.

«Отдохни»…

Как будто это возможно — в такую ночь.

Маму увозили.

Их прощание было коротким — но в нём было всё.

Любовь.

Страх.

Боль.

Ожидание.

Они смотрели друг другу в глаза.

И в этих взглядах горело что-то настоящее.

Чистое.

Сильное.

Искреннее.

Та любовь, о которой пишут книги.

Они ещё не знали, насколько тяжёлым окажется этот день.

Мама — через что ей предстояло пройти.

Отец — в каких муках я появлялся на свет.

Но тревога уже жила в нём.

И вместе с ней — странное, огромное счастье.

То самое чувство, когда ты стоишь на пороге новой жизни.

Когда ты становишься отцом.

И всё меняется.

Но это счастье затмевалось страхом и глубоким волнением.

Его омрачала память.

Слова врачей.

Страшные слова.

Задолго до родов моей маме в женской консультации поставили неутешительный диагноз, который погрузил моих родителей в бездну ужаса.

Для моих родителей это звучало как приговор.

И отец помнил это.

Очень хорошо помнил.

Он стоял на балконе.

Смотрел на рассвет.

Делал глубокий вдох.

Но тревога не уходила.

Вскоре он отправился к тёще на квартал Заречный — сообщить новости.

Предстоящий путь был недолгим, а утро, лишь робко распуская свои нежные объятия, окрашивало мир в акварельные тона. Шаги его вторили размеренному дыханию пробуждающегося города, тихие и неспешные.

Оставив позади родные очертания квартала Героев Сталинграда, он оказался на пороге иного мира, открывшегося ему с высоты горы.

Впереди раскинулись многоэтажные дома, такие далёкие и нежные, словно бумажные кораблики, застывшие на глади безмятежного моря, нашедшие свою тихую, вечную пристань.

Он шёл медленно.

Перед ним раскрывался мир — бескрайние поля, мягкие линии холмов, дома, теряющиеся в пространстве...

Но он не видел ничего из этого.

Потому что всё происходящее было где-то снаружи.

А он — внутри себя.

В своих мыслях.

Где всплывали недавние часы напряжения и страха, запечатлённые в душе, как тени, ложащиеся на светлую полосу жизни.

Те дни стали самыми страшными и тяжёлыми в жизни моих родителей...

В женскую консультацию обычно приходят женщины в одиночестве, без своих мужчин. Однако моя мама отчаянно хотела, чтобы её любимый был рядом. И мой отец, прекрасно понимая, насколько важна его поддержка, старался всегда быть с ней.

В коридоре женщины и девушки ждали своей очереди, среди которых единственным мужчиной был мой отец — крепко, почти не отпуская, держащий за руку свою любимую.

— Ого, ничего себе! А я своего просила, просила, а он всё равно не захотел пойти со мной, — однажды произнесла одноклассница моего отца, встретив моих родителей в коридоре.

В этих словах невольно отразилось всё — и удивление, и лёгкая зависть, и та самая редкая нежность, которую не всегда встретишь.

Эту симпатичную девушку звали Светлана Камарист — первая любовь моего отца.

Именно эта первая, яркая, почти ослепительная любовь глубоко изменила его жизнь, перевернув её до самого основания. Это был настоящий перелом для того самого толстенького мальчика, который приносил домой одни пятёрки.

В одно мгновение мой отец будто снова прожил все школьные годы: первые робкие прикосновения, знак внимания — подписанная фотография, сладкая, почти болезненная влюблённость, «контурные карты», страх и чувство позора. Тот самый волшебный камень в его руке, первый удар, слёзы врага. И письмо, в котором он — впервые — осмелился признаться в любви...

Теперь, конечно, школьные годы остались далеко позади. С лёгкой улыбкой он вспоминал юность и свою первую любовь, но в его сердце больше уже не было места для других. Он нашёл свой бриллиант — единственный, неповторимый, несравнимый ни с чем, что мог предложить ему мир.

Так вот, сначала всё было хорошо.

Но вдруг…

Однажды врачи скажут:

«Плод не двигается. Сердцебиения нет…»

Мама плакала.

Отец держался.

Он не позволял себе сломаться.

Потому что она смотрела на него.

А значит — он должен был быть сильным.

Эти страшные слова, подобно лезвию ножа, повторялись из уст разных докторов, разрывая сердца и врезаясь в души моих родителей вновь и вновь.

Не дай Бог никому из родителей услышать подобное.

Мои родители решили обратиться к Уразовскому, почитаемому гинекологу из Луганска, главврачу, человеку, внушавшему уважение.

Это был их шанс.

И, возможно, последний.

Уважаемый доктор внушал доверие одним своим присутствием — к тому же он был родственником. Для моих родителей это стало лучом надежды: опытный специалист, способный всё тщательно проверить, мог вынести иной, более благоприятный вердикт, опровергнув прежние заключения врачей.

Отец наблюдал, как пожилой доктор, не жалея сил, пытался разобраться в этой тяжёлой, почти безнадёжной ситуации — даже опускался на колени, словно стремясь стать ближе к самой истине.

В нём жила отчаянная решимость стать тем, кто принесёт надежду, кто произнесёт те самые слова, которых с затаённым дыханием ждали молодые глаза, устремлённые в его усталые, но всё ещё полные мудрости и опыта.

Он ясно осознавал груз ответственности, лежащий на его плечах. От его решения зависело слишком многое. Одно слово — и судьба крошечного человечка могла измениться навсегда, как и жизнь его родителей.

Один страшный ответ — и мир мог рухнуть, оставив после себя лишь боль, пустоту и невосполнимую утрату.

Но, как истинный и честный врач, он продолжал искать — до последнего. Он вслушивался, затаив дыхание, пытаясь уловить едва слышный, спасительный звук.

Напрасно.

Его слух не находил того единственного ритма, который мог бы вернуть надежду.

Тишина.

Та самая — глухая, безжалостная, страшнее любых слов.

Отец всё понял ещё до того, как было сказано хоть что-то.

По одному лишь взгляду.

Надежда начала гаснуть.

Медленно.

Тихо.

Доктор, глубоко вздыхая и часто опуская взор к полу, говорил не спеша, избегая резких высказываний. Он старался подготовить молодого человека к худшему, опасаясь потушить хрупкий огонёк веры и надежды.

Но его опыт утверждал, что слова предыдущих врачей подтвердились — сердцебиение отсутствовало, плод замер, неподвижный в своём молчании.

Но мудрый доктор не спешил с выводами.

— Рано делать окончательные заключения. Нельзя терять надежду! В детской областной больнице есть современное оборудование, где вам поставят более точный диагноз.

И в этих словах — появилась искра.

Маленькая.

Но живая.

Необходимая в тот тёмный час.

Отец повторял моей маме:

— Всё будет хорошо.

И он верил.

Даже тогда, когда верить было почти невозможно.

Потому что для неё — он должен был быть опорой.

До последнего мгновения он хранил веру в лучшее, его уверенность и сила духа оказывали поддержку моей маме.

Как важно для женщины не видеть сомнений в глазах своего любимого.

Отец был образцом уверенности, человеком, который знал, что каждый новый день может подарить надежду. Его стойкость вдохновляла, словно свет в густом лесу.

В мире, полном неопределённости, он оставался маяком веры и любви. Даже в самые тёмные часы его непоколебимая убеждённость вселяла мир и спокойствие в сердца тех, кого он любил и кто любил его.

В этом сокрыта сила истинной привязанности — вера в лучшее, умение поддерживать друг друга независимо от обстоятельств.

Безусловно, волнение достигло предела.

И вот…

В один момент всё изменилось.

Словно вспышка света осветила их:

— Всё хорошо! Ребёнок жив! Будет мальчик!

Ну конечно, жив.

Куда же я денусь? (улыбаюсь*)

В конце концов — это только начало моей истории.

И я — её главный герой!

Глава 5. «Воспоминания»

Отец улыбнулся.

Именно так он улыбался в тот день, когда впервые услышал, что со мной всё хорошо.

Это были одни из самых счастливых слов, которые когда-либо слышали мои родители. В тот миг они поняли: начинается новая глава их судьбы. Всё остальное перестало иметь значение.

Воспоминания умеют сокращать расстояния.

Через мгновение отец уже стоял у дома на Заречном квартале. Поднялся на восьмой этаж и нажал кнопку звонка.

За дверью послышались шаги.

На пороге появилась моя бабушка — Анна Лаврентьевна.

— Доброе утро.

— Доброе…

В её глазах читалось недоумение. Она сразу поняла: зять пришёл не просто так.

— Люду ночью увезли в роддом. Начались схватки. Скорая забрала её на Якира. Ночью меня туда не пустили бы, поэтому дождался утра. Сейчас еду к ней.

Несколько секунд моя бабушка молчала.

Новость одновременно принесла и радость, и тревогу. Совсем скоро должен был появиться человек, которого они уже любили, хотя ещё ни разу не видели.

Отношения между моим отцом и моей бабушкой были сложными. Натянутая между ними тетива могла в любой момент дрогнуть, но при каждой встрече они сохраняли достоинство.

В детстве я этого не замечал.

Мне казалось, что они прекрасно ладят. Я видел только любовь к себе и не замечал взглядов, недосказанности, старых обид — всего того, что взрослые так тщательно прячут от детей.

И, наверное, это было к лучшему.

Лишь став старше, я понял, насколько далеки друг от друга были два человека, которых объединяла любовь ко мне.

Я не стану решать, кто был прав, а кто виноват.

У каждого своя правда. Свои раны. Свои причины поступать именно так, а не иначе.

Судьба сплела их жизни именно так.

Не всем дано построить хорошие отношения.

Иногда людям остаётся лишь годами танцевать один и тот же танец противоречий, каждый раз глядя на мир со своей стороны.

Отец попрощался и отправился в роддом на квартал Якира — в дальний угол города, добраться до которого было настоящим испытанием.

Дорога была долгой.

И память снова открыла одну из страниц его детства…

Летний лагерь жил своей обычной жизнью.

Повсюду звучали детский смех, крики и свистки вожатых. Кто-то играл в футбол, кто-то бегал по дорожкам, кто-то сидел на лавочках.

И только один мальчик стоял у металлического забора.

На глазах у него наворачивались слёзы.

Он молча смотрел на дорогу.

На каждый подъезжающий автобус.

Вскоре рядом остановился ещё один такой же грустный мальчишка.

Некоторое время они молчали.

Потом незнакомец тихо спросил:

— А ты любишь своих родителей?

— Я люблю… — ответил маленький Саша.

— И я люблю…

На этом разговор закончился.

Больше слов не требовалось.

Два мальчика держались за холодные прутья забора и всматривались в каждый автобус.

А вдруг приехали мама с папой?

Для них это была самая большая мечта.

Каждое лето история повторялась.

Перед поездкой родители спрашивали:

— Саша, хочешь в лагерь?

— Да, хочу!

Детская память удивительно добра. Она стирает боль быстрее взрослой.

Проходил год, и Саша почти забывал прошлое. Он снова верил, что теперь всё будет иначе.

Но почти ничего не менялось.

В родной школе он чувствовал себя своим. Одноклассники давно привыкли к его полноте и принимали его таким, какой он есть.

В лагере всё было иначе.

Среди незнакомых детей он почти сразу становился мишенью.

— Фу, толстяк! Уходи отсюда!

Мальчишки пинками выталкивали его с футбольного поля после пропущенного мяча.

Саша уходил красный от стыда, изо всех сил стараясь не заплакать.

Он не понимал, почему его вес вдруг стал разрешением унижать его.

Почему ошибка в игре превращала его во всеобщее посмешище.

Почему дети, у которых он просил лишь одного — позволить ему играть вместе со всеми, — смотрели на него с таким презрением.

Наверное, именно в детстве человек впервые узнаёт, насколько жестоким бывает мир.

Взрослые любят говорить, что дети чисты и невинны.

Возможно.

Пока они не собираются в стаю и не замечают среди себя того, кто слабее, тише или просто отличается.

Тогда невинность исчезает.

Остаётся древний закон:

Если кто-то упал — толкни.

Если заплакал — смейся.

Если не может защититься — сделай его виноватым.

Саша медленно уходил с поля под громкий хохот.

Он чувствовал, как внутри всё сжимается.

И с каждым днём лагерь становился для него всё меньше похож на место отдыха.

Здесь было всё, что видели родители на фотографиях: пионерские галстуки, спортивные соревнования, линейки, улыбки, песни.

Но фотографии никогда не показывают того, что происходит после отбоя.

Когда воспитатели уходят.

Когда гаснет свет.

Когда дети остаются один на один друг с другом.

По ночам старшие устраивали младшим испытания.

Заставляли стоять возле кроватей, держа подушки на вытянутых руках.

Сначала это казалось несложным.

Потом руки начинали дрожать. Плечи наливались болью, пальцы немели, а подушка становилась тяжелее камня.

Стоило опустить руки — следовало наказание.

Это была детская версия дедовщины: примитивная, бессмысленная и оттого особенно страшная.

Старшим нравилось чувствовать власть.

Нравилось видеть, как другой терпит и не смеет сопротивляться.

Нужно было молчать.

Не жаловаться.

Не плакать.

Не звать взрослых.

Потому что тот, кто рассказывал воспитателю, рисковал получить ещё больше.

Руки горели от напряжения, но опустить их было нельзя. В темноте слышалось тяжёлое дыхание других детей, скрип кроватей и приглушённые смешки тех, кто наблюдал за происходящим.

Саша терпел.

И чувствовал, как рушится его внутренний мир.

В такие минуты он остро ощущал своё одиночество.

И каждый раз ждал одного — чтобы дверь наконец открылась и появился настоящий взрослый.

Не тот, кто утром проверит заправленные кровати.

А тот, кто увидит происходящее и остановит это.

Но дверь не открывалась.

Никто не приходил.

Оставалось только ждать.

Один случай врезался в память особенно глубоко.

Старшие заранее приготовили ловушку для одного мальчика. Ночью, пока тот спал, они испачкали его бельё липкой белой массой — возможно, зубной пастой или клеем.

Утром мальчик проснулся раньше остальных.

Сначала ничего не понял.

Потом потрогал бельё и замер.

Он подумал, что с ним произошло нечто постыдное.

И осторожно начал переодеваться, стараясь никого не разбудить.

Но старшие не спали.

Они ждали.

Как только мальчик снял испачканное бельё, они вскочили.

Один выхватил одежду.

Другой распахнул дверь.

Третий начал созывать остальных.

Через несколько секунд спальня наполнилась хохотом.

Кто-то поднял над головой испачканное бельё и объявил, что мальчик опозорился перед всем отрядом.

Позвали девочек из соседнего помещения, которые с любопытством и недоумением смотрели на происходящее.

Мальчик стоял посреди комнаты, пытаясь прикрыться руками.

Лицо стало багровым.

Он просил вернуть одежду, бросался за ней, пытался вырвать её из чужих рук, но старшие перебрасывали вещи друг другу и смеялись ещё громче.

Кто-то хихикал.

Кто-то отворачивался.

Кто-то молчал, боясь, что следующим станут смеяться уже над ним.

Для старших это было всего лишь утреннее развлечение.

Для мальчика — мгновение, которое могло остаться с ним на всю жизнь.

Человек способен забыть множество счастливых дней.

Но иногда одного унижения хватает, чтобы помнить его десятилетиями.

Саша не смеялся.

Ему было физически больно смотреть.

Казалось, будто раздели не того мальчика, а его самого.

Когда в лагерь приехала его бабушка Екатерина Егоровна, Саша едва сдерживал слёзы.

Стоило увидеть родного человека, как всё напряжение, которое он так долго держал внутри, прорвалось наружу.

Он прижался к ней и прошептал:

— Бабушка, я здесь умру…

Она посмотрела внуку в лицо и сразу поняла: это не детский каприз.

Саша не просился домой из-за плохой каши или потому, что хотел смотреть телевизор.

Он был действительно напуган.

Екатерина Егоровна вернулась в город и сразу поспешила к своему сыну.

— Валера, немедленно забирайте Сашу! Он там пропадает. Как же так? Детский лагерь должен приносить детям радость, а не слёзы.

Валерий Игнатьевич не стал рассуждать о воспитании характера.

Не сказал, что сын должен потерпеть.

Не стал убеждать себя, будто ребёнок всё преувеличивает.

Он в этот же момент отложил дела, отпросился с работы и поехал за сыном.

А Саша снова стоял возле лагерного забора.

Всматривался в каждый автобус.

Сердце вздрагивало при звуке двигателя.

Вдруг это они?

Вдруг сейчас откроется дверь — и он увидит знакомое лицо?

Вдруг его наконец заберут туда, где его ждут и любят?

Автобусы подъезжали и уезжали.

Из них выходили чужие люди.

Надежда поднималась — и снова падала.

А потом появился он.

Отец.

Трудно сказать, видел ли Саша когда-нибудь человека прекраснее.

В один миг лагерь перестал быть ловушкой.

Старшие мальчишки, ночные наказания, издевательства, страх — всё отступило.

Отец был здесь.

Значит, теперь с ним ничего не случится.

Он забрал вещи, поговорил со взрослыми, взял сына за руку, и вскоре они уже сидели в автобусе.

Саша смотрел в окно.

Деревья, столбы, дома.

Лагерь оставался позади.

Ему хотелось смеяться от счастья. Хотелось прижаться к отцу и больше никогда его не отпускать.

Но вместе с радостью жила странная тревога.

Он уже тогда понимал: человек не может навсегда остаться ребёнком, которого отец забирает из страшного места и везёт домой.

Однажды придётся уехать самому.

Учиться.

Работать.

Служить в армии.

Жить в другом городе.

Принимать решения без родителей.

Сын посмотрел на отца и подумал:

«Как же я когда-нибудь буду без вас?»

Наверное, отец почувствовал его тревогу.

Положил руку ему на плечо и слегка сжал.

— Не переживай, сын. Мы всегда будем рядом. Даже если окажемся далеко друг от друга.

Саша хотел верить.

И верил.

В детстве расстояние кажется чем-то страшным. Ребёнку трудно понять, что близость измеряется не километрами.

Можно находиться в одной комнате и быть бесконечно далёкими.

А можно жить в разных городах и каждый день чувствовать рядом руку родного человека.

Особенно пугала Сашу армия.

Казарма. Строгие командиры. Чужие люди. Месяцы без дома.

После лагеря слово «дедовщина» уже не казалось чем-то отвлечённым. Если подобное происходило среди детей, что могло ждать взрослого человека в армии?

Как я буду без отца?

Без матери?

Смогу ли остаться собой?

Смогу ли выдержать?

Смогу ли не сломаться?

Эти вопросы жили в нём годами.

Он смотрел на родителей и иногда с ужасом думал о будущем, в котором их разделят обстоятельства, расстояния или время.

Ему казалось, что и они не смогут без него.

Детская любовь эгоистична и прекрасна одновременно.

Ребёнок уверен, что семья будет существовать вечно именно такой, какой он видит её сейчас.

Что отец всегда останется сильным.

Что мать никогда не состарится.

Что дом всегда будет ждать его с открытой дверью.

Но время не спрашивает нашего разрешения.

Оно меняет лица.

Ослабляет руки.

Заставляет детей уходить, а родителей — ждать их возвращения.

Пройдут десятилетия.

Они промчатся так стремительно, что однажды покажутся одним коротким днём.

И мой отец, вспоминая, тихо скажет:

— Хм… Кто бы мог тогда подумать, что будет дальше… Что ждёт всех нас…

В его голосе будет боль человека, который знает продолжение истории.

А тогда они ничего не знали.

Тогда отец и сын были лучшими друзьями — не разлей вода.

Валерий Игнатьевич всегда находил возможность проводить с сыном время.

Даже когда работал, уставал и был погружён в бесконечные дела, Саша никогда не чувствовал себя лишним в его жизни.

Каждый год тепловозостроительный завод «Октябрьской Революции» выделял отцу путёвку в Сочи.

Он мог поехать один.

Отдыхать. Знакомиться. Искать развлечений, о которых мужчины любят рассказывать друг другу после возвращения с курорта.

Но отцу это было неинтересно.

Он брал с собой сына.

Не курортные романы.

Не шумные компании.

Сына.

И они ехали к морю вдвоём.

Отец договаривался с хозяином жилья, чтобы тот разрешил поселить сына вместе с ним. Комната была небольшой — пять узких кроватей для мужчин с завода.

Для двоих места не хватало.

Поэтому отец и сын спали на одной кровати.

Было тесно.

Жарко.

Иногда неудобно.

Но сын был рядом.

А значит, всё остальное не имело значения.

Однажды утром они проснулись позже остальных.

Отец открыл глаза, потянулся. Сын сонно поднял голову.

И вдруг они заметили, что все мужчины уже сидят на своих кроватях и молча смотрят на них.

Слишком внимательно.

Отец и сын переглянулись.

— Доброе утро! — одновременно произнесли они.

Комната взорвалась хохотом.

— Доброе утро?! — переспросил один из мужчин. — Ну и парочка! Один всю ночь храпел, а второй под утро ещё и на всю комнату отсалютовал!

Все снова засмеялись.

Отец посмотрел на сына.

Сын — на отца.

И через секунду они уже хохотали вместе со всеми.

Наверное, именно из таких мелочей и складывается счастье.

Не из великих событий.

Не из дорогих подарков.

А из тесной кровати в переполненной комнате, дороги к морю и возможности открыть глаза и увидеть рядом человека, которому доверяешь полностью.

На отдыхе отец заботился о сыне во всём.

В столовой он съедал первое, а второе приносил Саше.

Аппетит у сына был почти легендарным.

Ещё в садике он постоянно просил добавки. Когда воспитательница накладывала очередную порцию, Саша удивлённо смотрел в тарелку:

— Так я столько уже ел!

Отец смеялся над сыновьей ненасытностью, но всегда приносил ему что-нибудь вкусное.

Сын ел.

А отец смотрел.

Так смотрит человек, для которого твоё простое существование уже является счастьем.

Они гуляли.

Разговаривали.

Смотрели на море.

Саша бежал по горячему песку, отец шёл рядом.

И казалось, что так будет всегда.

Время шло.

Саша поступил в художественную школу.

Учился хорошо и в обычной, и в художественной.

Приносил отличные оценки, участвовал в школьной жизни, красиво рассказывал стихи.

Этому его тоже научил отец.

Он не разрешал просто выучить строки и механически произнести их перед классом.

Нужно было понять каждое слово.

Почувствовать ритм.

Найти правильную интонацию.

— Не тараторь, — говорил отец. — Стихотворение нужно не рассказывать. Его нужно проживать.

Они повторяли одно четверостишие снова и снова.

Отец останавливал.

Объяснял.

Показывал.

Требовал начать сначала.

Иногда Саше казалось, что отец слишком строг.

Но потом он выходил к доске — и класс замолкал.

Учителя слушали. Дети смотрели.

А Саша чувствовал: он умеет не просто произносить слова.

Он умеет владеть ими.

Отец учил его гораздо большему, чем чтению стихов.

Он учил доносить мысль.

Говорить так, чтобы тебя услышали.

В семье Долей учёба стояла на первом месте.

Пока одноклассники бросали портфели и выбегали во двор, Саша отправлялся в художественную школу.

После обычных уроков начинались другие.

Рисунок.

Живопись.

Композиция.

История искусств.

Затем нужно было возвращаться домой и выполнять два комплекта заданий.

Пока не выучен стих.

Пока не решены задачи.

Пока не закончена работа по рисунку.

Гулять нельзя.

За окном кричали друзья.

По асфальту стучал футбольный мяч.

Кто-то звал Сашу по имени.

А он сидел над тетрадью или альбомом и иногда чувствовал, как проходит его детство.

Хотелось бросить всё.

Закрыть учебник.

Отложить карандаш.

Выбежать на улицу и хотя бы один вечер не думать об оценках, заданиях и необходимости быть лучшим.

Но дисциплина всегда требует платы.

Чтобы получить одно, приходится отказаться от другого.

Саша недополучал дворовых игр.

Беззаботности. Свободных вечеров.

Зато в нём постепенно рождалось другое.

Терпение.

Умение трудиться, когда не хочется.

Способность доводить дело до конца.

Умение смотреть внимательнее.

Отец часто работал по ночам.

Его стол освещала настольная лампа. Вокруг лежали бумаги, папки, документы, карандаши, линейки.

За окном темнело.

Дом засыпал.

А отец продолжал работать.

Иногда сын садился рядом, и они рисовали вместе.

Отец показывал, как увереннее провести линию.

Как увидеть пропорции.

Как не бояться чистого листа.

Как смотреть не только на предмет, но и на пространство вокруг него.

— Сынок, — говорил отец, — искусство рисования станет для тебя бесценным даром. Овладеешь им — и перед тобой откроются многие дороги.

Тогда Саша не до конца понимал эти слова.

Рисование было для него одновременно радостью и обязанностью.

Иногда он любил его.

Иногда ненавидел — особенно когда очередное задание не позволяло пойти во двор.

Только спустя годы он понял, насколько отец был прав.

Умение рисовать действительно не раз открывало перед ним двери.

Учителя просили оформить стенгазету, нарисовать плакат, создать декорации.

Люди удивлялись, наблюдая, как на пустом листе постепенно возникает образ.

Умение рисовать выделяло его среди сверстников.

То, что когда-то казалось ограничением, стало преимуществом.

То, ради чего он жертвовал играми, однажды начало служить ему.

Плоды труда редко созревают сразу.

Человек делает что-то сегодня и хочет уже завтра понять, правильно ли выбрал дорогу.

Но жизнь отвечает не сразу.

Возможно, Саша действительно потерял часть беззаботного детства.

Не сыграл сотни дворовых матчей.

Не услышал множество вечерних разговоров друзей.

Но на месте того, от чего пришлось отказаться, возникло другое.

Дар.

Ремесло.

Внутренняя дисциплина.

Способность работать в одиночестве, когда остальные развлекаются.

И голос отца, который даже спустя десятилетия продолжал звучать внутри:

«Овладей этим искусством, сынок. Оно откроет перед тобой дороги».

У каждого поступка есть продолжение, которого мы не видим в момент выбора.

Наши ошибки и верные решения возвращаются спустя годы — словно отражения в зеркале, поставленном в самом конце длинного коридора.

Иногда то, что казалось потерей, оказывается началом.

Иногда то, что воспринималось как наказание, становится подарком судьбы.

Нужно лишь время.

Чтобы однажды увидеть картину целиком…

За окном автобуса проплывали знакомые улицы.

Мой отец некоторое время смотрел на них, словно всё ещё видел перед собой не город, а далёкие картины прошлого.

Но воспоминание постепенно растворялось.

Он ехал в роддом.

Туда, где сейчас лежала моя мама.

Туда, где совсем скоро должен был появиться на свет я.

Он ещё не знал, как изменится его жизнь после этого дня.

Не знал, каким будет тот первый момент, когда он увидит меня.

Не знал, сколько тревоги, радости, бессонных ночей, ошибок и счастливых мгновений ждёт впереди.

Он знал только одно: сегодня его жизнь должна была стать другой.

Автобус продолжал ехать по городу.

А впереди уже ждала новая глава.

Глава 6. «Надежда»

Потратив немало времени на дорогу и сделав несколько пересадок, мой отец наконец добрался до роддома.

Он торопился, хотя сам не знал, чего именно боялся не успеть.

Врачи сказали, что моя мама ещё не родила.

Отец задал вопрос, который в тот момент, наверное, казался ему самым естественным:

— Может, что-нибудь нужно?

Ему уверенно ответили:

— У нас всё есть. Ничего не требуется.

Эти слова немного его успокоили.

Он ещё раз уточнил, всё ли действительно в порядке, получил тот же уверенный ответ и, наконец, вышел из роддома.

До моего появления оставалось совсем немного.

Но отец об этом ещё не знал.

Он отправился на центральный рынок — по делам.

Мои родители были прирождёнными предпринимателями.

Терпение, сила и целеустремлённость постепенно приносили свои плоды, и их семейное дело росло прямо на глазах.

Центральный рынок давно стал для них не просто местом работы — он был частью их жизни.

Здесь проходили их дни. Здесь они встречали одних и тех же людей, заводили знакомства, обсуждали новости, спорили, смеялись, строили планы.

Рынок жил своей отдельной жизнью.

И мои родители были частью этого большого, шумного организма.

На рынке Сашу и Люду знали многие.

Поэтому новость о том, что у них совсем скоро должен появиться ребёнок, уже давно перестала быть только семейной тайной. Её ждали вместе с ними.

Даже в последние дни беременности мама продолжала работать.

С огромным тяжёлым животом, в котором совсем скоро должен был появиться я, она до последнего дня несла привычный груз забот, словно совершенно не представляла, как это — просто остановиться.

Ей говорили:

— Люда, тебе бы посидеть.

Она могла отмахнуться.

Ей предлагали помочь — она принимала помощь только тогда, когда действительно не могла справиться сама.

Наверное, она уже тогда была такой, какой я потом узнаю её на протяжении всей жизни: сильной, упрямой и привыкшей рассчитывать прежде всего на себя.

Теперь, когда я знаю эту историю, мне трудно представить её в те последние дни.

Мама ходит по рынку, занимается делами, разговаривает с людьми, что-то решает, что-то продаёт, что-то несёт.

А внутри неё нахожусь я.

Ещё без имени.

Просто маленькая жизнь, которая пока полностью зависит от неё.

Отец рассказал о предстоящем рождении кому-то одному.

Тот — следующему.

Следующий — ещё кому-то.

И уже через несколько минут о скором появлении ребёнка знали многие.

Будущего папу начали поздравлять ещё до моего рождения.

Кто-то желал здоровья маме и ребёнку.

Кто-то хлопал отца по плечу.

Кто-то улыбался:

— Ну, Саня, готовься!

А кто-то непременно предлагал выпить за наследника.

Новость переходила от человека к человеку, и каждому хотелось хоть немного разделить эту радость.

Отец, наверное, и сам ещё не до конца осознавал, что происходит.

Ещё вчера он был просто мужем.

Сегодня уже называл себя будущим отцом.

А через несколько часов должен был стать отцом по-настоящему.

Так, среди обычного рыночного шума, торговых разговоров и бесконечной суеты постепенно рождалось ожидание.

А вместе с ним — радость.

И вместе с радостью — надежда.

В обед отец снова отправился через весь город, на квартал Якира.

В те годы город жил своим неторопливым ритмом.

По улицам двигались тяжёлые автобусы. Они гремели по дорогам, останавливались на остановках, терпеливо принимали в себя людей и снова отправлялись дальше.

На остановках люди ждали.

Кто-то смотрел на часы.

Кто-то нервно поглядывал вдаль.

Кто-то просто стоял, уставившись перед собой.

И когда наконец показывался нужный автобус, люди оживали и начинали протискиваться внутрь, стараясь занять хоть немного места в тесном салоне.

Отец протиснулся в один из переполненных автобусов и ухватился за перила.

Ночь практически без сна давала о себе знать.

Глаза закрывались сами собой.

Но усталость почему-то не могла перебить хорошего настроения.

За несколько часов новость о моём скором появлении успела стать для него главным событием жизни.

Каждый встреченный знакомый поздравлял его, и от этого обычный день постепенно превращался в праздник.

И поэтому он позволил себе немного выпить.

Совсем немного.

Настолько, чтобы почувствовать приятное тепло и ещё сильнее поверить, что этот день уже стал счастливым.

Он ехал в автобусе, держась за холодные металлические перила, и, возможно, впервые по-настоящему представлял себе будущего сына.

Каким он будет?

На кого похож?

Какой у него будет характер?

Что он скажет первым?

Кем станет?

За окном проплывал город.

Весенний. Обычный. Живой.

Люди шли по улицам, кто-то торопился на работу, кто-то возвращался домой, открывались магазины, где-то гремели трамваи, где-то ругались водители.

Для всех остальных это был просто очередной весенний день.

А для моего отца — день, который должен был навсегда изменить его жизнь.

Он ещё не знал, насколько скоро улыбка сменится тревогой.

Когда отец вернулся в роддом, врачи встретили его совсем не так, как утром.

На этот раз в их голосах уже не было прежней уверенности.

— Где же вы были, папа?

Отец сразу почувствовал неладное.

По одному только тону можно было понять, что что-то произошло.

— А что случилось?

Моя мама находилась в операционной.

Теперь срочно понадобились какие-то лекарства.

Ситуация оказалась серьёзной.

Отец пытался объяснить:

— Поймите, мне нужно ехать через весь город. Это займёт время! Сделайте сначала всё необходимое, а потом мы всё донесём или оплатим!

Он говорил. Спорил. Просил.

Пытался найти решение.

Но время уже перестало быть его союзником.

На всякий случай моя мама заранее собрала всё необходимое. Лекарства были аккуратно сложены в большой чёрный пакет. Этот пакет был дома.

Но теперь ждать было нельзя.

Отец, наверное, в тот момент впервые почувствовал то страшное бессилие, которое испытывает человек, когда от него зависит самое важное, а сделать он почти ничего не может.

Он был здесь.

Совсем рядом.

Но между ним и его любимой была дверь операционной.

И за этой дверью происходило то, о чём он ещё несколько часов назад даже подумать не мог.

После тяжёлых переговоров врачи наконец согласились.

Но спокойнее от этого не стало.

За окном стоял солнечный весенний день.

Город продолжал жить.

На улицах двигались люди.

Автобусы шли по своим маршрутам.

А в одном из городских роддомов врачи боролись сразу за две жизни.

За жизнь моей мамы.

И за жизнь ребёнка, который ещё даже не сделал своего первого вдоха.

Мама потеряла много крови.

Я запутался в пуповине.

Решение было принято.

Кесарево сечение.

В тот момент уже никто не думал о том, как должно было быть.

Нужно было просто спасать.

И маму.

И меня.

Так началась моя первая борьба за жизнь.

Пока снаружи продолжалась обычная весна, внутри операционной моя мама рожала своего долгожданного сына.

Через боль.

Через страх.

Через кровь.

Через неизвестность.

Она ещё не знала, каким будет её ребёнок.

Не знала, на кого он будет похож.

Не знала, какой характер ему достанется.

Не знала, каким станет его путь.

Она знала только одно:

Он должен жить.

И, наверное, иногда материнская любовь начинается именно с самого простого и отчаянного желания — чтобы твоё дитя осталось с тобой.

Так, проходя через свой первый ад, в этот мир пришёл Александр Александрович Доля.

Позже мама рассказывала, что в роддоме она выплакала целое море слёз.

Я появился на свет здоровым.

Три килограмма пятьсот граммов.

Но увидеть меня она смогла только спустя несколько долгих дней.

Я не знаю, где находился всё это время.

Могу только представить, что где-то в холодной больничной тишине плакал не меньше неё.

А потом наступил тот самый момент.

Меня принесли маме.

Наверное, невозможно до конца описать то, что чувствует женщина, впервые прижимающая к себе собственного ребёнка после всего пережитого.

После страха.

После боли.

После ожидания.

Она наконец держала меня на руках.

Прижимала к своей груди.

Своего сына.

Того, ради кого только что прошла через всё это.

И, наверное, именно в такие мгновения человек впервые понимает, что любовь способна быть сильнее страха.

По её щеке скатилась слеза.

Осознание.

Ты теперь мама.

В этот мир пришла крошечная часть тебя.

Подошедший к моему отцу доктор сообщил, что роды были крайне тяжёлыми.

Я запутался в пуповине, и врачи поняли, что медлить нельзя.

Отец слушал.

И, наверное, только тогда до конца понял, насколько всё было серьёзно.

Ещё утром он стоял на рынке, принимал поздравления, улыбался знакомым и думал о будущем сыне.

А теперь доктор рассказывал ему о крови, операции и борьбе за жизнь.

Другие дети ещё только готовились появиться на свет, а моя первая борьба уже началась.

Не знаю, можно ли назвать это предчувствием будущего.

Но иногда, оглядываясь назад, невольно хочется увидеть в самом начале жизни какой-то знак.

Будто судьба уже тогда тихо предупреждала:

Легко не будет.

Ощущение скованности действительно будет преследовать меня на протяжении всей жизни.

Иногда буквально.

Иногда — внутри.

Оно станет частью моей истории, переплетённой с поражениями, радостями и достижениями.

Но тогда я ничего этого не знал.

Тогда я просто жил.

И этого уже было достаточно.

На животе моей мамы остался шрам.

Небольшая линия на коже, которая навсегда сохранила память о том дне.

Безмолвное свидетельство боли.

И одновременно — свидетельство того, что мы оба выжили.

Мама потеряла много крови, поэтому ей сделали переливание. Всё это, конечно, не могло пройти бесследно для её здоровья.

Но главное было сделано.

Я был жив.

Она была жива.

Мы оба остались здесь.

Наверное, только теперь, спустя годы, я могу по-настоящему понять цену этой маленькой линии на её теле.

Для меня это просто шрам.

Для неё — день, который она никогда не забудет.

День, когда ей пришлось отдать часть собственной силы, чтобы дать мне жизнь.

Моя первая встреча с этим миром состоялась.

Я ещё ничего не понимал.

Не знал ни своего имени, ни фамилии.

Не знал людей, которые ждали меня за пределами этой больницы.

Не знал, сколько всего мне предстоит.

Не знал, сколько радости и боли однажды вместит моя жизнь.

Но моя первая борьба уже закончилась.

И одновременно началась следующая.

26 апреля 1996 года родился первый и единственный сын Александра Валерьевича и Людмилы Евгеньевны.

И, если позволите, здесь я впервые немного улыбнусь.

Потому что в тот день у моих родителей появился не просто ребёнок.

У них появилась новая жизнь.

А вместе с ней — новая надежда.

Весть о моём рождении быстро разнеслась среди родственников, друзей, знакомых и соседей.

Все радовались.

Все поздравляли родителей.

Все желали мне здоровья, счастья и большого будущего.

Имя выбрали сразу.

Александр.

Решение, конечно же, принадлежало моему отцу.

Он очень любил своё имя.

Для него «Александр» звучало не просто красиво — в нём слышались сила, характер и победа.

В его представлении за этим именем стояли великие люди: Александр Македонский, Суворов, Невский, Пушкин.

Целый легион Александров словно выстроился за спиной новорождённого мальчика.

Когда спустя время бывшая классная руководительница моего отца, Татьяна Егоровна, услышала, как Саша назвал своего сына, она лишь улыбнулась и покачала головой:

— Ах, как вы себя любите!

И, пожалуй, в этом была своя правда.

Да.

Любили.

Любили себя.

Свою семью.

Свою фамилию.

Для меня она никогда не была просто набором букв.

Она досталась мне от отца вместе с именем, вместе с историей семьи, вместе с теми надеждами, которые существовали задолго до моего рождения.

Я всегда произносил:

— Я — Доля!

И произносил это с гордостью.

Наверное, ребёнок впервые понимает значение своей фамилии не тогда, когда узнаёт её происхождение.

А тогда, когда замечает, как она звучит в голосах других людей.

Когда её произносят с уважением.

Когда ею гордятся твои родители.

Когда ты понимаешь: это не просто слово.

Это то, что пришло к тебе из прошлого.

И однажды уйдёт вместе с тобой в будущее.

Жизненные обстоятельства складываются по-разному, и многие люди не принимают свои фамилии, порой даже имена.

Иногда это становится причиной боли.

Иногда человек всю жизнь пытается избавиться от того, что получил при рождении.

Мне в этом смысле повезло.

Судьба подарила мне имя и фамилию, которые я любил.

И люблю до сих пор.

Они всегда были для меня чем-то большим, чем просто именем в паспорте.

Они были частью моей опоры.

Но вместе с гордостью во мне постепенно росло и другое чувство.

Ответственность.

Потому что фамилия может быть не только именем.

Иногда она становится ожиданием.

Обязанностью.

Планкой, до которой тебе ещё предстоит дотянуться.

В семье Долей я был первым и единственным сыном.

Наследником.

Тем самым ребёнком, которого так долго ждали.

Именно поэтому с самого детства вокруг меня существовало ощущение, будто мне уже заранее отведено какое-то особенное место.

Я был центром всеобщего внимания.

Меня носили на руках.

Меня берегли.

За меня переживали.

Во мне видели продолжение семьи.

Продолжение рода.

Продолжение того, что началось задолго до моего рождения.

Моя жизнь только начиналась, а ожидания уже росли вместе со мной.

Как молодой побег на старом дереве, я тянулся вверх, ещё не зная, насколько тяжёлыми могут оказаться ветви, частью которых однажды стану.

Все мои уважаемые дедушки брали меня маленького на руки, улыбались и повторяли:

— Наш внучок — наша большая надежда!

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: в этих словах уже была спрятана вся моя будущая жизнь.

Сначала надежда на то, что я появлюсь на свет.

Потом — надежда на то, что я буду здоров.

Потом — надежда на то, каким человеком я стану.

И, возможно, именно так человек впервые получает свою судьбу.

Ещё ничего не успев сделать.

Просто родившись.

Надежда.

Глава 7. «Там, где начиналась жизнь»

Мне исполнилось шесть месяцев.

Я рос не по дням, а по часам. (улыбаюсь*)

Я чувствовал себя хорошо, был подвижным и любознательным, как и полагается младенцу. Дарил окружающим улыбки, узнавал родных и радовался каждому знакомому лицу.

Тогда весь мой маленький мир был наполнен любовью, а впереди, казалось, ждала бесконечная череда счастливых дней.

Но однажды всё изменилось.

Недуг обрушился внезапно, словно гром среди ясного неба, и жизнь, ещё недавно казавшаяся такой безмятежной, оказалась на хрупкой грани.

Да, мы приближаемся к тому роковому дню.

Попробуем вместе вернуться в тот вечер — увидеть его глазами беспомощного младенца, который ещё не мог рассказать о своей боли, и глазами родителей, которым предстояло пережить самое страшное: наблюдать, как угасает их ребёнок, и не знать, удастся ли его спасти.

3 октября 1996 года.

Вечерний город постепенно погружался в сумерки.

Тучи затянули небо, ветер гнал по тротуарам опавшие листья и трепал старые объявления на столбах.

Улицы пустели.

Начинался дождь — сначала робкий, едва заметный, а затем всё более настойчивый.

Редкие прохожие торопились домой, пряча лица от холодного ветра. Кто-то крепче сжимал ручку зонта, кто-то кутался в воротник пальто.

Наверное, каждый спешил туда, где его ждали тепло, уют и близкие люди.

Вон тот прохожий идёт по улице Советской — главной городской артерии.

Хм... Как же она изменится, когда я вырасту!

Я ещё не знаю, что ждёт меня впереди, но уже словно заглядываю в собственное будущее.

Представляю, как буду бегать здесь по утрам и вечерам, преодолевать километры в летний зной и зимнюю стужу, ловить на себе взгляды прохожих и чувствовать, как с каждым шагом становится шире мой мир.

А видишь вон тот памятник, гордо возвышающийся над городом?

Это один из его символов — монумент труженику с высоко поднятым факелом.

Он словно встречает каждого, кто приезжает в Луганск, и напоминает о силе, стойкости и труде людей, чья жизнь связана с этим городом.

Со временем улица изменится до неузнаваемости.

Там, где сегодня привычный городской пейзаж, появятся новые здания и памятники.

Взгляни туда, на это пока пустующее место!

Позже здесь возвысится памятник Божьей Матери — «Луганская Богородица», который станет для многих луганчан особым символом веры и надежды.

Я помню его открытие в 2000 году, приуроченное к празднованию Рождества Христова.

Чуть поодаль поднимется собор «Умиление». Его золочёные купола будут сиять над городом, словно соединяя землю и небо.

Но это всё — впереди.

А сейчас дождь усиливается, ветер становится холоднее, и нам пора двигаться дальше.

В моём родном городе ещё столько мест, о которых хочется рассказать, но сегодня у нас другая цель.

Пойдём.

Свернём с шумной Советской на тихие улочки частного сектора, где дома стоят бок о бок, прижавшись друг к другу, словно дремлют в объятиях золотой осени.

Вот она — моя улица.

Улица МОПРа.

Здесь я рос.

Здесь прошло моё детство. (улыбаюсь*)

Каждое дерево, каждый камень здесь словно хранит частичку моей души, отголосок прожитых лет.

Для постороннего взгляда это всего лишь водоразборная колонка, щербатый бордюр, покосившийся забор, бурьян у дороги да протоптанная тропинка. Для меня же за каждой такой мелочью скрывается целая история — воспоминания о тысячах дней, которые давно стали прошлым, но по-прежнему живут в сердце.

Сколько жадных глотков мы сделали из этой колонки!

В летний зной, когда пот стекал по лицу, мы припадали к ней и пили с таким наслаждением, словно вкуснее этой воды не существовало на свете. (улыбаюсь*)

Кажется, по этой потрескавшейся дороге я преодолел бесчисленное количество километров — сначала в коляске, затем на неуклюжем трёхколёсном велосипеде, а после — на юрком двухколёсном.

Менялись колёса, крепли ноги, росли мечты.

А я вместе с ними взрослел и всё сильнее ощущал вкус свободы, когда ветер играл в волосах, а впереди простирался целый мир.

Для меня эта улица — гораздо больше, чем серый асфальт и молчаливые дома.

Это часть моей жизни, запечатлённая в десятках маленьких, но бесценных воспоминаний.

Здесь звучал наш звонкий смех, здесь мы играли, гуляли, гоняли мяч до самого вечера. А случалось, и дрались — по-мальчишески горячо, поднимая пыль и забывая о причинах ссоры уже на следующий день.

Наверное, у каждого человека есть такое место.

Улица, двор, дом, где когда-то начинался его мир.

Жизнь может унести нас в другие города и страны, судьба — повести совершенно незнакомыми дорогами, но родные места остаются с нами.

В них живёт наше прошлое, к ним возвращается память, когда особенно хочется почувствовать тепло чего-то по-настоящему своего.

Для меня улица МОПРа навсегда останется именно таким местом.

Конечно, со временем здесь многое изменится.

Вот на этом пустыре вырастет кондитерская фабрика. И по округе поплывут ароматы свежего печенья, шоколадных конфет и тортов.

А вот и одиннадцатая поликлиника — здание, которое на долгие годы станет одним из главных ориентиров в моей жизни.

Каждый раз меня будут спрашивать, в каком районе я живу.

И ответ у меня всегда будет один:

«В центре, возле одиннадцатой поликлиники».

Вот так простое здание становится частью личной истории. Для кого-то это всего лишь медицинское учреждение, а для меня — неизменная точка отсчёта, знакомый ориентир, с которым связана целая эпоха моей жизни. (улыбаюсь*)

Эх, а сколько воспоминаний связано с газоном под его окнами!

Охранники то и дело срывались с места, чтобы прогнать нас, мальчишек, с этого небольшого клочка зелени.

Казалось, сохранность окон и молодых саженцев волновала их куда больше, чем здоровье будущего поколения.

Впрочем, если подумать, их тоже можно понять: мало кому хочется отвечать за разбитые стёкла или испорченные насаждения.

Но ведь мы ничего не ломали!

По крайней мере, в моей памяти не осталось ни одного разбитого нами окна или деревца, пострадавшего от наших игр.

И всё же каждый раз, выходя на газон с мячом, мы чувствовали себя нарушителями порядка. Стоило появиться охраннику, как беззаботная игра превращалась в маленькое приключение с неизменным финалом — срочным отступлением.

Порой казалось, что в этом месте куда меньше подозрений вызвал бы человек, тайком затянувшийся сигаретой или отпивший пива, чем мальчишка с обычным футбольным мячом.

Но другого места для игры у нас попросту не было.

Со всех сторон нас окружали дома частного сектора, а рядом шумели дороги, по которым непрерывно двигалась взрослая жизнь.

Для нашей игры места словно не находилось.

И мы снова и снова возвращались на этот газон, заранее зная, что нас могут прогнать.

Таковы были наши маленькие детские приключения. И тогда нам казалось, что иначе и быть не может.

Так было всегда.

А вот и он — мой родной дом!

Мой любимый дом... (улыбаюсь*)

Стоит мне взглянуть на него, как память оживает.

Перед глазами возникают лица, события, голоса, знакомые до мелочей детали.

Хочется остановиться, замолчать и хотя бы ненадолго погрузиться в этот поток воспоминаний.

Что для меня дом?

На этот вопрос нелегко ответить несколькими словами.

Я попробую ответить на него искренне, от самого сердца.

Мой дом похож на родителей. Как отец и мать, он знает меня с самого рождения. Знает меня настоящего — не того, каким меня видят посторонние, а того, кем я остаюсь, когда за дверью затихает шум внешнего мира.

Меня принесли сюда совсем маленьким, на руках. И с тех пор дом словно молча наблюдал за тем, как я расту, меняюсь, учусь понимать жизнь.

Он видел мои первые радости и слёзы, становился свидетелем маленьких побед и больших переживаний.

Его стены не могли вмешаться, не могли дать совет или утешить словом. Но они окружали меня привычным теплом и дарили то, чего порой так не хватает человеку, — ощущение защищённости.

В этом непростом мире дом был моей тихой гаванью. Местом, где можно было выдохнуть, отпустить тревоги и наконец почувствовать себя в безопасности.

Жизнь не всегда обходилась со мной бережно. Случались обиды, разочарования, несправедливость. Иногда чужие слова ранили сильнее, чем поступки, а пережитое за день ещё долго не отпускало. И тогда мне особенно хотелось вернуться домой.

Здесь я словно восстанавливал силы.

Здесь душевные раны постепенно затягивались, а тревоги отступали, уступая место покою.

Дом принимал меня любым — уставшим, расстроенным, обиженным, растерянным.

И наутро я снова был готов встречать новый день.

Наверное, именно поэтому я так дорожу этим местом.

Дом для меня — крепость, в которой можно укрыться от житейских бурь. Остров тепла и света, где чувствуешь себя своим.

Здесь живёт память о прожитых годах, здесь обретаешь силы и находишь покой.

Но главное даже не стены и не крыша над головой.

Главное — люди, которые наполняют дом жизнью. Их любовь, забота, умение понять, поддержать и вовремя протянуть руку.

Именно они превращают обычное жилище в место, которое невозможно заменить ничем другим.

Я всегда считал, что дом должен быть местом, где человеку не приходится жить в постоянном страхе перед ссорами, скандалами и криками гнева.

Конечно, ни одна семья не застрахована от разногласий. Мы все разные, у каждого свой характер, свои слабости и своё представление о правильном.

Но всему есть предел.

Даже в споре должны оставаться уважение и понимание того, что рядом с тобой — близкий человек.

В нашей семье этот негласный закон старались соблюдать. Не всегда всё было идеально, случались и ошибки, но каждый понимал: есть черта, которую без серьёзной причины переступать не стоит.

Наверное, именно поэтому мой дом всегда оставался для меня чем-то большим, чем просто местом жительства.

Мой дом — мой храм.

И этими словами я сказал, пожалуй, самое главное.

А теперь давай немного вернёмся назад, в то время, когда наша семья только обживалась на новом месте.

Сначала мы жили на квартале Героев Сталинграда — там, где прошла юность моего отца.

В небольшой двухкомнатной квартире нас было шестеро: я, папа, мама, бабушка Наталья Васильевна, дедушка Валерий Игнатьевич и моя тётя Вика, папина младшая сестра, которая тогда ещё училась в начальных классах.

Жили тесно, зато рядом были родные люди.

У каждого были свои заботы, свои привычки, свои дела, но всех нас объединяла одна семья.

Там мы оставались, пока решался вопрос с новым жильём.

И вот наконец настал день переезда.

Мои родители взяли меня, четырёхмесячного младенца, и мы перебрались на улицу МОПРа. В тот самый дом, которому суждено было стать местом моего взросления, моей опорой и одним из самых дорогих уголков моей жизни.

Но в нашей семейной истории появился ещё один маленький новосёл.

Примерно в то же время родителям подарили рыжего щенка — забавную помесь длинношёрстной таксы.

Подарок сделал Николай Тимофеевич, знакомый нашей семьи.

Родители приняли крошечного щенка в дом, ещё не подозревая, насколько важным он станет для всех нас.

Они обрели не просто домашнего питомца, а преданного друга, которому со временем предстояло занять особое место в нашей семье.

Он был совсем крошечным.

Его слишком рано разлучили с матерью, и первые дни в новом доме дались ему нелегко.

Он скулил, тосковал, искал привычное тепло, словно никак не мог понять, куда исчезли мама, братики и сестрички. Всё вокруг было незнакомым, а рядом не было тех, кто прежде согревал его своим присутствием.

И тогда на помощь пришла моя мама.

Она брала щенка на руки, нежно прижимала к себе, согревала своим теплом. Постепенно он успокаивался, переставал скулить и засыпал, прикрыв лапками уставшие глазки.

В такие минуты он выглядел особенно беззащитным — маленькое рыжее существо, которому так нужны были ласка и забота.

Наверное, именно тогда между ними и возникла та особая привязанность, которая впоследствии стала одной из самых светлых страниц нашей семейной истории.

А имя появилось почти само собой.

Знакомого, подарившего щенка, звали Николай Тимофеевич. А у лучшей подруги моей мамы в то время родился сын Артём, которого дома ласково называли Тёмой.

Так у маленького рыжего щенка появилось имя — Тёма.

Простое, тёплое, домашнее.

Имя, которое очень скоро стало для нас родным.

Как и меня, этот дом с теплотой принял маленького щенка. Здесь он постепенно осваивался, привыкал к новым запахам и звукам, учился доверять людям и понимать, что теперь у него есть свой уголок, где его не оставят одного.

Мама с первых дней окружила его заботой. Она словно помогала ему привыкнуть к новой жизни, давая понять, что здесь его любят, что ему больше не нужно искать потерянное тепло.

Дом стал для Тёмы убежищем.

А он сам пока ещё даже не подозревал, какую роль однажды сыграет в жизни этого дома.

Сейчас он был маленьким и беспомощным, нуждался в защите и заботе. Но пройдёт время, он окрепнет, повзрослеет, и в его душе раскроются качества, которых пока никто не мог разглядеть в этом неуклюжем щенке.

Однажды он и сам станет защитником — верным стражем дома, его покоя и тех, кого полюбит всем своим собачьим сердцем.

Но пока до этого было далеко.

Поначалу Тёма едва держался на лапах. Он смешно пошатывался, терял равновесие и то и дело попадал в нелепые ситуации.

Особенно доставалось миске с молоком.

То он забирался в неё лапами, то пытался перевернуть, расплёскивая содержимое по полу. А иногда, слишком увлёкшись трапезой, терял равновесие и опускал нос прямо в молоко.

Наблюдать за этим было невозможно без улыбки. (улыбаюсь*)

Так, через маленькие открытия, неловкие движения и неизбежные падения Тёма познавал окружающий мир.

Он учился есть, пить и ходить, постепенно становясь всё увереннее.

А мама была рядом.

Она помогала ему, заботилась о нём и терпеливо наблюдала за тем, как маленький щенок осваивает самые простые, но такие важные навыки.

Если бы Тёма умел говорить на человеческом языке, я почти не сомневаюсь: мою маму он тоже называл бы мамой.

Не потому, что она родила его, а потому, что именно она дала ему то, в чём он так нуждался с первых дней жизни: тепло, защиту и любовь.

Ведь слово «мама» — это не только о родстве. Это ещё и о заботе, о чувстве безопасности, о человеке, рядом с которым мир перестаёт казаться таким чужим и непонятным.

День за днём Тёма привыкал к новой жизни. Он больше не был одиноким щенком, который не понимал, куда исчезли его родные. Теперь рядом была мама, которая брала его на руки, согревала и заботилась о нём.

У него был дом.

У него была любовь.

У него была мама.

Настоящая, заботливая, любящая.

Какое же это счастье — чувствовать, что ты кому-то нужен. Знать, что есть тот, для кого твоё благополучие важно, кто заметит твою тревогу, утешит и не оставит без внимания.

Как важно, когда у тебя есть мама.

Когда где-то рядом есть человек, для которого ты — целый мир.

Знаете, порой человеческая жизнь проходит почти незаметно. Дни сменяют друг друга, заботы вытесняют мечты, а за пределами близкого круга человека могут почти не помнить.

И всё же каждая жизнь заслуживает внимания, ведь за ней всегда стоят чувства, поступки и истории, которых не видно со стороны.

Но иногда встречается судьба, о которой хочется рассказывать снова и снова.

И вот об этом рыжем псе, о нашем Тёме, действительно можно написать целую книгу!

Потому что за его жизнью скрывается гораздо больше, чем история домашнего питомца.

Это история привязанности, верности и любви, которая проявляется не в громких словах, а в поступках.

И, продолжая путь по извилистым тропам собственной памяти, я ещё не раз вернусь к его судьбе.

К истории, которая поможет мне по-новому взглянуть на истинную цену любви, на силу преданности и на ту удивительную связь, которая может возникнуть между человеком и животным.

Но это уже следующие страницы нашей истории...

Глава 8. «На грани жизни и смерти»

Яркий свет горит в окнах моего дома, словно маяк, зовущий сквозь время. Давайте же подойдём ближе и украдкой заглянем в эту мерцающую реальность...

С каждым шагом навстречу прошлому волнение нарастает, словно тихая буря, вызывая лёгкую дрожь в теле. Я ведь знаю, свидетелями чего мы станем...

Сквозь призрачную пелену дождевых слёз, бегущих по оконному стеклу, робко проступает силуэт родного дома. Мерцающий огонёк спальни, словно маяк надежды в бушующем море непогоды, смутные очертания гостиной, где полумрак укрывает диван – вечного страдальца под когтями наших пушистых мурлык. (слегка улыбнулся*)

И молчаливый экран старенького чёрно-белого телевизора, доброго, но хмурого свидетеля вечности, хранящего в себе отблески минувших наших дней...

А вот и мои родители! Молодые, полные жизни и невероятно красивые! И эту красоту, конечно же, унаследовал и я. (смущённо улыбаюсь*)

Ведь Доли не умеют быть некрасивыми! И дело тут вовсе не во внешности. Душевная красота озаряет всё вокруг, с лёгкостью затмевая любые незначительные недостатки.

Меня воспитывали так: «Красота начинается в душе, и когда она расцветает там, свет её непременно отразится и в лице, и в теле!»

В лицах моих родителей мы видим глубокое волнение, на их сердцах застыл камень тревоги. Мы с тобой становимся свидетелями неспокойного времени, времени суровых испытаний, требовавшего не просто решительных действий, но и безупречно верных решений – решений, от которых, казалось, зависела судьба всего мира.

Как я уже говорил, вопреки тяжёлым родам, я появился на свет крепким и здоровым. Ничто не предвещало беды. Но внезапно что-то пошло не так...

В мамином дневнике, словно застывшие капли времени, сохранились записи о моих первых месяцах:

9 июля 1996.

Начал спать на животе, вес составляет 5,3. рост – 61.

Сделали первую прививку.

На месте не лежит, переползает.

Когда хочет кушать, пускает слюни.

17 августа.

Узнаёт всех, улыбается, хватает за руку, показывает язык.

13 сентября.

Весит 5,5. Плохо набрал вес.

Становится на вытянутые руки и лежит.

Фотографировали.

17 сентября.

Ходили на контрольное взвешивание. Набрал 6,2. Сделали укол и капельки от полиомиелита.

Читая эти строки, я понимаю: 9 июля, мне сделали прививку. Быть может, именно это, а может, и нечто иное, повлияло на мой вес. А спустя два месяца, последовал новый укол и горькие капли от полиомиелита.

И вот, спустя пятнадцать дней, меня накрыла волна недуга. Температура взлетела вверх, словно воздушный змей, уносимый порывом ветра...

Мама пишет: вероятно, высокая температура из-за зубов, десна совсем красная.

Температура становилась всё выше:

2 октября – температура 38,8.

3 октября – 39,4.

И сейчас я, шестимесячный малыш, находился на грани жизни и смерти, отчаянно сражаясь за каждый вдох. Врачи скорой, словно белые ангелы, склонились надо мной, произнося неутешительные слова.

Жар в 39,4 градуса сковал меня, словно цепями. Я лежал неподвижно, состояние было тяжёлым. В глазах родителей отражался ужас, отблескивающий тревогой и бессилием в зрачках.

С каждой минутой эта лихорадочная битва становилась всё яростнее, а моё состояние неумолимо ухудшалось, погружая в пучину изнеможения.

Мой отец как мог успокаивал мою маму.

Так было и тогда, когда ледяной вердикт врачей из женской консультации обрушился на них. И вот, спустя совсем немного времени, снова для моих родителей выпадает тяжёлое испытание...

Нет зрелища, что опалит душу горче, чем видеть, как угасает свет в глазах собственного ребёнка, как трепещет его жизнь, словно пламя свечи на ветру.

Несложно представить, какой ад бушевал в душах моих родителей. Возможно, в тот день судьба готовилась поставить точку. Возможно, в этот день всё должно было закончиться...

Но мой организм изыскал в глубинах себя неведомые силы – жить, бороться, цепляться за ускользающую нить бытия. И эта яростная, отчаянная схватка с подступающей тьмой недуга выковала меня, сделав сильнее!

Я ощутил всей своей душой леденящее прикосновение этого страшного испытания, словно тяжёлая рука судьбы опустилась на моё хрупкое плечо.

И, конечно, я считаю, что мой отец принял правильное решение...

Врачи, словно зловещий хор, выносили приговор: «У ребёнка ацетоновое состояние. Критически высокая температура – смертельная угроза для столь юного организма. Длительный жар необратимо повредит мозг…»

Время сочилось сквозь пальцы, как ускользающий песок...

Но отец, непреклонный, как скала, с твёрдостью написал отказ от госпитализации и медикаментозного вмешательства.

Шаг, исполненный отчаянной смелости, груз ответственности, непомерный для одного человека. В тот миг в его руках была моя судьба.

Мой отец принимал серьёзное решение, от которого зависела моя жизнь...

Жизнь, закалив отца в горниле потерь и страха смерти, наделила его несгибаемым характером. И в этот решающий момент он не дрогнул, проявив ту силу духа, что выковывается лишь в огне испытаний.

Мама, в своей бездонной любви и безграничном доверии, трепетно внимала каждому его слову.

Твёрдое слово мужа было для неё законом, незыблемым, как скрижали.

Отец полностью меня раздел, а на ноги надел тёплые носочки. Таблетки и уколы делать не разрешил, дав согласие только на жаропонижающие свечи с парацетамолом.

Отец был ярым противником таблеток и уколов. Всё, что связано с больницей, его всегда очень напрягало. И дело было вовсе не в неуважении к людям в белых халатах, этим самоотверженным героям, посвятившим себя врачеванию и спасению человеческих жизней.

Просто в глубине его души жило недоверие к тем, кто прикрывается их благородством...

В нашем мире очень много лжи. Он просто пропитан ею.

И от этого так сложно довериться хоть чему-то. Именно поэтому отец с таким упорством отвергал таблетки и уколы, видя в них не спасение, а искусную и опасную иллюзию добра.

Советский выдающийся хирург, академик, философ, врач и писатель Николай Михайлович Амосов говорил:

«Не надейтесь, что врачи сделают вас здоровым.

Они могут спасти жизнь, даже вылечить болезнь, но лишь подведут к старту, а дальше, чтобы жить надёжно, полагайтесь на себя. Я никак не приуменьшаю могущество медицины, поскольку служу ей всю жизнь. Но также знаю толк в здоровье – теоретически и практически.

Более того: бойтесь попасть в плен к врачам!

Порой они склонны преувеличивать слабости человека и могущество своей науки, создают у людей мнимые болезни и выдают векселя, которые не могут оплатить.

Помните, врачи лечат болезни, а здоровье нужно добывать самому. Здоровье лекарствами не добывается. Только тренировкой, упражнениями, нагрузками. И работой, терпением к холоду, жаре, голоду, утомлению».

Даже когда боль скручивала моего отца в узел, когда голову словно раскалывал молот, он не притрагивался к таблеткам. Головные боли преследовали его с детства, а бурная, ветреная молодость лишь подлила масла в этот беспощадный огонь.

В юности он запомнил слова пожилого доктора, печально качавшего головой: «Это сейчас вам весело, пока молодые, а в будущем это всё аукнется… будут большие последствия».

Так и случилось. Пророческие слова доктора врезались в память отцу на всю жизнь...

И хотя старая боль, не желала отпускать, новая, острее кинжала, накатывала всё чаще. Отец научился не бежать от неё, а идти ей на встречу. Боли, словно чуткий барометр, реагировали на перемены погоды, на скачки давления, на дыхание ветра и порой становились невыносимыми, заставляя безмолвно кричать и метаться от нестерпимого, безжалостного издевательства.

Тогда отец уходил в свою комнату, в тишину и темноту, сливаясь с болью воедино. Стиснув зубы, он мог так пролежать день и ночь.

Таким образом, отец овладевал аутотренингом, научился контролировать своё физическое и психическое состояние с помощью самовнушения и концентрации, чувствуя каждую клеточку своего организма.

Именно эта способность, умение растворять напряжение в тишине расслабления и собирать себя воедино из осколков, помогли ему не сломаться даже в самые кромешные периоды жизни.

Да, к этому он пришёл не сразу. В юности и даже во взрослом возрасте он, как и многие, пил таблетки, не представляя жизни без них...

Со временем боль становилась всё более неукротимой, и таблетки перестали приносить облегчение. Тогда его мама, Наталья Васильевна, сказала: «После таблетки нужно лечь, расслабиться, и тогда боль отступит».

И действительно, он заметил: даже приняв лекарство, становилось легче лишь в тишине и покое. Иначе боль не отпускала.

Однажды, не найдя под рукой таблеток, он решил попробовать то же самое, но уже без них. И постепенно головная боль начала утихать. Правда, это происходило не мгновенно – требовалось время, чтобы боль отступила.

Чем чаще отец пытался совладать с болью своими силами, тем быстрее ему это удавалось. Со временем организм словно научился находить противоядие, преодолевая боль без посторонней помощи.

Оказалось, можно обходиться без таблеток, не нанося вреда своему здоровью, ведь, спасаясь от одного, мы часто жертвуем другим.

Мой отец на собственном примере доказывал силу человеческого организма, его мощнейший потенциал, необъятные возможности – даже когда кажется, что выхода нет, организм находит выход.

Всё это придавало его словам особую силу, ведь каждое слово было подкреплено делом, испытаниями и болью.

Отец с тревогой думал, как отзовётся моё измученное тело на уколы и таблетки. Не станет ли это вмешательство тем самым, последним, погребальным аккордом в симфонии моего лечения?

Этого финала он страшился больше всего.

Поэтому, когда его слова, словно удар грома, раскололи тишину: «Таблетки сыну не давать, и уколы делать запрещаю!» – моя мама ему безгранично доверилась.

Когда мой отец с твёрдостью отказывался от лекарств, собственноручно выводя отказы врачам, в этом чувствовалась непоколебимая его вера во внутренний потенциал моего организма.

В этот день, можно сказать, отец посвятил меня в веру – веру в себя!

Это опасное испытание стало естественной и великой прививкой для моего растущего организма – преодолевать болезни без внешнего вмешательства.

Нельзя отрицать всемогущество медицины, великой силы, способной вернуть к жизни. Порой она становится единственным якорем спасения, единственным путём к выздоровлению. Иногда это необходимо. Иногда без этого невозможно.

Но как часто бывает, что лекарства становятся лишь катализатором болезни, последним, смертельным прикосновением.

Я считаю, что каждый должен прислушиваться к шёпоту своего сердца, к потребностям собственного тела, к внутреннему голосу, который укажет верный путь.

В мире бесконечных мнений и советов лишь ты один знаешь истинные желания своего организма. Сколько людей, столько и неповторимых вселенных внутри...

Мой отец жил, ведомый внутренним компасом. Он не мог поступить иначе, не мог предать голос интуиции.

В этом и заключалась суть моего отца: в доверии к внутреннему чутью, к невидимой нити, связывающей его с мирозданием.

Он внимал советам, но последнее слово всегда оставалось за ним. Даже если его решение шло вразрез с общепринятым, он оставался верен себе.

Нельзя сказать, что он был непогрешим. Интуиция, как и любой проводник, может заблуждаться. Порой мы с горечью вспоминаем отвергнутые советы, а иногда проклинаем их, доверившись слепо.

Да, иногда отец ошибался, как и все. Но часто были моменты, когда его несгибаемая уверенность спасала от неминуемой беды...

И, вглядываясь в прошлое, я понимаю: отцовское решение было верным. Вопреки твёрдым заверениям врачей о неминуемой гибели без медикаментозного вмешательства – я выжил!

Так продолжалось и в последующие годы...

Врачи, словно зловещие пророки, то и дело обрушивали на моих родителей лавину мрачных предсказаний о неминуемых последствиях каждой, даже пустяковой болезни. Но, вопреки их зловещим пророчествам, я раз за разом вырывался из цепких лап недуга. Был даже период, когда родители махнули рукой и перестали водить меня в детскую больницу. Просто не было смысла: казалось, все хвори, напуганные моей неистребимой живучестью, разбежались прочь, оставив меня в покое, словно неприступную крепость. (улыбаюсь*)

Отец научил меня обходиться без таблеток и уколов, передав мудрость, которую сам впитал от своего отца, Валерия Игнатьевича. Они оба, словно древние алхимики, постигали тайны трав, посвятив этому познанию целую жизнь.

Помню, как мы с отцом бродили по залитым солнцем полям, собирая диковинные растения. Он рассказывал мне об их таинственных свойствах, предостерегал от ядовитых, учил распознавать живительные травы, объяснял о целебных дозах и способах заваривания, дабы изгнать недуг.

Это был целый университет природной мудрости, где я, затаив дыхание, постигал азы целительного искусства. Отец многому меня научил, открывая тайны, сокрытые в сердце самой природы.

Для меня стало естественным делом полагаться на силу природы и обходиться без больниц. Это знание впиталось с молоком матери, стало частью меня. Но для большинства людей такой подход – нечто диковинное, почти колдовство, что-то непонятное, чуждое, словно шёпот древних трав, доносящийся из далёкого прошлого.

Поэтому я давно привык к лёгкой тени удивления, скользящей по лицам, когда выясняется, что я живу без лекарств, без таблеток. Я стараюсь к этому относиться спокойно. Для меня это уже стало естественным. (слегка улыбнулся*)

Я считаю, что природа – ювелир, чьё мастерство непостижимо для человеческого разума. Её мощь настолько велика, а гармония настолько совершенна, что глубокое погружение в её тайны граничит с безумием.

Нельзя вторгаться в её владения. Нельзя ставить себя выше неё – нашего создателя. Она не терпит пренебрежения.

Природа сотворила идеальную скульптуру, истинный шедевр! Вложив в человека всю свою силу и безграничную любовь. Наш организм настолько могуществен, что способен на невозможное. Но есть одно условие. Закон. В него нужно верить!

Без веры даже неисчерпаемый потенциал увядает, словно цветок без солнца... Но стоит вере вспыхнуть в сердце, и дух восстанет из пепла, подобно фениксу, воспаряющему ввысь!

Так вот, мой отец верил!

Он верил как никто и никогда, особенно в меня...

Его вера была не просто сильна, она была всеобъемлюща, словно невидимый щит, дарующий жизнь и волю к борьбе!

Отец не раз принимал решения, исполненные мудрости и значимости, решения, навсегда запечатлевшиеся в моей памяти и вызывающие безмерное уважение. Ведь именно в горниле испытаний, в час, когда тьма сгущается над головой, и проявляется истинная сущность человека, его несгибаемое «Я».

За свою жизнь отец не единожды демонстрировал крепость духа и несокрушимый характер. В моменты, когда атмосфера накалялась до предела, когда неопределённость, словно липкий туман, окутывала разум, когда страх и паника готовы были захлестнуть, он, словно маяк, уверенно направлял нас к верному решению. Эта способность, этот дар предвидения, вызывает во мне благоговейный трепет и глубочайшее уважение.

Ведь как важно в этом огромном, хаотичном мире принять среди миллионов путей тот единственный, верный!

Я безмерно счастлив, что у меня такой отец!

А вот и он...

Выйдя во двор и взглянув в тёмную, бездонную пропасть неба, мой папа ещё не знал, что всё будет хорошо. Но это «хорошо» – лишь далёкий призрак будущего. Сейчас же он пребывал в состоянии, которое не поддаётся описанию. На его глазах, словно тающий воск свечи, угасал маленький сыночек...

Мужские слёзы, обжигающе солёные и горькие, ласкал пронизывающий ветер, смешивая их с колючими и холодными каплями дождя...

Глава 9. «Тата»

Страшная ночь отступала под натиском первых лучей солнца. Тьма, склонив голову, пятилась, сохраняя на бледном лице злобную усмешку. Казалось, будто всё пережитое было лишь кошмарным сном...

На горизонте рождался свет, постепенно заливая городские улицы и скверы золотом. И вместе с ним свет улыбками расцветал на лицах моих родителей.

Судьба не отпускала мою руку, а лишь крепче сжимала мою ладонь, шепча на ухо заветные слова: «Ты будешь жить!»

4 октября вновь напомнит о себе лёгкой температурой, но она быстро отступит, унося с собой все страшные дни...

И на смену им придут солнечные рассветы моего счастливого детства!

Один день сменялся другим, сплетаясь в нескончаемую нить, сотканную из любви, заботы и неусыпного внимания. Я рос, словно росток, тянущийся к солнцу.

Мир вокруг был полон диковинок. Мне всё было интересно, и я внимательно за всем наблюдал, жадно впитывая каждое мгновение, каждое впечатление. Всё хотелось потрогать, попробовать на вкус, проникнуть в самую суть вещей.

Я познавал окружающий мир, всё ощупывая и пробуя на вкус, удивляясь тому, что для взрослых давно стало обыденностью, восхищаясь тем, на что, повзрослев, перестану обращать внимание.

Вместе со мной рос и Тёма. Наша дружба зародилась с первого взгляда, с того самого момента, когда наши глаза впервые встретились. Первая встреча... Она началась с долгого, пытливого разглядывания друг друга.

Мы, словно два маленьких исследователя, зачарованно смотрели друг на друга своими крохотными глазками, по-детски наивно и бесконечно изучающе. Я выглядывал из своей кроватки, а Тёма, наоборот, настороженно заглядывал в неё, пытаясь разглядеть, что за чудо там такое притаилось. (улыбаюсь*)

Время неслось стремительно, мы становились старше... Животные ведь растут быстрее, чем люди, и мой четвероногий братик развивался стремительными темпами, превращаясь из озорного щенка, ещё вчера грызшего комнатные тапки, в мудрого наставника и в каком-то смысле в дядю, смотрящего на меня с отеческой заботой.

«Тата»... Так я его звал. (улыбаюсь*)

Да, именно так, по-детски лепеча, в раннем детстве я обращался к Тёме. В этом «Тата» звучала вся нежность, вся любовь, весь трепет нашей зарождавшейся дружбы. Это слово было паролем, ключом к общему миру.

Но моё детство продолжалось, а детство Тёмы, рыжего щенка с короткими лапками, подходило к концу. Он возмужал, и, как любому дворовому псу, ему предстояло узнать тяжесть цепи, заменить тепло печки на одиночество дворовой будки.

И трудно не согласиться с тем, что мало найдётся в мире тех, кто хоть раз не ощутил на себе давящую тяжесть цепи, не испытал её гнетущее предназначение.

И чьи же глаза, как не собачьи, лучше всех знают, что это такое...

Беззаботная щенячья пора миновала. Впереди – новый этап, крест, который предстоит нести до конца: быть преданным до последнего вздоха хозяевам, стать защитником своего дома!

Это значит – жить под маленькой крышей своего сторожевого домика, сворачиваться калачиком в холод и стужу, высунув нос из будки, ловить языком изящные снежинки. Прятаться от проливных дождей, надеясь, что крыша выдержит натиск стихии и не даст промокнуть. И когда нахлынет волна тоски, помнить: завтра солнце обязательно прогонит тучи...

Жить в предвкушении горячей трапезы, пускать слюну от одной мысли о сочной косточке, обглоданной до блеска. Летом изнывать от жары и жажды, томиться на солнцепёке, мечтая о глотке прохладной воды.

Засыпать, глядя на россыпь звёзд в ночном небе, пытаясь разгадать их мерцающую тайну. Каждый день тоскливо выглядывать из будки, ожидая возвращения хозяев. И думать, думать... Времени для этого будет предостаточно. Конечно, по-своему, по-собачьи...

И засыпать, как и полагается дворовому псу, чутко прислушиваясь к каждому шороху, держа ухо востро и периодически приоткрывая один глаз. Нести свою вахту днём и ночью, не уставая лаять на каждого чужака, приближающегося к забору.

А во снах, вздрагивая лапками в глубокой дрёме, бежать, бежать... куда-то далеко-далеко навстречу солнцу. К заветным грёзам, где нет оков...

И вот он, первый день...

День, когда теряешь свободу.

Каково это – из объятий тепла и заботы, где каждый миг был наполнен играми и лаской, вдруг оказаться в тисках неизвестности? Вчерашний рай растворяется в стремительной череде событий, смысл которых ускользает от понимания. Хвост, привычно вилявший от радости, замирает, глаза, полные преданности, ищут в родных лицах ответы...

И вот ты по привычке привстаёшь на задние лапки, всем своим маленьким телом стремясь ввысь, к заветной груди любимых хозяев. Знаешь, что не дотянешься, но неудержимое желание коснуться их, дотянуться до самой души, обнять по-человечески крепко, по-собачьи преданно лизнуть в лицо, сильнее тебя.

Это неутолимая жажда любви, бьющая ключом в твоём маленьком, но таком горячем сердце!

Но внезапно неведомая сила обрывает твой счастливый порыв, приковывая к земле, сдавливая шею, лишая свободы. Холодная дрожь пронзает тело! В сознание прокрадывается осознание... Рой мыслей, как стая встревоженных птиц, мечется в голове.

Изумлённый, полный боли взгляд обращён к хозяевам, немой вопрос, разрывающий душу, застыл в карих глазах...

Но в ответ – лишь тень печальной улыбки. Хозяева отворачиваются спиной к тебе и, открыв дверь, уходят в дом. А ты, словно прикованный, ещё долго смотришь им вслед, не в силах поверить в случившееся.

Все мы бредём по лабиринтам времени, оставляя за спиной обжитые комнаты прошлого. Порой сердце сжимается от боли при переходе в новую реальность, когда приходится прощаться с уютным старым миром. Но этот переход неизбежен, словно течение реки, не спрашивающей нашего согласия.

Взросление – безжалостный скульптор, отсекающий вчерашние увлечения. Соски, куклы, машинки... они остаются лишь тенями в памяти. Мы вырастаем из детской одежды, как деревья из тесных горшков, примеряя на себя новые, взрослые одеяния.

Жизнь – это река, неустанно несущая нас вперёд. Вместе с ней движется всё сущее. И потому так мудро звучит предостережение: «Цени то, что имеешь, ибо и это однажды исчезнет».

Вот и в жизни Тёмы настал момент, когда нужно было переходить на новый этап. Как ни горько было расставаться с беззаботным щенячьим возрастом, с обжитым, таким уютным уголком у печки, пришла пора оставить позади милые сердцу воспоминания.

Это означало проститься с днями, сотканными из неги и безмятежности, расстаться со свободой, такой сладкой на вкус, и смириться. Принять жизнь такой, какая она есть, ведь ничего изменить нельзя.

Нельзя... Но есть в нашем мире избранные!

Те, кто во мраке густом, словно крошечный огонёк, начинают свой путь, и свет их становится тем ярче, чем плотнее тьма.

И Тёма был из числа тех немногих, кто дерзко восставал против устоявшихся правил и придуманных законов.

И разгоралась отчаянная битва за свободу!

Извиваясь и выкручиваясь в немыслимых позах, он в исступлении бросался из стороны в сторону. До крови натирая и раздирая шею, словно дикий зверь в капкане, он чувствовал боль, пронзающую до костей и вырывающуюся наружу яростным оскалом. Неистовый бой с неволей продолжался – с цепью, впившейся в плоть, словно ядовитый змей.

Эта дуэль упрямого характера с холодной, безжалостной сталью – как отчаянное сопротивление неминуемому, неизбежному.

Жизнь цинично усмехается, глядя на таких, как он, ведь скольких она сломала, заставила смириться с уготованной судьбой – вечно жить на цепи.

Борьба не утихала... Упорная, неумолимая, словно сама настойчивость восстала против оков, звенящей песней свободы в предрассветной тиши. Ибо только настойчивость побеждает цепи!

И вот, с оглушительным лязгом, словно раскол небес, железная цепь, вековая свидетельница рабства, рвётся, обрывается! Этот звук – не просто звон металла, это торжествующий крик свободы!

Для Тёмы этот триумф стал бесценным уроком. Он познал сокровенную мощь терпения и несгибаемой воли. Отныне это знание – его нерушимая броня, сокровище, которое никто не сможет похитить.

Изнеможённый, но непобедимый, он склоняется над миской с водой и жадно утоляет мучительную жажду...

Он совершил невозможное, сделав его возможным!

Даже беспощадная судьба, обычно глухая к мольбам, не может скрыть восхищения перед силой такого духа!

В отличие от многих своих побратимов, сломленных и покорных, Тёма сотворил чудо. Он вырвал свободу из цепких лап неволи! Завоевал то, за что стоит сражаться до последнего вздоха...

Очередные попытки забрать свободу обернулись лишь тем, что железная цепь будет обречена ржаветь в пыльном углу сарая, покрываясь паутиной.

Больше Тёму на цепь никто не посадит. Пройдёт время, и все уже позабудут о том, что когда-то были попытки лишить его свободы. Ведь до последнего своего дня он будет вольным, как ветер!

Идя по тихим улочкам частного сектора, за высокими заборами слышатся надменные рычания породистых псов. В их грозном лае чувствуется сила и мощь, но они всю жизнь сидят на цепи...

Тёма же не просто избежал цепи, он обрёл право на кров и тепло домашнего очага. И даже повзрослев, он по-прежнему сворачивался калачиком у печки, на своём любимом месте.

Пусть грязные лапы и оставляли следы на полу в дождливую пору, никто не роптал, никто не ленился лишний раз помыть пол. И даже мысли не возникало прогнать его. Ведь Тёма – не просто пёс, он – полноправный член семьи. Наш дом – это его дом.

Как я сказал, Тёма был волен, как ветер, и неудержим, словно горный поток!

Однажды дедушка Валера, пробираясь сквозь пёструю толпу центрального рынка, нос к носу столкнулся с Тёмой. Встретил, как встречают старого приятеля, – неожиданно и радостно.

– О, Тёма! Привет! А где твои? – удивился мой дедушка, решив, что мы с ним вместе пришли на рынок.

Но мы были дома. Тёма, как всегда, бегал сам по себе, занятый какими-то своими важными собачьими делами. Да, Тёма был у нас парень деловой! (улыбаюсь*)

Он пропадал из дома на целые недели, растворяясь в тумане неизведанных дорог. Первое время нас бросало то в жар, то в холод от тревоги, потом привыкли, но в сердце всё равно занозой сидело тихое, ноющее волнение. Так было всегда...

А после своих великих странствий, изрядно утомлённый, слегка запачканный дорожной пылью и порой украшенный боевыми отметинами, он возвращался домой, где его встречали как героя с почестями и, конечно же, с причитаниями: «Тёма, Тёма, ну где же ты пропадал, окаянный?»

А Тёма, уставший, но довольный, вилял хвостом и, ступая чинно, направлялся к своему любимому месту у тёплой печки. Свернувшись там уютным калачиком, он проваливался в глубокий сон, отсыпаясь за все дни отсутствия...

Мой отец скажет про него так: «Он был путешественником в вечном поиске... С огромной тягой к жизни и свободе!»

Казалось, сама жизнь упорно ковала из Тёмы наглеца!

И да, Тёма был нагл, порой вызывающе нагл...

Но нет, не по отношению к нам. Конечно же, не к нам.

С нами он являл собой воплощение мужественности: невозмутимо спокоен, несокрушимо мягок.

Не раз я, маленький, играясь, тянул его за тёплое ухо, лепеча: «Та-та, тата...» – и уголки моих губ ползли вверх в улыбке. А он лишь сонно, лениво приоткрывал один глаз, всеведущий, всепомнящий, будто хранил в себе тайну: наследник – это всё! Жизнь, которую ему дано оберегать.

Тёма был нагл по отношению к жизни. А она, капризная королева, обожает таких наглецов!

Ибо разумная дерзость – вторая половина счастья. Глупая же скромность – лишь тихая могила для мечтаний.

Тёма хоть и был маленького телосложения, но характер у него был железный. Он был без какой-либо именитой родословной, но в его крови текла смесь охотничьей породы – длинношерстной таксы. Он был настоящим охотником с душой и с сердцем бесстрашного воина!

С первых дней жизни он осознал, что, не показывая свою силу, никто за добродушные глаза уважать не будет. Особенно если перед ними какой-то рыжий малыш. Поэтому оскал на улице становился всё злее, а внутренний дух – сильнее!

С непостижимой наглостью он внедрялся в любые стаи: уличные пёсьи шайки, где в мгновение ока становился непререкаемым лидером! Он был королём города, все улицы которого знали его твёрдый след.

С той же наглостью он съедал всё из мисок, невозмутимо забегая к соседям в чужой двор, в котором жил высокий и мощный пёс по кличке Босс!

И по этой грозной кличке можно примерно представить морду этого Босса, когда однажды, пробуя зайти и в наш двор, Тёма оскалил свои клыки, дав понять, что гостем ему в этом доме никогда не бывать!

Всё это случилось, когда соседка разговаривала с моей мамой у калитки. Заметив происходящее, тёть Галя взмахнула руками: «Ну и ну! Это что же получается? К нам, значит, ходит – всё съедает... А нашему – табу, вход воспрещён!»

Тёма и Босс были как бы друзьями. Тёма никогда не доводил дело до серьёзного боя. Он заставлял уважать сильного и мощного соседа своим характером. И Босс, остерегаясь, понимал, что Тёма будет драться до конца...

Да, эта особенность характера очень важна в жизни: драться или же бороться до конца. Быть до конца... Лишь избранные могут выстоять, и не сломаться. Тёма был одним из них...

Когда приходишь в этот мир незначительным, сама жизнь вынуждает выстраивать оборону против натиска тех, кто крупнее и сильнее. Либо покориться, преклонив колени перед их мощью.

Тёма не был рождён богатырём.

И не овчаркой, чья шерсть лоснится под солнцем...

Не ротвейлером, чья мощь заставляет трепетать землю...

Не питбулем, чья ярость закована в сталь мускулов...

Нет. Он явился на этот свет небольшой собачкой, в мир, где исполины вершат судьбы и диктуют свои суровые законы.

И однажды один из них нападёт на нашего Тёму...

Моя мама навсегда сохранила в памяти тот леденящий кровь миг, когда московский водолаз, словно хищник из глубин, ринулся на него...

Тёма в сравнении с этой угольно-чёрной громадой, агрессивной породой исполинских собак, выведенных для службы в суровых условиях советской армии, казался утлой лодочкой, столкнувшейся с безжалостной мощью «Титаника» в бушующем океане!

Всё это случилось у самых ворот нашего двора. Хозяин пса, словно поддавшись злому умыслу, отпустил поводок. Когда чёрная лавина обрушилась на нашего Тёму, он лишь суетливо пытался отозвать своего питомца, будто заранее зная, что это бессмысленно. Ведь если водолаз вцеплялся в жертву, остановить его было практически невозможно. Та суровость и звериная злоба, что годами взращивались в этой породе, в конечном итоге и погубили её. Программу разведения закрыли ещё в 80-х, поскольку из-за врождённой агрессии эти гиганты не проходили сертификацию.

Тёма, наш верный страж, никогда не подпускал чужаков к забору. И пусть даже это был грозный московский водолаз. Он готов был стоять насмерть, защищая свой дом, свою территорию.

Услышав смертельную схватку, моя мама, словно львица, ринулась на защиту Тёмы, бросившись навстречу этому огромному пушистому кошмару. Но казалось, что и её усилий недостаточно. Секунды решали всё. Окровавленный, но непокорённый, Тёма не собирался сдаваться. Даже когда силы были не равны, он не думал прятаться за забор.

Мама была потрясена безответственностью хозяина водолаза. Не теряя ни мгновения, она схватила во дворе железный прут и, выскочив за ворота, отчаянно принялась лупить здоровенного пса по голове, вкладывая в каждый удар всю свою ярость и страх!

Хозяину надменного пса, разумеется, это не понравилось.

Гневная перебранка вспыхнула, как сухой хворост, но это был лишь отголосок битвы, уходящий вдаль. Главное, что атака была отбита! Тёма не только остался жив, но и ещё больше укрепил свой авторитет, заслужив наше безграничное восхищение и любовь!

Глава 10. «Мои первые шажки»

Жизнь неумолима в своей поступи – она взывает к подъёму, заставляет подниматься!

Каждый из нас прошёл сквозь горнило тех самых этапов, о которых пойдёт речь. Этапы эти, на первый взгляд, просты... Вернее, кажутся простыми сейчас, с высоты прожитых лет. Но когда мы плыли в безбрежном океане детства, они были великими, непомерно тяжкими испытаниями!

Первые шаги, первые бастионы, взятые нами на пути познания мира – те рубежи, которые мы все с вами давно преодолели, и которые утонули в дымке далёких воспоминаний...

Они погребены под толщей прожитых лет, почти стёрлись из памяти. Но как же они важны! Ведь это не только наши первые шаги, но и первые робкие звуки, складывающиеся в слова, в этом новом, неизведанном мире.

Ибо всё начинается с малого, с едва уловимого. Всё великое произрастает из мельчайших зёрен.

Каждый из нас поднимался. Сама природа, словно заботливая мать, шептала: «Нужно вставать!»

И мы, повинуясь её тихому призыву, начинали неуклонное движение к своей заветной цели, день за днём сокращая разделяющее нас расстояние.

Стремился к ней, конечно, и я! (слегка улыбнулся*)

Сначала робко, словно слепой котёнок, ладошками ощупывал мир, боясь спугнуть его тишину. Потом, как неуверенный жеребёнок, впервые вставший на дрожащие ноги, покачиваясь, поднимался на четвереньки. А освоив и эту премудрость, упрямо тренировался сидеть, гордый своим маленьким достижением, озаряя всё вокруг лучезарной улыбкой, словно спрашивая сам у себя: «Видят ли мои родные люди мои победы?»

Да, конечно, видят!

Мои родные и любимые люди всегда были рядом со мной, они были моим незримым оберегом, разделяя со мной не только каждую победу, но и горечь падений, поражений. В моменты отчаяния их слова утешения звучали тихим шёпотом, а заботливые тёплые руки вытирали мои горькие слёзы. Они поддерживали меня и верили, что у меня всё получится!

Всё происходит не вдруг, не по мановению волшебной палочки. Никто не начинает бегать, едва научившись стоять на ногах, и никто не рождается с чемпионским кубком в руках. Победы – это плод упорного труда, капля за каплей, год за годом вытачивающего мастерство.

Мир открывается нам постепенно, словно бутон, распускающийся под первыми лучами солнца. Медленно, бережно, шаг за шагом, день за днём. Ведь этот мир нам в детстве ещё совсем незнаком.

В каждом из нас живёт исследователь, первооткрыватель. Мы тянемся к неизведанному, пробуем на вкус, осязаем, вдыхаем аромат, изучаем, наблюдаем и удивляемся каждому новому явлению. Нам любопытно посмотреть, что там внутри...

Любопытство – двигатель прогресса, искра, разжигающая пламя познания!

Конечно, и я не был исключением. Подобные этапы проходил и я. И каждый мой шаг, каждое робкое открытие, каждая значимая дата, каждая ускользающая цифра, каждое первое, пусть и крохотное, достижение – всё это с трепетом и любовью фиксировала моя мама в своём дневнике – летописи моего взросления.

Пройдут годы, я стану взрослым, мне исполнится двадцать один год, и я найду их. Рукописи, мирно покоившиеся все эти долгие годы на шифоньере в тихой комнате. Там, в пыли времени и сжимающей темноте, они дождутся света и с робкой надеждой встрепенутся от прикосновения моих глаз, читающих их с трепетом и восхищением.

Я буду бережно переворачивать пожелтевшие страницы и, слово за словом, погружаться в туманную дымку самого раннего детства, которое я ни как не могу помнить.

Но благодаря любящим строкам моей мамы, я смогу прикоснуться к первым дням после рождения, к этим трогательным, ускользающим мгновениям...

Я безмерно благодарен своей маме за этот дневник, который станет бесценным сокровищем, нитью, связующей меня с истоками моей истории!

Этот дневник станет нашим верным помощником, хранителем ускользающих воспоминаний, к которому мы будем обращаться за уточнением каждой детали моего раннего детства.

И, конечно, я преисполнен благодарности к моему уважаемому дедушке, Валерию Игнатьевичу. Его стихотворения стали бесценным вкладом в эту летопись моих воспоминаний.

Валерий Игнатьевич, словно небесный картограф, с любовью рассыпал созвездия стихов над родными и близкими, друзьями и знакомыми. Ни один мой день рождения не ускользнул от его поэтической звезды, каждый раз озаряя праздник искрой неповторимого шедевра. В строках его произведений, словно в волшебном зеркале, отразилось моё трепетное детство, запечатлелся мой характер, увековечились мои достижения!

Именно к этим сокровенным источникам я и обращусь за помощью, чтобы восстановить ускользающую цепочку событий давно прошедших дней.

И сейчас, не теряя ни секунды драгоценного времени, мы погрузимся в этот калейдоскоп разрозненных фрагментов, чтобы, словно искусные мозаичисты, воссоздать из них цельную и лучезарную картину!

Записи из маминого дневника:

22 октября.

Были в больнице на уколе и делали капельки.

Вес – 7 кг, рост – 67 см.

Отец об этих уколах и капельках ничего не знал. Все его мысли были заняты одним – как прокормить семью. В больницу всегда ходил я с мамой, и все эти вопросы решала именно она. Как потом отец скажет: «Если бы я о них знал, я бы никогда не согласился, чтобы тебе их делали!»

Как я уже говорил, каждому из нас стоит прислушиваться к еле слышному шёпоту сердца, к тому внутреннему голосу, что, словно нить Ариадны, ведёт сквозь лабиринт сомнений. Моя мама, повинуясь велению материнского сердца, поступала так, как чувствовала, во имя моего блага, моего здоровья. И я вырос здоровым, что является самым красноречивым подтверждением правильности принятых ею решений.

И я склонен так думать, даже несмотря на то, что с годами всё больше убеждаюсь: и без этого я бы прожил ту же, обычную жизнь. Ибо я категорически против любого, пусть и благонамеренного, вмешательства в хрупкую гармонию организма.

31 октября.

Начал ползать, подпрыгивает и ползёт, ещё раскачивается.

20 ноября. (7 месяцев 24 дня)

Ходили в больницу. Весит 7,700 кг. Сидит, ползает во всю. Стоит на коленках.

23 ноября.

Начал подниматься на ноги. Ходит по кроватке, губами чмокает.

29 ноября.

Говорит что-то наподобие; «ба-ба-ба» и «дай-дай-дай».

9 декабря. (8 месяцев 12 дней)

Перестал говорить. Ходили в больницу, весит 8,150.

26 декабря.

Вылез один зуб, рассказывает что-то, сидит на коленках.

2 января 1997 года (9 месяцев)

Играет на детском пианино, сильно злится.

15 января.

Пытается стоять не держась, отойдёт и стоит немного, бывает переходит без рук.

Мои первые шажки... Неуверенные, робкие, словно касание крыла бабочки. Мир передо мной распахнулся, полный ярких красок и манящих звуков. Каждая травинка, каждый солнечный зайчик казались чудом, достойным самого пристального внимания. Земля, до этого лишь смутно ощущаемая сквозь пелёнки и руки матери, вдруг стала твёрдой и надёжной опорой. И в каждом этом шаге, пусть и шатком, заключалась целая вселенная открытий, восторга и безграничного стремления вперёд!

Что ж, продолжая следовать по следам нашей истории, нельзя не сказать о моём характере. Я был хоть и совсем маленький, но характер у меня был, как у взрослого. Я практически никогда не капризничал просто так, не звал на помощь без острой необходимости. Старался сам находить выход из любой ситуации. Этот факт не раз был подтверждён моими родителями и родственниками.

Кажется, отголоски сурового заточения в материнской утробе навсегда отпечатались на моём характере. Долгое, одинокое сражение за выживание, где помощи ждать было неоткуда, закалило меня.

Я не был из тех детей, кто сразу начинал плакать.

Наверное, все мои слёзы остались в роддоме, пролитые в те дни, когда меня оторвали от мамы, обрекая на томительные дни без этого всеобъемлющего, живительного материнского тепла...

Мне нравилось, когда меня качали. Наверное, как и всем младенцам, в этих ритмичных движениях находилось какое-то умиротворение. Словно в колыбели волн, веки тяжелели, и сон приходил – глубокий, безмятежный, как летнее небо. Но родители, погружённые в заботы, тонули в водовороте работы, и я, маленький, не решался отвлекать и тревожить их.

Родители были не раз свидетелями того, как с соской во рту я, словно маленький маятник, раскачивал свою кроватку, а затем вновь опускался на подушку. Если же сон в гости не спешил, то спецоперация повторялась до тех пор, пока он, наконец, не забирал меня в свои объятия...

Эти трогательные мгновения запечатлелись в памяти моих родителей, бабушек и дедушек, став драгоценными жемчужинами семейных воспоминаний. Они ещё не раз будут всплывать в разговорах, когда я стану взрослым, вызывая у меня и у всех слушающих тёплую ностальгическую улыбку. (улыбаюсь*)

Мой дедушка Валерий Игнатьевич писал:

«Жизнь нашу сложную внук понял сразу,

И на судьбу он не роптал ни разу, –

Всегда в кроватке сам себя качал

И без толку ни разу не кричал».

(Четверостишие из стихотворения; «Годовщине моего первого внука Александра Александровича Доли»).

В нашей семейной летописи были и страницы, написанные тушью скорби, и главы, сияющие золотом радости. Взлёты сменялись падениями, словно приливы и отливы в бушующем море жизни, как, наверное, и случается в каждой семье, плывущей по его волнам.

Времена были суровые, словно выкованные из стали. Не жили, а скорее, цеплялись за жизнь, как ростки за каменистую почву.

Когда мои родители вместе со мной только переехали на улицу МОПРа, денег не было, на последние деньги купили холодильник, ставший символом надежды в этом царстве нужды.

Так тяжко было вначале, но постепенно становилось легче. А вскоре жизнь и вовсе преобразилась.

В то время, когда многие перестали праздновать дни рождения, отмечая чисто символически, наш дом всегда был полон родственниками и друзьями.

Родители занимались предпринимательством – небольшим, но стремительно растущим бизнесом. Именно это дело и давало нам средства к существованию.

Весь сарай был завален ящиками, банками, мешками, всевозможными товарами, этикетками и упаковками. Работы было невпроворот, и родители трудились от зари до заката.

Когда последний луч солнца таял где-то за горизонтом, уставшие родители выходили со мной подышать свежим воздухом. Я, с любопытством выглядывая из коляски, зачарованно следил за ослепительными фарами проезжающих машин. Родители хорошо запомнили, как сильно меня манили эти яркие огни, как я не мог устоять перед их притяжением. (улыбаюсь*)

Как поведал мамин дневник, в семь месяцев я уже поднимался на ножки, вышагивал по периметру кроватки и посылал миру воздушные поцелуи. (улыбаюсь*)

Что ж, мои самые первые, робкие шаги в этом мире сделаны. Пусть пока неуверенные и нетвёрдые, но это только начало пути. Совсем немного времени пройдёт, и я буду крепко стоять на ногах, с уверенностью глядя вперёд, в светлое будущее!

И этот важный шаг я совершу уже в десять месяцев, когда, отпустив родительскую руку, смело пойду навстречу неизведанному.

Запись из маминого дневника:

18 февраля (10 месяцев). Саша ходит без рук.

2 марта (11 месяцев). Сашенька ходит сам во всю!

Как только я немного окреп и почувствовал под ногами зыбкую твердь земли, отец сразу же начал брать меня с собой в город по делам.

У отца была белая «шестёрка», приобретённая им в двадцать лет, в бурные девяностые, на честно заработанные деньги. В те времена заработать на автомобиль было совсем не просто, а законно – и вовсе почти непосильно.

Можно только представить, какая зависть и злоба снедали души некоторых местных авторитетов, когда они видели эту машину. Большинство из них занимались грязными делами, добывая деньги силой и беспощадной жестокостью. Такое было время. Время, диктовавшее свои волчьи законы, по которым приходилось не жить, а выживать... И каждый выживал как мог.

Мой отец, хоть и не сразу, но сумел перестроиться, сменить криминальный путь. Ему хватило прозорливости сделать это вовремя, избежав печальной участи друзей и знакомых, кто, несмотря на юный возраст, не единожды успеет побывать в местах не столь отдалённых...

Отец был полон предпринимательской жилки и целеустремлённости. Он решил всецело посвятить себя предпринимательству, изо дня в день оттачивая ум и навыки дельца. Путь был тернист. Не раз он оказывался в долгах, порой отчаяние шептало о том, чтобы всё бросить. Но он не сдавался и потому в конце концов смог в молодые годы позволить себе машину. На всём квартале автомобили были у единиц, ведь времена были лихие. Во многих семьях не хватало денег даже на хлеб, не говоря уже о какой-то роскоши.

Кстати, когда мы переехали на улицу МОПРа, даже соседка полагала, что с покупкой автомобиля помог Валерий Игнатьевич, занимавший высокий пост на заводе «ОР» и обладавший серьёзными связями.

Так вот, отец ставил меня между креслами, и я, маленький, с соской во рту, чмокая её, увлечённо, зачарованно, с детским любопытством вглядывался в дорогу, рассматривая машины, прохожих, деревья, светофоры – всё это проплывало мимо калейдоскопом впечатлений.

Это было трогательно до глубины души!

Я ведь это всё видел впервые. Для меня этот мир был загадочным, и всё очень удивляло. Поэтому мои широко распахнутые, удивлённые и зачарованные глаза, эта соска во рту – всё вместе было очень мило и вызывало улыбку. Я ведь такой серьёзный, я изучаю этот мир... (улыбаюсь*)

Позже, вспоминая те моменты, отец улыбаясь говорил: «Ты был невероятно сосредоточен! Серьёзный, как капитан дальнего плавания. Чмокал соску и внимательно осматривал окрестности, ни тени улыбки на лице!»

Я цепко держался за сиденья, напрягая каждый мускул своего маленького тела. Это было уже не просто удержание равновесия, а целый акробатический этюд, приправленный острыми ощущениями – захватывающий аттракцион, от которого перехватывало дыхание!

– Оп! Ё-моё... Сыночек, держись, держись крепче! – улыбался папа.

Просто машина взбрыкнула, словно норовистый конь, резко затормозив на светофоре, и я, не удержавшись, кубарем покатился на заднее сиденье. (улыбаюсь*)

Но ничего, я уже снова на ногах, мои маленькие ручонки железной хваткой вцепились в передние сиденья. Всё в порядке! Я готов к новым приключениям!

Ух, сколько же всего нового и интересного, целое море эмоций! И «чмок, чмок, чмок!» – моя верная соска не покидает меня. (улыбаюсь*)

Эта картина была наполнена какой-то особенной, трогательной красотой. Папа смотрел на меня и улыбался. Папа был счастлив!

Наша машина плавно скользила по краю дороги, неспешно, словно боясь спугнуть тишину. Я был в полной безопасности. Рядом – мой отец, мой лучший друг! Мы с ним – друзья не разлей вода.

И конечно, мои поездки с отцом были отличным щитом от вездесущих гаишников, этих неутомимых ловцов, не упускавших случая остановить машину и выжать из водителя хоть что-нибудь. Отцу же лишние проблемы были ни к чему. В машине почти всегда был какой-то товар, и перспектива беспрепятственной поездки была гораздо привлекательнее, чем утомительные объяснения.

Эти люди с полосатыми жезлами стали настоящей головной болью для отца. Каждая их встреча была как предвестник бури, как зловещее предупреждение: «Впереди опасность!»

Так что наши поездки были не только приятным времяпровождением, но и полезной конспирацией. Ведь детские глаза и искренняя улыбка способны растопить самое суровое сердце и усмирить даже самого придирчивого инспектора. (слегка улыбнулся*)

Записи из маминого дневника:

13 марта 1997 г.

Сашенька залазит на кроватку ногами, а руками цепляется за верх.

10 апреля 1997 г.

Сашенька подойдёт, укусит и уходит. Ещё дует, и получается свистеть. Любит танцевать и петь. Получается слазить с дивана.

13 апреля 1997 г.

Научился возить машинку за верёвку и бросать мяч.

Через несколько недель мне исполнится годик.

Целый год остаётся позади, словно мимолетное дуновение ветра, оставившее за собой шлейф из тысяч улыбок, россыпь новых навыков и первых, робких побед!

Глава 11. «Первый годик»

Материнское молоко питало меня целых двенадцать месяцев, даря жизнь и тепло с каждым глотком. Из беспомощного комочка я превращался в «годовасика», уверенно стоящего на крепких ножках. (улыбаюсь*)

26 апреля 1997 года мне исполнился годик!

Счастливее моих родителей было не найти! (улыбаюсь*)

Несмотря на все трудности, это время было самым светлым периодом в жизни нашей семьи. Наш дом, словно пропитанный солнечным светом, был наполнен уютом домашнего очага, безграничной любовью и трепетным взаимопониманием.

1 мая 1997 года – день, когда распахнулись врата моей души, день духовного рождения, озарённый светом крещения. Виталий Кочкин и Оксана Курушина стали моими проводниками в этот дивный, неизведанный мир веры.

Судьба распорядилась так, что лица крёстных почти стёрлись из моей памяти, оставив лишь смутное, далёкое эхо. К большому сожалению, жизненные пути наши разойдутся, но, несмотря на это, когда я вырасту и спрошу у отца о своих крёстных, он ответит о них с теплотой: «У тебя были крёстные – люди достойные, люди, заслуживающие уважения!»

Мамин дневник:

1 мая 1997 г. Крестили, справляли годик и фотографировали.

20 июня 1997 г. Ходили в больницу. Весит 10,500. Сделали прививку от кори.

Я развивался всё быстрее.

С упоением барабанил пальцами по кнопкам, играя в тетрис. Любил залезать в тумбочку, превращая её в укромное убежище. С восторгом плескался в воде широкого тазика, будто в бескрайнем море. Кружась в танце с мамой, ловил каждое её движение, словно зачарованный, а помогая лепить вареники, чувствовал себя настоящим волшебником, создающим маленькие кулинарные чудеса!

И вот настал миг, когда я впервые отважился покинуть порог дома. Передо мной расстилался целый мир, заключённый в границах нашего двора, с которым мне предстояло познакомиться.

Поначалу всё казалось неизведанным и полным скрытых опасностей. Робкие, неуверенные шаги выдавали моё трепетное волнение. Но с каждым новым днём моя поступь становилась всё твёрже и увереннее. И вскоре от прежней робости не осталось и следа.

Я очень любил наш двор и огород – это был мой личный мир, где я целыми днями пропадал, утопая в свежем воздухе и собственных фантазиях. Бродил, словно маленький Робинзон, выискивая сокровища в каждой травинке, копался в земле, находя что-то интересное и увлекательное, что-то строя или разрушая, при этом распевая себе под нос какие-то песни и мелодии. Это иногда слышала соседка, которая рассказывала о моём певучем таланте моим родителям. (улыбаюсь*)

Но больше всего в памяти запечатлелся мамин огород – настоящее море цветов! Она безумно любила цветы, и эта любовь была взаимной. Они тянулись к ней, распускались во всём своём великолепии, словно стараясь отблагодарить за заботу и нежность. (улыбаюсь*)

Во дворе, словно в ожившей сказке, кудахтали куры, крякали утки, а центром вселенной был он – Вася, огромный и добродушный свин, которого я очень любил. Мы были друзья – не разлей вода! (улыбаюсь*)

Вася, блаженно жмурясь, дремал в прогретой солнцем пыли, а я, озорной и счастливый, карабкался по его бокам, кувыркался, прыгал, не боясь разбудить это дремлющее, самое доброе в мире чудо! (улыбаюсь*)

В стареньких семейных альбомах, бережно хранящих тепло прошлых лет, сохранились трогательные, до боли в сердце смешные фотографии нашей невероятной дружбы. Каждый раз, перелистывая их, я невольно улыбаюсь, вспоминая то беззаботное и весёлое время. (улыбаюсь*)

Порой озорной искрой вспыхивало желание взгромоздиться на его широкую спину, ощутить себя новым Александром Македонским, покоряющим мир! Вася, хоть и не выражал бурного восторга, особо и не противился моим шалостям. Быть может, втайне и ему льстило примерить на себя образ легендарного Буцефала... (улыбаюсь*)

С Васей мир словно окутывался мягкой дымкой безмятежности, расцветая тёплыми красками свободы. В его обществе легко было сбросить оковы условностей, забыть о приличиях и с головой окунуться в озорное ребячество: валяться в прогретой солнцем пыли до багряного заката, кувыркаться и ползать на животе, не боясь испачкаться. Рядом с ним отступали все тревоги, позволяя обнажить душу, не страшась ни осуждения, ни непонимания, – просто быть собой. (улыбаюсь*)

Такая дружба – сокровище, редкий цветок в каменных джунглях!

Вокруг неторопливо вышагивали куры и утки, бросая на нас недовольные взгляды. Казалось, наше присутствие и праздное веселье вызывали у них лишь раздражение, и они, косясь, обходили нас стороной.

Особенная неприязнь клубилась в злом, надменном взгляде одного из двух петухов, державших двор в «ежовых рукавицах». Казалось, в его горящих ненавистью глазах плескалось предчувствие беды, и адресовано оно было не только нам...

Всего через несколько месяцев после моего дня рождения во дворе случится несчастный случай, который оставит горький, неизгладимый след в моей жизни...

Экономически держать домашнюю птицу было не сильно выгодно. Во время разговора на эту тему моя мама скажет: «Мне это нравится!».

Любовь к живности у неё была безграничной. Истинная хозяйка, она превращала наш дом в ковчег, наполняя его щенячьим визгом, кошачьим мурлыканьем, писком цыплят и кряканьем утят. Так и прошло моё детство в окружении этой неугомонной живности. (улыбаюсь*)

– Хорошо, я понял, – ответил с улыбкой мой отец, понимая, что женскому сердцу это было по душе.

Больше на тему нужно или не нужно никто не говорил.

Родители мои не скупились на содержание пернатого царства: отборные корма, витаминные добавки – всё лучшее для любимцев. Двор наш бурлил жизнью, год от года принимая в свои ряды всё новых обитателей. Многие из них с боем пробивались из тесных скорлупок, впервые распахивая глаза навстречу миру!

И двор превращался в подобие шумного детского сада, где каждый птенец, словно ребёнок, тянулся к своей заботливой воспитательнице, бегая за ней по пятам. Это было очень мило. (улыбаюсь*)

И, конечно, если беда касалась кого-то из обитателей двора, мама тут же преображалась в целительницу. Даже безнадёжно больных она возвращала из небытия.

Наш двор жил в симфонии птичьих трелей, перемежающихся с жизнерадостным хрюканьем, кудахтаньем, мяуканьем и заливистым лаем. Всё это объединялось в единый шум. В общем, о том, чтобы скучать, никто и думать не успевал. Всегда находилось чем заняться. (улыбаюсь*)

Родители часто ограждают детей от домашних животных, но в моей семье всё было иначе. Моё детство прошло в окружении верных четвероногих друзей.

Первым среди них, конечно, был Тёма. Он, словно доблестный рыцарь, охранял покой всех обитателей двора, живя с ними в мире и дружбе.

Я часто играл во дворе, а Тёма, будто дремавший страж, приподнимал одно ухо, выглядывая из будки. Положив влажный нос на передние лапы, он внимательно вслушивался в каждый шорох, в каждое движение, сонно приоткрывая один глаз, зорко присматривая за маленьким, но уже таким шустрым принцем, охраняя его от всех дворовых опасностей. Бдительный присмотр был просто необходим!

Когда родители выпускали из сарая хрюшу, мы с Тёмой кружились вокруг него, словно свита вокруг короля. Вася, несомненно, был польщён таким вниманием. Ведь в тёмном сарае с утра до вечера тоскливо. Поэтому все были счастливы: и я, и Тёма, и Вася, вырвавшийся на свободу! (улыбаюсь*)

Тёме, как и мне, уже шёл второй год. Несмотря на то, что мы с ним были практически одногодками, он был старше, и ощущал себя намного взрослее меня. Но дурачился со мной на равных, будто малыш. (улыбаюсь*)

Тёма обожал развлекать себя, таская нашего кота по двору. Кот, конечно, вопил как резаный, но, странное дело, никогда не пускал в ход когти. Родители потешались, предполагая, что коту, возможно, даже нравились эти экстремальные прогулки. Вполне вероятно, кот пришёл к мудрому выводу о неизбежности судьбы, ведь его таскал ещё и я! (улыбаюсь*)

Поэтому, видимо, кот просто смирился с участью и даже пытался найти в этом свои плюсы. Например, экономия времени и энергии на передвижении. Да, порой было видно, что ему не слишком комфортно, но кот – настоящий стоик. Он закалял свой дух в этих нелёгких испытаниях! (улыбаюсь*)

Кстати, любовь к животным, особенно к кошкам и котам, – это, пожалуй, генетическая черта, унаследованная мной с первых дней жизни. С самого раннего детства я обожал тискать этих пушистых созданий, нежно мучая их в объятиях.

Ну, конечно, по-доброму! Это был мой своеобразный способ выразить свою любовь. Надеюсь, они это поняли... (слегка улыбнулся*)

Однажды Тёма решил устроить моей маме незабываемый сеанс ужаса. В доме царила звенящая тишина, нарушаемая лишь пылью, лениво оседающей на мебель. И вдруг, как гром среди ясного неба, раздался храп!

Можете себе представить, что почувствовала моя впечатлительная мама? Наверное, ей почудилось, что к нам пробрался какой-нибудь незваный гость, утомлённый жизнью и решивший вздремнуть прямо в нашем доме.

Но оказалось всё не так страшно, никакой криминальной интриги. Это был наш Тёма. Да, вот такой он у нас был... талантливый имитатор храпа. (улыбаюсь*)

И вот ещё одна причуда Тёмы: он питал искреннюю неприязнь к бездомным людям. Завидев их силуэты вдалеке, он совершал головокружительные манёвры, лишь бы не оказаться с ними на одной траектории.

Тёма был настроен к ним крайне критично и даже презрительно. Он, вероятно, считал, что опуститься на самое дно – это верх неприличия и что каждый обязан с остервенением бороться за своё светлое будущее, вылезая из этого «смрада».

Ну, вот не любил он их... Они, видите ли, издавали неприятные ароматы, а у Тёмы, как у истинного аристократа, был чересчур чувствительный нос. К тому же он, вероятно, считал их плохим примером для подражания.

Когда мы выходили на улицу, Тёма, конечно же, шествовал рядом, словно верный телохранитель. Никому не позволял приблизиться, бросаясь на всё и вся, словно защищая сокровище!

И в этих яростных выпадах он напоминал бесстрашного, вечно юного душой и влюблённого Д’Артаньяна, героя Александра Дюма! (улыбаюсь*)

«Тысяча чертей! Каналья!» – раз за разом доносилось залихватское рычание Тёмы, и словно сталь его шпаги с шипением вновь вылетала из ножен. Будто с отчаянным кличем: «Защищайтесь, сударь!» – он лихо поправлял свою съехавшую набок шляпу, украшенную легкомысленным пером, и вновь бросался в гущу схватки, ничуть не смущаясь исполинскими размерами очередного супостата. (улыбаюсь*)

Ни один забор мы не могли пройти спокойно. Это было просто невозможно! Наш бравый гасконец считал своим долгом, даже священной обязанностью, ввязаться в словесную баталию, чей лай разносился по всей округе, а затем с гордым видом рысцой устремляться вперёд! (улыбаюсь*)

И никакие уговоры, никакие хитрости не могли его удержать дома! Каждый раз звучало лишь одно, эхом разносившееся по улице: «Тёма, домой! Тёма, иди домой! Тёма, кому сказали!»

– Ох, опять заладили... – скорее всего, с усмешкой думал Тёма, – Ну, как малые дети, ей-богу... Когда же они поймут, что я их охраняю? И оставаться одному дома, без них, я совсем не хочу!

Тёма всегда хотел быть с нами... (задумавшись, улыбнулся*)

В такие моменты Тёма, словно юркий лис, моментально подключал свой проницательный ум, стремясь вырваться вперёд, забежать как можно дальше, чтобы не он был позади и шёл за нами, а мы позади него, то есть получалось, шли за ним. (улыбаюсь*)

Не желая плестись в хвосте, он мечтал вести нас за собой, стать нашим поводырём в этом маленьком приключении!

Этим хитрым манёвром он избавлял нас от необходимости уговаривать его вернуться домой. Удалившись на почтительное расстояние, он зорко следил за нами, поначалу близко не подходя. Он рассуждал здраво: «Зачем сейчас накалять обстановку? Нужно как можно дальше уйти от дома, дать им успокоиться, смириться с тем, что я буду с ними. И точка».

Так и происходило. Дом оставался далеко позади, и смысл прогонять любимца постепенно угасал...

Иногда Тёма останавливался впереди, полуобернувшись к нам, и звонко гавкал, словно говоря: – «Я хочу быть с вами! Эх, ну как же вы этого не можете понять...»

Хм, да нет, конечно, мы всё понимаем... Именно поэтому и запрещаем тебе идти с нами. Ведь ты смотришь на этот мир своими собачьими глазами, многого не постигая. А мы видим больше, гораздо больше...

Ведь этот мир, так опасен!

Дорога. Машины. Скорость. Тёма, словно раскалённый уголёк, выбегает на проезжую часть... Автомобили сигналят... Слышен визг тормозов... У нас сердце каждый раз обрывается, замирает в груди, когда мы видим, как Тёму отделяет всего лишь шаг, мгновение, от неминуемой трагедии...

Ах, каждый раз это превращалось в мучительную проверку нервов, в кузницу, где закалялись они. Именно поэтому, срываясь на крик, с отчаянием в голосе, мы грубо топали ногой, выдыхая: «Тёма, домой!»

В этой грубости, в этих резких словах пульсировала любовь – огромная, всепоглощающая, затаённая глубоко внутри.

Ведь каждый раз жизнь балансировала на лезвии бритвы. Один неверный шаг – и разверзнется пропасть трагедии.

Вспоминая, отец скажет: «С Тёмой выходить в город всегда было... ох, как опасно!».

Как и все родители ругают своих детей, потому что сильно любят их, так и мы ругали его не из злости, а из-за переполнявшей нас любви и страха за его жизнь. Каждое грубое слово было мольбой, заклинанием, призванным отвести беду...

Но как бы мы ни старались уберечь нашего Тёму, беда всё же его найдёт...

Держа маму за руку, мы ходили в детскую больницу. Я, заворожённый, вертел головой в разные стороны, рассматривая мир широко раскрытыми, восхищёнными глазами. Всё вокруг казалось невероятно интересным! (улыбаюсь*)

Помню свой пытливый, изучающий взгляд, которым я одаривал всё вокруг, каждое явление. Мир виделся совершенно иным, нежели сейчас. Детство всегда приукрашивает действительность, наделяя её волшебством, которое меркнет с возрастом...

И, наверное, в этом и заключается то самое, ускользающее счастье детства – в неведении и непонимании... В ощущении идеальности мира, где замечаешь лишь яркие, прекрасные цветы, растущие прямо у тебя под ногами... (задумавшись, улыбнулся*)

Тёма, конечно же, шествовал рядом. Никто особо не ворчал на его присутствие, ведь путь предстоял не долгий. Больница находилась сразу напротив нашего дома, поэтому причин волноваться особо не было.

Однако, у самой больницы зиял пастью заброшенный магазин, чреватый немалой опасностью для путников. Двор его ощетинивался высоким забором, увенчанным колючей проволокой. Именно из-под этой ржавой преграды, словно из преисподней, вырывалась целая армия, готовая растерзать всё живое. Во главе этого кровожадного воинства стояла матёрая, приземистая, словно низкорослая чёрно-белая овчарка – истинная мать-волчица, не раз познавшая радость материнства.

Нам часто приходилось миновать этот зловещий магазин. И каждый раз бесстрашная орда, оглашая окрестности яростным лаем, бросалась в атаку!

И Тёма, хоть и был один, никогда не отступал. Он защищал нас. Казалось, эта война не закончится никогда, она была вечной. С этой стаей ему суждено было враждовать всю жизнь...

Однажды они всей своей сворой набросились на Тёму. Шерсть его встала дыбом, гнев и отвага вспыхнули в глазах. Началась неравная схватка! Но тут, словно ангел-хранитель, на помощь подоспела мама. В очередной раз смело бросившись в самую гущу, она разогнала нападавших!

После битвы, когда адреналин ещё бурлил в венах, Тёма, с сердцем, полным благодарности, подбежал к маме. В его карих глазах, сияющих от пережитого, отражалась вся глубина чувств – без единого слова, лишь безмолвный, красноречивый порыв души.

Мама навсегда запечатлела этот миг в своём сердце, словно яркий луч в памяти.

В общем, отбивались как могли. Тёма защищал нас. А мы, в свою очередь, – его! (улыбаюсь*)

Глава 12. «Страх»

Я очень любил игрушки! Наверное, как и любой ребёнок на свете. (улыбаюсь*)

У меня их было не просто много, а неприлично много! Мягкие звери, словно пёстрое, плюшевое море, волнами заполняли мою кроватку, красноречиво свидетельствуя о безмерной любви родителей и всей родни к единственному наследнику, продолжателю рода и фамилии!

Играя на полу кубиками, я возводил пирамиды, устремлённые ввысь, к самым порывам ветра, к дыханию свободы и величия!

Солдатики мои вели неистовые сражения на поле брани, послушные руке справедливого и честного полководца, по совместительству – главного судьи.

После битв утомлённые воины, понуро, словно поникшие цветы, брели обратно в свою скромную картонную обитель, где зализывали раны и собирались с духом для грядущих сражений. И хоть сердце моё пылало от восторга, когда солдатики вихрем разлетались по полю брани, признаюсь, возвращать их на место было делом куда менее увлекательным. (улыбаюсь*)

Помню, как родители опускались на колени и вместе со мной, сидя на полу, убирали игрушечный хаос, царивший повсюду... Игрушки неизменно оккупировали каждый уголок нашего дома. Я любил играть... и не любил их собирать. Так было всегда... (улыбаюсь*)

Отец, вспоминая, говорил: «Сам ты убирать не любил, но стоило только начать вместе с тобой – ты тут же, без единого каприза, включался в процесс!»

Я рос весёлым, и глаза мои блестели!

Но вот что-то происходило...

Как только солнце заходило за горизонт, моё настроение часто омрачалось, будто злые колдовские чары окутывали меня. И родители с тревогой замечали, как их сыночек преображался: исчезала улыбка, взгляд становился серьёзным, и я, словно маленький зверёк, съёживался на полу рядом со своими игрушками. Они же, растерянные, смотрели на своего маленького господина со слезами на глазах...

Закат – вестник моей слабости, недовольства, капризности. Я становился раздражительным, начинал хныкать, разбрасывал игрушки, словно пытался разрушить хрупкий мир вокруг себя.

Вспоминая, мама рассказывала: «Когда ты болел, и поднимался жар, ты бросал все игры и, свернувшись калачиком, затихал на диване. Дневной сон не любил, ворочался и мучился, а если не засыпал, то весь вечер был сам не свой, словно маленькая грозовая тучка».

Войны прекращались. Битвы затихали. Заключался мир. Наступала тишина, густая и всеобъемлющая... А я, с игрушечной машинкой в руке, лежал на боку и продолжал играть, безучастно катая её то в одну, то в другую сторону... Печаль туманила взгляд, гасила огонёк в глазах. И часто сон одолевал меня прямо за этим занятием.

Мир вдруг становился чёрно-белым, улыбка исчезала, уступая место печали и какой-то необъяснимой боли... Боли, о которой маленький боец молчал, оставаясь наедине с собой, уходя от мира куда-то в сторону...

Мои родители видели это... Они видели, как нелегко порой даются мне шаги в этом мире. Но они всегда были готовы подставить плечо, стать незримой опорой в любой момент, когда мне это было необходимо...

У каждого из нас в детстве была самая дорогая сердцу игрушка, маленький компаньон, хранитель снов и секретов. Была такая и у меня... (улыбаюсь*)

Навсегда врезался в память образ моей самой любимой игрушки – маленького, угольно-чёрного медвежонка.

Эта плюшевая игрушка давно утратила свой первозданный лоск. Выцветшие нитки, потускневшая «шерсть», предательски расползающиеся швы – казалось, сама старость оставила на нём свой неизгладимый отпечаток.

Но, несмотря на это, я его очень любил!

Ведь друзей по красоте не выбирают...

Я не видел в своём друге изъянов. Для меня он был самым лучшим!

Среди пёстрого хоровода мягких игрушек, среди шёлка и бархата, улыбок и сияющих глаз, моё сердце навсегда пленил именно он – этот медвежонок!

Не своей безупречной красотой, а трогательной, чуть нелепой «неидеальностью», – за неё-то я его и любил, беззаветно и преданно. Где-то в самой глубине детской души, за этой чистой любовью, всегда мерцала тихая, щемящая жалость...

The free sample has ended.