Read the book: «Дрожь от его взгляда 18+»

Пролог

— Уйди нахер с дороги, Грейнджер.

Он смотрел сквозь неё, и это раздражало.

Казалось, взгляд колет внутренности ледяной крошкой.Повелительные нотки в грубоватом голосе будто отпихнули своей свинцовойтяжестью. Почти приколотили к стене вагона, вынудив ощутить позвонком твёрдыйвыступ оконной рамы. Лишь для того, чтобы дать Малфою пройти и избежатьсоприкосновения с ним и его отталкивающе-холодными глазами.

И — да. Он брезгливо кривился.

Естественно.Чего ещё ждать от этого...

Гермиона издала какой-то невнятный звук, замечая краемглаза компанию приближающихся гриффиндорок-пятикурсниц, увлечённо щебечущихмежду собой. Сцену с самовлюблённым самодуром устраивать не хотелось — нехватало, чтобы этой незначительной мелочи уделили лишнее внимание, — поэтомуона лишь процедила:

— Иди куда шёл, Малфой.

Несколько мгновений он смотрел куда-то в еёпереносицу, просверливая в коже пустую дырку таким же пустым взглядом. И тольковысокомерно приподнятый подбородок кричал о том, что он думает о её напутствии.

Её же это совершенно не интересовало, если честно. Оналишь стояла, прижавшись спиной к стене, и чувствовала от этого положениянарастающий зуд раздражения под ногтями.

И ещё от того, что плавные качки поезда вкручиваютострый угол рамы куда-то ей под лопатку.

Пусть быстрее проваливает, ради Мерлина.

А мозг тем временем с какой-то отстранённоймедлительностью отметил, что Малфой стал ещё выше, чем в прошлом году.Возвышался над ней уже на добрых десять дюймов. Платиновые волосы падали налоб, еле-еле касаясь темных бровей. Раньше пряди были куда длиннее, но новаяпричёска, пришлось признать, больше шла слизеринцу, выделяя высокие скулы итонкий нос. Невольно отметив про себя, что теперь ему не удастся зачесывать ихназад так, чтобы волосы не закрывали лицо — для этого они были слишком коротки,— Гермионе захотелось злорадно рассмеяться. Отчего тут же почувствовала себяглупо и затравленно. И... жалко.

Помимо всего прочего этот человек вызывал неприятноеноющее чувство в желудке. От которого то ли хотелось сунуть два пальца в рот,то ли стать невидимкой, чтобы он наконец-то прекратил корчить свои брезгливыемины.

Тем временем Малфой прошёл, даже не повернув головы.Лишь — снова— скривил свои чёртовы губы.

Гермиона против воли повторила это движение,уперевшись взглядом в его профиль, а через секунду уже неслась по вагону впротивоположную от Малфоя сторону, придерживаясь за стенки и хватаясь за ручкистеклянных дверей.

Раздражение.

Каждая чёртова встреча с чёртовым Малфоемвызывала чёртовораздражение. Само наличие этого жужжащего чувствапробуждало желание впиться пальцами в ладони и продрать их до крови.

Она не любила необоснованную злость.

Она очень редко позволяла эмоциям взять верх надсдержанной и заученной строгостью, которую она вышколила в себе за семнадцатьлет. И явно этот полудурок не стоит нарушения её правил. Он вообщеничего не стоит.

Поэтому — нужно успокоиться.

Вдох-выдох.

И влететь в купе, хлопнув дверцей так, что от лязгазазвенело в ушах.

Всё в порядке.

Волосы хлестнули по щекам, когда Гермиона резкоповернулась к застывшим Рону и Гарри. Рыжий так и не донёс до рта слегка смятыйкрепкими руками бумажный стакан и прекратил попытки отпихнуть от своей ногиластящегося Живоглота. Переглянулся с Гарри, который только поднял брови иотложил «Пророк» на столик.

— Что-то... случилось? — он наблюдал, как Гермионападает на сидение напротив (Рон слегка втянул шею, скованно отставляя свой сок)и прикрывает глаза. Ей на колени тут же скользнул кот, и девушка зарылась пальцамив густую шерсть.

— Ничего, что стоило бы внимания, — она потрогалауголок рта кончиком языка. А затем фыркнула и уставилась на пролетающий заокном пейзаж. А точнее — просто в стекло, потому что зрачки её застыли.

Сгущались сумерки, это немного успокаивало: светстановился мягче и приглушеннее. В поезде начали зажигаться лампочки, с нимистало теплее, уютнее. Скоро "Экспресс" должен был подъехать кХогвартсу.

— Ты выглядишь... рассерженной, — пробормотал Рон.

Голос его был всегда чуть обеспокоенным и неуверенным.Необязательно отворачиваться от окна, чтобы убедиться в том, какие эмоциивыражало сейчас веснушчатое лицо. До смешного нежное, как у девчонки.Нахмуренный лоб, частично скрытый под рыжей чёлкой, и напряженная линияподбородка.

— Отвыкла за лето от этих... гадов, — бросилаГермиона, едва разжимая губы. Однако раздражение медленно отпускало её.Холодный взгляд, уколовший в коридоре, постепенно исчезал из сознания, сменяясьродными глазами друзей.

И наргл с ним.

— Встретила кого-то из Слизерина?

В проницательности им не занимать.

— Малфоя, — Гермиона в привычной манере приподнялаподбородок, переводя взгляд на мальчиков. И вдруг.

С огромным удовольствием отметила про себя, как тевозмужали за несколько месяцев.

От этой мысли губы растянулись в невольной инеожиданной улыбке. Увидев реакцию подруги, Рон облегчённо вздохнул, хотьненавистное имя и заставило его напрячься на секунду.

— Ну, хорошо, что меня там не оказалось. Я бы ему...

— Не говори чепухи, Рональд. Только драки в поезде нехватало. Серьёзно, это не то начало года, о котором следует думать сейчас, —она перевела взгляд на молчащего Гарри. — Не после того, что было в прошлом...В общем, вы сами знаете. Я вам говорила, и не раз.

Несколько секунд в купе висела тишина. Уизли почесалмакушку. И уши, и щёки, а потом бодро пожал плечами:

— Они уже всё уладили, правда ведь? Дамблдор сМакГонагалл, ещё полгода назад. Можно расслабиться теперь.

Гермиона фыркнула, возвращаясь взглядом к моховойзелени холмов и зеркальной глади реки, в которой отражалось заходящее солнце.

Директор и деканы все свои силы вложили в то, чтобыпосле Рождества ученики смогли вернуться к обучению в Хогвартсе. И большаячасть действительно вернулась. После победы Гарри над Волан де Мортом прошлобольше, чем полгода. Прошла зима, весна и целое лето. Но говорить об этом нехотелось. Поэтому она покачала головой, всматриваясь в границу неровногогоризонта и яркого неба с рваными белоснежными облаками. Там темнели плотнымирядами деревья.

Гермионе против воли вспомнились их вылазки вЗапретный лес с Хагридом. Мрачные, страшные и... запретные.

А что принесёт этот год?

Вопрос так и повис в голове нескладным гулом. Кончикипальцев глубже зарылись в мягкую шерсть Живоглота. Ощущалось какое-то странное,слегка давящее чувство в груди.

Предвкушение... Новый учебный год — последний. Апотом.

Ни единого прогноза.

— Да, насчёт Малфоя...

— Рон, хватит уже, — Гермиона строго нахмурилась,поворачивая голову.

— Ну, не всегда же ему всё будет сходить с рук! —праведному возмущению не было предела. — Гарри, скажи ей!

Поттер ответил что-то невнятное.

Гермиона не расслышала, а переспрашивать не стала. Наплечи навалилось странное спокойствие, смешанное с лёгким и приятным волнением.Так было всегда, когда до Хогвартса, родной каменной глыбы, пронзающей небопиками башен, оставалось около двух часов пути. Что-то подсказывало ей, чтоэтот учебный год будет отличаться от тех шести, что остались позади.

Живоглот мурлыкнул и спрыгнул с её колен. Пора былонадевать школьную форму.

Глава 1

Драко Малфой — грёбаный староста школы средимальчиков. Умереть и не встать.

Гермиона смотрела на МакГонагалл так, словно виделапрофессора впервые. Или, скорее, словно к затылку только что приложились чем-тотяжёлым. Железным. Вбившим в голову этот нелепый... страх?

Очень смешно.

— Просто не может быть, — едва слышно произнесла онаодними губами.

Видимо, недостаточно тихо, чтобы слова ускользнули отчутких ушей Минервы, которая тут же удивленно подняла глаза.

— Чего не может быть, мисс Грейнджер? — голос звучалспокойно.

Словно вообще ничего особенного не происходило.

Будто это не Гермиона с чёртовым Малфоем будет делитьобщую гостиную в Башне старост! Губы сжались сами собой, пока МакГонагаллспокойно продолжала вещать очевидные вещи:

— В начале каждого учебного года директор выбираетстарост школы среди девочек и среди мальчиков, о чем вы отлично осведомлены. Выдали своё согласие вступить на этот пост.

Дала согласие.

Конечно, чёрт возьми, она дала согласие! — тут жезарычала про себя, перебарывая желание крепко обхватить плечи руками ихорошенько себя пожалеть.

Ей выпала честь представлять женскую половину школы.

Ей достался долгожданный значок старосты. Мерлин, онавсю жизнь ждала, когда же у неё появится шанс оказаться на этой должности! Атеперь...

Теперь Малфой разобьёт все её планы. Уничтожит мечтустать наконец-то Лучшей. Он уже это делал — пытался разрушить еётщательно продуманный мир своим отвратительным поведением. И для этого чёртовуслизеринцу даже не приходилось находиться с ней в одной комнате.

Если бы Малфоя можно было выжать, Хогвартс захлебнулсябы в море самолюбия и отвратительной, почти болезненной уверенности в себе.

Губы Гермионы сложились так, будто девушка хотеласказать что-то, однако не могла заставить себя произнести ни слова. В концеконцов она закрыла глаза и медленно выдохнула через рот. Нужно взять себя вруки. Профессор наконец-то оторвалась от пергаментов и посмотрела прямо наГермиону.

Несколько секунд молчала, а затем произнесла, и голосеё звучал куда тише:

— Полагаю, вы знакомы с ситуацией Драко Малфоя.

— Конечно, — процедила девушка, опуская глаза.

Да уж тяжело было пропустить это мимо ушей.

«Пророк» не так давно переключился с семьи Малфоев наобсуждение выигравших соревнования по скоростным полётам мётел Брай. И то лишьпотому, что последние события, в которых были замешаны Малфои, вынудили всюмагическую Англию вылизать кости каждого из них до состояния отполированногосияния. И даже Скиттер после смерти Люциуса говорить стало не о чем.

После восемнадцати обширных статей.

Считая и те, что венчали первые полосы, и те, чтовыходили по воскресеньям в «Еженедельных пророках».

Гермиона не читала прессу — ничего вообще, касающеесяэтой семьи. Несчастный случай, после которого Нарцисса Малфой, по слухам,теперь была не в себе. Мёртвый Люциус, который после поражения Тёмного лордасозвал единомышленников и вырезал нечистокровные семьи волшебников, словноскотину. Это всё мало интересовало её, как и сам Драко Малфой, который променялсвою аристократичную бледность на бледность болезненную.

Это всё. Её. Не касалось.

Тем более, Министерству удалось остановить весь этотнепотребный беспредел. И спокойно можно было вспомнить о том, что Малфои впервую очередь — заносчивые слизеринцы.

Или то, что от них осталось.

Поделом. Жалость была неуместна.

То, что скользило всю школьную жизнь междуфакультетами Гриффиндора и Слизерина, звалось одним простым, но вместительнымсловом — неприязнь. Привычная, хроническая, порой до смешного предсказуемая.Холодной змейкой она разделяла отношения гриффиндорцев и слизеринцев на чёткиеграни, сводя общение к необходимому минимуму. Однако даже на это можно былозакрывать глаза.

Здесь же сквозило другое.

То, что кипело между Малфоями и представителями семейтаких, как Грейнджер, именовалось иначе. И носило иной характер. Ненависть.

Горячая. Тягучая. Густая, словно патока. Вечная, чёртеё дери, ненависть, выстроенная стычками прошлых лет. А с годами она лишьподогревалась на медленном, однако оттого не менее жгучем огне.

— Он... он знает? — Гермиона заставила себя говоритьтвёрдым, решительным голосом. — Знает, с кем он будет работать? — она сцепилаперед собой руки.

Подсознание нашёптывало ответ: нет. Если бы знал,сказал бы что-то об этом ещё в поезде. Вряд ли бы промолчал.

Малфой? Промолчал?

Он бы перегрыз Гермионе глотку прямо там, у стены.

МакГонагалл нахмурилась, поправила крошечные очки наносу одним движением руки. Её взгляд изучал лицо ученицы. Малая толикапонимания на какой-то миг заставила Минерву сжать губы, однако женщинамоментально взяла себя в руки.

— Мисс Грейнджер. Конфликты с мистером Малфоем...никак не должны повлиять на ваши обязанности старост школы. Вы понимаете это,надеюсь?

Гермиона покусала губу.

— Конечно, профессор.

— Ваши обязанности будут заключаться в том, чтобыработать... сплочённо. Старосты — это пример для подражания, как вы помните.

"Сохрани Мерлин школу..." — Гермиона мрачноусмехнулась и кивнула Минерве в знак согласия, пытаясь успокоить яростнобьющееся сердце. У неё просто не могло уложиться в голове.

Она должна уживаться с человеком, к которому питаланастолько сильную ненависть, что порой становилось страшно — а не останется лив ней это чувство навсегда? В ней, доброй и отзывчивой Гермионе, всегдапредпочитающей спокойно разрешать конфликты и часто примиряющей Гарри и Рона,когда те цапались из-за очередной незначительной мелочи.

Интересно, как они отреагируют на тот факт, что ихподруга будет жить по соседству с заклятым врагом всей троицы?

Всего факультета.

Всего мира, кажется.

А декан продолжала давить на воспалившуюся мозоль соспокойной размеренностью:

— В определенные дни вы будете патрулировать школьныекоридоры с девяти до одиннадцати вечера, — она постучала кончиком пера почернильнице и подняла брови, заметив выражение лица Гермионы. Трактуя егопо-своему. — В этом нет ничего сложного, не беспокойтесь. Вам позволятиспользовать стандартный набор безопасных заклинаний. Их список уже обозначен вБашне старост.

— В Башне, — отрешённо повторила Грейнджер, кивая.Стараясь, чтобы взгляд был осмысленным.

В душе она действительно понятия не имела, что ейделать. Как себя вести.

Потому что.

Кажется, Малфоя даже устраивала его позиция. Вечнаясвита, которая таскается за ним в лице Крэбба и Гойла. Безмозглые кретины,умеющие лишь гыкать на остроты своего предводителя.

Нужны ли они ему на самом деле?

Нужны.

Он привык выигрывать на контрасте. И на влиянииусопшего отца. За душой у него не было ничего, кроме яда и самомнения, котороев размерах превысило бы весь Хогвартс со всеми его башнями раза в четыре.

— Относительно графика... — Минерва отложила перо ичинно сложила руки. — А, впрочем, это мы обсудим, когда придёт мистер Малфой, ия провожу вас в...

Словно по мановению волшебной палочки дверь за еёспиной без стука отворилась.

И снова это отвратительное ощущение в животе, похожеена то, что Гермиона испытала, когда её метла впервые рванула в воздух на урокахс мадам Трюк.

Лёгкий приступ необъяснимой паники.

Точнее, вполне объяснимой неприязни. Если быпотребовалось, Гермиона смогла бы объяснить своё учащённое сердцебиение иледяные подушечки пальцев. Но не сейчас.

Сейчас она принялась судорожно пересчитывать мозаикупортретов, бубнящих со стены за спиной профессора.

Шаги его были практически бесшумны, и Гермиона скореепочувствовала, чем услышала — Малфой вошёл в кабинет.

Она терпеть не могла терять контроль над ситуацией. Ипоэтому происходящее злило до зуда где-то за ушами. Захотелось сжаться,чувствуя пресс взгляда у себя между лопаток. Сжаться и затопать ногами отобидной злости, сверлящей в затылке.

Но, конечно же, Грейнджер молчала. Только быстрооблизнула губы и замкнулась. Действительно ощутила это физически.

И ещё.

Она чувствовала, как он приблизился к столу профессораМакГонагалл. Видела, как Минерва следит за ним настороженным взглядом, однако свежливой улыбкой. Создалось ощущение, будто Гермиона участвует в каком-тонесерьёзном, комичном эксперименте. Краем глаза заметила, что Малфойостановился чуть поодаль.

Гермиона повернула голову, взглянув на него иприподняв подбородок.

Казалось, температура воздуха в кабинете упала разомна несколько десятков градусов по Цельсию, стоило их взглядам на секундупересечься. И вдруг душащая рука отпустила, позволяя вдохнуть.

Малфой.

Это тот самый Малфой, что в прошлом году. Ничегонового, ничего серьёзного. Кроме того, что невооружённым взглядом было заметно— его основательно потрепало. Но он остался тем же. Та же дешёвая неприязнь идорогой лоск. Уставший взгляд и тени под пустыми, ледяными глазами.

И море. Чертово море похабного цинизма.

Он фыркнул так, будто не стоял перед заместителемдиректора школы. Так, будто учуял своим чёртовым носом фарс.

— Я опоздал, — просто сказал он и перевёл взгляд наМакГонагалл. — Профессор Снейп задержал меня в Большом Зале. Сообщил, что выи... староста девочек, — последние слова он выплюнул, словно онишевелились ядовитыми пауками на языке, бросив ещё один быстрый насмешливыйвзгляд в сторону Гермионы, — будете ждать меня здесь.

— Мистер Малфой, — Минерва кивнула, игнорируя этот тони поднимаясь из-за стола. Стул сам отодвинулся и задвинулся обратно, поелозивножками по каменному полу. — Вы почти успели вовремя. Я как раз начала вводитьмисс Грейнджер в курс дела.

— Очень надеюсь, что не пропустил ничего важного.

Господи, да ему плевать, — Гермиона стиснула холодные руки перед собой.

— Нисколько, — Минерва достала палочку и легко еювзмахнула, приглушая в кабинете свет. — Идёмте, я провожу вас.

И торопливо прошествовала мимо них, постукиваякаблуками.

Гермиона тут же последовала за ней, стараясь даже неповорачивать в сторону Малфоя голову, однако в глаза всё равно бросились крепкосжатые губы и выражение глубокого отвращения на лице.

Чёрт с ним. Оставь это. Пусть кривляется, сколькоугодно.

А Малфой смотрел, как эти двое выходят из кабинета. Иперебарывал в себе упрямое желание садануть кулаком по стене. Он не ожидал.Правда не ожидал. Увидеть здесь Грейнджер было сравнимо разве что со встречей сгрёбаным дементором. Радости он испытал бы, наверное, ровно столько же.

Думал, что после всегоудивиться чему-тобудет уже невозможно. Не тут-то было.

— Мистер Малфой? — раздался голос из коридора.

С тяжёлым вздохом Драко последовал за старухой игрязнокровкой, моргнув, когда дверь в кабинет МакГонагалл захлопнулась за егоспиной с такой силой, что воздушная волна пошевелила полы мантии.

Теперь ясно, что за ирония была в голосе профессораСнейпа, сообщающего «чудесную весть» о старостате. И ощущения, прямо сказать,не очень.

Драко хмурился, без труда ориентируясь в полумраке.Чувствовал себя глупо-обманутым. Действительно глупо. Столькодевчонок в школе, столько хорошо учащихся девчонок. И... здесь Грейнджер. Давашу же мать.

Это было неправильно.

Не окружение, нет. Каменные коридоры, лестницы, факелыи статуи. Тишина. Всё было привычно. Всё это было даже радостно осязать.

Но то, что по правую руку Драко семенила этазаносчивая шлюшка из Гриффиндора, было неправильно.

Впервые на его памяти они такое долгое времянаходились рядом друг с другом, не огрызаясь, не поливая друг друга привычнымиоскорблениями. Вообще не проронив ни слова. Лишь слушая то, что говорилаМакГонагалл.

Уничтожая друг друга в мыслях, он был уверен. Покрайней мере, в своей голове он уже несколько раз приговорил её к смертнойказни.

Давай, сучка. Взгляни на меня ещё раз, и я непосмотрю, что здесь декан твоего факультета.

Грейнджер, будто услышав угрозу, уставилась в спинуМинервы, хотя только что косилась на Малфоя, он мог поклясться.

Он отвел глаза. Хер с ней.

Просто. Хер. С ней.

Несмотря на то, что маразматичный старик Дамблдоррешил проявить своё маразматичное чувство юмора... это ничего не значило. Они сГрейнджер не обязаны общаться между собой, будь они хоть старостами грёбанойАнглии.

Они бы никогда... они никогда не смогут нормальнообщаться. Чёрт, да это смешно. Ему даже показалось, что кто-то в грудигомерически захохотал.

Его демоны недовольно раскрывали глаза и поднималиголовы, с хрустом потягиваясь. Разбуженные молчаливой злостью хозяина.

Нужно отвлечься.

Драко выхватывал только какие-то части фраз монологаМакГонагалл, что эхом отбивались от стен, рассеиваясь в пустом коридоре, идумал о том, как он умудрился влипнуть в это дерьмо.

Дерьмо, которое началось ещё прошлой зимой. О котороми вспоминать не хотелось. Которое выжрало из него все силы и наконец-тосоизволило закончиться. Наконец-то оставить его, разбитого, уставшего дочёртиков. И теперь... Как можно прожить херов год бок о бок с грязнокровкой?

Дышать с ней одним воздухом. Сосуществовать.

Да они же с разных планет. Из разных миров.

Он, неторопливо вышагивающий, сунувший руки в карманыбрюк и позволяющий мантии колыхаться за спиной.

Она, собранная, напоминающая тонкую холодную иглу,застёгнутая под самое горло на все пуговицы рубашки и полузадушенная своимкрасно-золотым галстуком.

Разные.Как и их кровь.

Что сказал бы отец, узнай он, что наследник Малфоябудет делить гостиную с грязнокровкой?

Наследник. От одного этого слова захотелось плеваться.Ничего не осталось от наследника, как и от самого Люциуса. Тень.

От мысли, что внезапно пришла в голову, Драко противволи сжал челюсти.

Люциус бы высмеял его.

Наверняка процедил бы что-то вроде: «Как ты согласилсяна подобное? Или ты забыл, чему я учил тебя? Ты допускаешь в своёокружение это, а значит, сам позволяешь себе запачкаться. Мой сынникогда бы не стерпел нахождение рядом с ей_подобными даже несколько минут».

Голос отца звучал в голове, будто даже после смертиЛюциус Малфой жил с ним. Жил в нём. Следовал шаг за шагом, наблюдая своимистеклянными глазами из черепной коробки сына.

Порой казалось, что так и было. Порой, когда вечныемысли и расчёты в голове сменялись голосом, диктующим ему. Указывающим.Направляющим.

К чёрту. К чёрту это всё. Всё давно шло через задницу.

Но ведь не в его, Драко, силах было что-то изменить.Разве что отказаться от значка старосты. А этого Малфой допустить не мог. Пойтина попятную? Заведомо проиграть? Хватит. Ещё один проигрыш — и он попадётся вкапкан, который с лязгом оттяпает Малфою голову.

Ещё одного проигрыша он просто... не может себепозволить.

Ни за что.

Никогда в жизни он не позволит, чтобы гриффиндорецпрошёл перед ним. Чтобы Малфой уступил дорогу. Чтобы остался позади. Смотрел взатылок красно-золотому галстуку.

Если бы он знал, что старостой будет она, то...

То — что?

Малфой скрипнул зубами. Он до сих пор оправдывалсяперед Люциусом. Перед призраком отца.

И так было всегда.

И три месяца назад он поклялся себе, что изменит это.Что больше не станет. Что, что... Было целое море этих «что». И море бессильнойтоски. По чему? Он не понимал.

Понял только одно: Грейнджер опять косит на него краемглаза.

Малфой сжал губы. Ему просто нужно попасть в своюкомнату и остаться одному. В последнее время только это и спасало. Впоследнее... очень долгое время.

Старуха МакГонагалл остановилась перед портретомкакой-то женщины, облачённой в шёлк, отвратительным цветом напоминающий желчь.Грейнджер тоже застыла, сцепив перед собой руки. Кажется, она не размыкалапальцы ни на секунду с тех пор, как он вошел в кабинет Минервы.

— Фениксус.

Пароль оказался достаточно простым. Дама на портретечуть поклонилась и с тихим шелестом отъехала вбок, открывая ход в узкийкоридорчик с низкой аркой. Первой вошла профессор. Следом — Грейнджер. Малфойвдохнул и медленно выдохнул через стиснутые зубы.

Ладно, Драко. Серьёзно. Держи себя в руках и... простопусть она быстрее покажет тебе твою комнату.

Ободрённый мыслями о скором одиночестве, он вошёлвнутрь, переступая крошечный порожек и скупо осматриваясь, почти не поворачиваяголовы, безо всякого интереса. Этого вполне хватило, чтобы понять: гостинаябыла тошнотворно-уютной, хоть и необжитой. На секунду показалось, что всё здесьвот-вот разукрасится в навязчивые гриффиндорские флаги. Но нет. Всё быловыдержано в достаточно нейтральном, прохладном серо-бежевом цвете. Диваннапротив камина, кофейный столик, пара кресел, чуть поодаль — массивныйписьменный стол и пустой книжный шкаф.

Да уж. Недолго полкам осталось пустовать. Грязнокровкапозаботится, чтобы добрая часть библиотеки перекочевала в Башню старост.

Драко подумал, что если бы жил здесь сам, ничего бы незахламлял, оставил бы шкаф пустым, а камин — неразожжённым. Эта заброшенностьпритягивала. Будто добавляла... чистоты. И комнате, и взгляду.

МакГонагалл остановилась около дивана, касаясь обивкикончиками пальцев и мимоходом оглядываясь по сторонам, будто видела комнатувпервые.

— Это гостиная.

Ценнейшая констатация факта.

Злость — и откуда бы ей взяться в таких количествах?Опасно-чистая, не встретившая сопротивления. Словно яд, впрыснутый в кровь.Горящий, как...

В камине пылал огонь, и Малфою моментально захотелосьзатушить его. Чтобы стало темнее. Прохладнее. Спокойнее.

Чтобы свет не душил, забиваясь под кожу.

Здесь было жарко. Чёртово пекло.

Лениво крутанувшись вокруг себя, скользнул хищнымвзглядом по голым стенам и высокому потолку. Благо, здесь не было вездесущихпортретов, способствующих лишнему шуму. За шесть лет он слишком привык кгостиной Слизерина, тёмной и прохладной. Успокаивающей. Такой... нейтральной.Где камень был камнем, а не фигурным архитектурным дерьмом.

— Лестницы справа и слева ведут в ваши спальни. Вещиуже присланы.

— Спасибо, профессор.

Малфой едва не закатил глаза на негромкуюгрейнджерскую реплику, однако сам молчал, продолжая изучать взглядом каминнуюполку и часы над ней. Ему хотелось представить, что в гостиной он один.Получалось из рук вон плохо.

Минерва нахмурилась. Тихо кашлянула.

— Ванная комната общая, наверху.

Тут уже он не сдержался — закрыл глаза, ощущая, как попозвонку протекает дрожь отвращения. Делить с ней ванную. Делить с ней грёбануюванную. На этом моменте он ощутил, как терпение неумолимо заканчивается.

— Здесь очень уютно, профессор, — голос Грейнджерискренний. Конечно, она в восторге от этой норки. А ему...

Нужно просто убраться отсюда. Остаться наедине с самимсобой. Слушать голос в голове.

— Чёртово позерство... — почти не размыкая бледныхгуб. Почти мысленно.

— Прошу прощения, мистер Малфой?

Он посмотрел на Минерву — мельком, будто между прочим.Скользнул взглядом по старухиному лицу и сложил руки на груди, чувствуя, какподрагивают напряженные мускулы.

— Всё отлично. Ванная комната в башне это... удобно.Не придётся каждый раз совершать поход по Хогвартсу, чтобы принять душ. Я могупройти в свою спальню?

МакГонагалл какое-то время изучала Малфоя сквозьстёкла очков, будто перед ней был не студент, а препарированная лягушка. Затем,видимо, не разглядев ничего её интересующего, со вздохом отвернулась инаправилась в сторону письменного стола. Отодвинула верхний ящик.

— Здесь находятся бланки для заполнения вашегографика. Когда распределите между собой...

— Где моя комната?

Фраза закончилась как-то слишком громко в зазвеневшейтишине.

МакГонагалл сжала губы, смерив Малфоя долгим взглядом.Грейнджер нахмурилась, в точности копируя старуху. Впервые, кажется, запоследние полчаса, посмотрев прямо на него.

Две идиотки.

Стало противно.

— Направо, мистер Малфой. И вверх по ступенькам.

Гермиона вздохнула, когда он бесшумно скользнул за еёспиной и исчез в полумраке винтовой лестницы. Она уставилась в огонь ичувствовала, как внутри кружит медленную воронку коктейль из поистиненеприятных чувств.

Стыд, раздражение, неуверенность.

Разомкнула онемевшие пальцы и несколько раз сжала иразжала кулаки, чтобы восстановить кровообращение. Под ногтями тут же закололо.Она не хотела ничего говорить, но всё же выдавила из себя:

— Извините за это. Малфой...

О, ради бога, какого она извиняется за него?

Минерва подняла руку в останавливающем жесте. Девушкапослушно замолчала, утыкаясь взглядом в свод мантии под подбородком профессора.

— Всё в порядке, мисс Грейнджер. Драко сейчас оченьнепросто.

Конечно же. Как не вспомнить о дерьмовой ситуации вего семье, которая вдруг начала оправдывать его дерьмовое поведение. Почему быи нет.

— Я знаю.

— Вот и чудно. А теперь позвольте мне отдать вамкое-что.

Профессор извлекла из открытого ящика стола двенебольшие, похожие на маггловские, тетради. Гермиона подошла ближе, дабырассмотреть их получше.

— Что это?

— Зачарованные дневники. Видите ли, старосты не всегдамогут находиться рядом друг с другом, когда им может понадобиться что-тообсудить.

И слава Мерлину.

— Один дневник будет у вас, второй — у мистера Малфоя.Достаточно написать что-то в одном, чтобы это тут же оказалось на страницахдругого. Это удобно, — МакГонагалл с улыбкой наблюдала, как загораются глазаГермионы.

Девушка взяла дневники, рассматривая их и вертя вруках. На минуту забывая, почему в груди неприятно саднит. Совершенно пустыежелтоватые страницы с чуть обтрёпанными краями поглотили всё внимание.

Правда, ненадолго.

— Спасибо. Я отдам один ему. Если он... — Гермионазапнулась, хмурясь. — Я отдам.

Малфой ведь согласился быть старостой. Значит, долженисполнять свои обязанности. Иначе это было бы безответственно для человека,представляющего всех мальчиков школы. А зная Малфоя столько лет, она суверенностью могла заявить: потерять лицо, запятнать собственную репутацию онбы себе не позволил никогда.

* * *

— Слышала, ты ужился с грязнокровкой.

Магия, поистине. Одна фраза — и весь аппетит испорчен.Драко медленно дожевал и проглотил тост. Потом коснулся салфеткой уголка рта ичленораздельно произнёс, не поворачивая головы:

— Иди на хер, Пэнси.

После чего столь же размеренно принялся за овсянку.

Паркинсон надула губы. А затем хмыкнула,переглядываясь с мрачным Блейзом, сидящим напротив. Настроение Забини уженеделю оставляло желать лучшего. Начало учебного года его явно не радовало.После летних событий — в особенности.

— Ешь свой завтрак лучше, — буркнул он, постукиваякостяшками пальцев по столу. — И не лезь к Малфою.

Не лезть к Малфою? Что-то из области фантастики,наверное.

Большой зал утопал в сияющем солнечном свете, откоторого резало глаза. По сути, глаза сейчас резало от всего. Даже от мутнойтемноты под веками.

Драко плохо спал.

Кровать оказалась неудобной, к тому же было слишкомжарко: солнце, видимо, имело одну цель — раскалить Башню старост за день,превратив в чёртов крематорий. Помимо всего прочего слишком много мыслейрождалось и умирало в голове за прошедшие дни. Слишком много голосов сменилоего сознание. Слишком много вспышек мелькало перед глазами.

А ещё у него раскалывалась голова. Каждую ночь.

До такой степени, что мерзкая тупая боль липла квискам ещё полдня, жужжа, и он был уверен, что это от осознания того, чтогриффиндорская шлюшка лежит сейчас в комнате, отделённой от его спальни лишьсмежной ванной. Грязная, мерзкая Грейнджер.

Вызывающая головную боль.

Слава великому Салазару, они не общались. Ни словом необмолвились, не пришлось. Почти не виделись. А если и пересекались, томимолётно, в гостиной. На пару секунд.

Во второй учебный день она просто оставила нажурнальном столике составленный график учёбы и распределения факультетов. Наэтом их «сплочённая работа» подошла к завершению.

— Ну и как она? Такая же деревянная, какой кажется напервый взгляд?

В висках стукнуло очередным приходом мигрени, и Дракоощетинился.

— Я уже сказал тебе, — прорычал он, отставляя от себябокал с тыквенным соком, чувствуя, как аппетит окончательно покидает его, —чтобы ты вместе со своими подколами шла...

— Тш-ш. Малыш, — тонкие пальцы обхватили егопредплечье, поглаживая ткань мантии и спускаясь по руке к запястью, касаясь егохолодной кожи. Это не успокаивало, только раздражало. — Я просто шучу. Шучу, тыже знаешь. Я в курсе, как ты ненавидишь её.

О, нет.

Ты понятия не имеешь, как.

Паркинсон не имела, действительно. Просто поелозилакончиком носа по его плечу и улыбнулась.

— Мне нравится, как от тебя пахнет.

Драко тяжело вздохнул, откладывая ложку. Понимая, чтозавтрак на этом окончен и больше в него не влезет ни куска. Чувствуя, какладонь Пэнси пробирается на его бедро и поглаживает ногу.

— Хочу как тогда. В поезде, — пробормотала она,пытаясь сменить тему. Поглядывая по сторонам. Фальшивая скромность, граничащаяс хвастовством. Она жаждала поймать на себе взгляды проходивших мимо девушек. Аскромность была бы неуместна.

Ни для кого уже давно не секрет, что они трахаются.

Малфой усмехнулся, встретив взгляд Забини, который какраз подпёр подбородок ладонью, наблюдая за ними с долей иронии. Первогосентября он прикрывал их, стоя у двери в туалет и отгоняя первокурсников.

Трах в туалете «Хогвартс-Экспресса» — вполне себе вдухе Паркинсон.

Но, стоит признаться, было недурно.

Он вспомнил её приглушённые кулаком визги,покачивающийся вагон и яростные толчки в горячее тело. Влажные звуки секса исобственные стиснутые зубы. Задница Паркинсон постоянно съезжала в раковину,поэтому пришлось прижать девушку к двери, удерживая на весу.

— Ещё мне понравилось, что вчера ты был чуть более...резок, чем обычно, — её рука скользнула под стол, легла на внутреннюю сторонубедра, легко царапая ногтями его ногу через ткань брюк, и Малфой почти нехотявзглянул на её полные губы.

Конечно, блин.

Перед спонтанным трахом между травологией изельеварением в коридоре встретить чёртову грязнокровку. Это явно не оставилоМалфоя равнодушным. Разозлило и взбесило. То, как она замерла у него на пути, азатем скривила свой тонкий невыразительный рот, когда он проходил мимо.

— Почему ты молчишь?

— Он очарован тобой, Пэнс, — глубокомысленно протянулБлейз. И негромко хохотнул, встречаясь глазами с Малфоем, закидывая в ротсочную зелёную виноградину. Драко усмехнулся, качая головой.

— Да уж, однозначно, — фыркнул, переводя взгляд туда,где на своих местах устраивались сёстры Гринграсс. Дафна игриво подмигнулаЗабини, и тот усмехнулся краем рта.

— Ещё бы, — голос Пэнси был до ужаса самодовольным. Ав следующий миг она уже говорила так тихо, что было слышно только Малфою: —Идём к нам в гостиную. Сейчас там никого нет.

Кто бы сомневался. Он отодвинулся, и её рукамоментально исчезла с его ноги.

— У нас трансфигурация через пятнадцать минут.

Несколько мгновений она просто смотрела.

— Что, прости? — Паркинсон едва сдержала смешок,бросая растерянный взгляд на Блейза, будто в поисках поддержки, но тот ужеобратил всё своё внимание на старшую Гринграсс. Драко раздражённо закатилглаза, указывая на свой должностной значок.

— Память отшибло? За мной теперь здесь глаз да глаз. Ия не могу вместо первого урока трахаться с тобой в гостиной Слизерина, будучистаростой.

Губы девушки обиженно оттопырились, и Малфой вновьощутил жалящую волну злости под рёбрами.

— Завязывай доставать меня своими капризами, хорошо? —с какого-то чёрта получилось произнести это даже более миролюбиво, чемхотелось. Но даже от этого тона её пробрало.

Пэнси вздохнула, отстраняясь и возвращаясь к ковыряниювилкой в своем завтраке. Эта обида — ровно на пару минут. Уже на урокеПаркинсон подсядет к нему и начнёт ластиться, как кошка.

— Зайду за сумкой в башню, — бросил он, когда Забиниприподнял брови, стоило Малфою подняться со своего места. — Увидимся натрансфигурации.

— Ладно, Нотт как раз говорил, что опоздает немного.

— Гм, ясно.

Драко бросил быстрый взгляд на Пэнси, которая всё ещёстарательно дула губы, а затем покачал головой и направился к выходу изБольшого зала.

С удовольствием осознавая, что его совершенно неволнует, что же ощущает Паркинсон. Она не была его девушкой. Только сексом наданный момент. Так же, как и несколько учениц из Когтеврана. И пара — изПуффендуя. А слизеринок, которые побывали в его постели, сосчитать просто нерешался. Да и не нужны цифры.

Их было много.

Переспать с Драко Малфоем — это будто коснутьсясчастливой кроличьей лапки на херову удачу. Именно так сказал когда-то Забини.А Драко запомнил, ему понравилось это выражение.

Да и тем более... плевать. Когда он трахался, он недумал. А когда он не думал, он чувствовал себя почти нормальным человеком.

— Ай!

— Бл... Грейнджер!

Она налетела на него со всего ходу, приложившись лбомк грудной клетке, и отфутболилась в сторону, ударившись плечом о колонну. Несильно. Даже не поморщилась. Только придержала ремешок сумки, а в следующиймомент уже задрала подбородок, глядя на Драко, как на ядовитого жука.

— Осторожнее! — нравоучительный, слегка сбитыйстолкновением тон бесил как никогда. — Ты здесь не один вообще-то.

Гнездо, что в её понимании именовалось волосами,наполовину закрыло лицо, и грязнокровке пришлось несколько раз дёрнуть головой,откидывая их назад. Драко чуть не фыркнул — насмешливо и зло.

А потом они оба застыли друг напротив друга, почтиощетинившись. Малфою казалось — он так громко жалел, что она удержалась наногах, что это сожаление можно было услышать. Многое бы он отдал, чтобыпоглядеть на растянувшуюся на полу Грейнджер.

— Сама смотри, куда идешь, — прошипел он, брезгливоотряхивая невидимую грязь с мантии. Мельком глядя по сторонам, непроизвольновыискивая взглядом свидетелей этой встречи. Отличное начало утра. — Заразиласьслепотой у своего дружка?

— Нелепое и глупое замечание, — Грейнджер сощурилаглаза, резким движением одёргивая мантию. — Как раз в твоём стиле

— В твоей оценке не нуждаюсь.

— Не сомневаюсь.

— Отлично.

— Отлично.

Он скривился:

— Вот и проваливай.

Затем снова показательно одёрнул одежду и уже сделалнесколько шагов вбок, пытаясь манерно обойти её полукругом, когда Грейнджеррезко повернулась, будто вспомнив.

— Ах, да, Малфой.

Мерлин, таким тоном, будто вещает с трона. Хотя холодв его голосе был соизмерим с этим фальшивым грязнокровкиным высокомерием:

— Слушай, запомни, ладно? Не обращайся ко мне вместах, где нас случайно могут увидеть ведущими беседу. Я не хочу, чтобы моидрузья думали, будто у нас с тобой есть общие темы для разговоров, — прошипел,останавливаясь, однако не оборачиваясь.

Он действительно вглядывался в пустой коридор,подсчитывая в уме минуты. Скоро урок, а значит, здесь вот-вот пройдут Блейз иПэнси. Ещё не хватало.

Грейнджер же, видимо, ничего не смущало.

— Друзья? — она приподняла брови. — Не могупредставить, о ком ты.

О, лучше иди на фиг с этим!

— Да уж у тебя достаточно смутное представление оподобном, — он гаденько усмехнулся. — С твоим-то выбором. Нищеброд иочкастый...

— Твой выбор останавливается на двух недалёкихидиотах, Малфой. Так что упустим это.

— Сначала ты пачкаешь мою одежду, а потом пытаешьсяязвить мне? — голос Драко напоминал утробное рычание, когда он всё же медленноперевёл на неё свой взгляд. — Пошла вон. Не приближайся ко мне ни на милю.

Гермиона упрямо сжала губы, когда он снова увереннымшагом пошёл по коридору вперёд. И намеренно повысила тон, произнося:

— Поверь, умник, во мне ровно столько же желанияговорить с тобой, как и в тебе самом, но тут, вроде как, дело старостата,хочешь ты того, или нет.

— Чудно. Я в диком восторге.

— Не будь ребёнком! — фыркнула она в удаляющуюсяспину, делая несколько непроизвольных шагов, за. И елозя одной рукой в открытойсумке. — Профессор МакГонагалл попросила передать тебе это, — а затем досталазачарованный дневник, глядя, как Малфой снова нехотя останавливается.Оборачивается через плечо и брезгливо морщится.

— Что это?

— Это... средство связи.

— С кем?

— Со мной, — от выражения его лица захотелосьоказаться где-то далеко от этого места. — Если вдруг что-то может понадобиться.Мы ведь стар...

— «Мы»? Ты сказала «мы», Грейнджер? — ониздевательски хохотнул, проводя рукой по своим платиновым волосам, отчего намиг открылся правильный лоб, а затем снова частично спрятался за ними,спадающими с одной стороны чуть больше, чем с другой. — Забудь это «мы». И несмей больше подходить ко мне с подобной хернёй.

Он покачал головой под удивлённым взглядом девушки, азатем бросил через плечо, возобновляя шаг:

— Я не шучу, грязнокровка. Хватит за мной тащиться.

И зашагал по коридору, на этот раз не оборачиваясь.

Глава 2

Первый разговор за две недели — коту под хвост!

Живоглот поднял голову и зевнул, поглядывая наГермиону. Везунчик. Всё, что интересовало это животное — сон и еда. И вопределённые моменты Гермиона отчаянно ему завидовала.

Она только что вернулась в гостиную. Тихо произнеслаЖёлтой Даме пароль и, стаскивая с плеча на ходу сумку, направилась в своюкомнату, стараясь не слишком шуметь. Точнее, она отметила это за собой противволи.

Шла на цыпочках через гостиную. Так глупо и...раздражающе. Будто боясь потревожить кого-то.

Постойте. Кого-то? Она не хотеласталкиваться с Малфоем, конечно.

Снова. И поэтому теперь почти кралась в свою комнату,жутко злясь на своё глупое поведение.

Со времени их встречи в коридоре у Большого залапрошло два урока. На второй слизеринец и вовсе не явился; Гермиона подумала,что, возможно, он вернулся сюда, в Башню старост. Хотя... для чего? Вряд лизабыл учебник или же что-то иное.

Чуть прикусывая край губы, она замерла, прикрыла засобой дверь в спальню и прислушалась.

Тишина.

Можно было вернуться к праведному негодованию, котороедополнилось ещё и мыслью о том, насколько Гермиона съехала с катушек, чтобоится создавать какой-либо шум, дабы не доставить емунеудобств.Прошло не больше двух недель, а она уже чувствовала себя уставшей и страннозадавленной невидимым одеялом. Будто кто-то усиленно её душил.

Мерлин. Такое чувство, будто это всё происходит не сней.

Гарри и Рон, узнав, кто в этом году будет старостоймальчиков, а следовательно — соседом их подруги, целый день зачем-то рвались«намылить долбанному Малфою шею». Гермионе стоило немалых усилий наконец-тоусадить их перед собой и вывести на серьёзный разговор. Относительно мотивовМакГонагалл и Дамблдора, которые выбрали Малфоя на место старосты.

— Да ты послушай себя! — Гарри отбросил «ЕжедневныйПророк» на диван и вскочил, расхаживая от журнального столика до камина иобратно. — Какого фига? Мало того, что теперь на тебе висит втрое большеобязанностей, так ещё и... это! Не смей становиться на сторонуэтого ублюдка, ясно?

Девушка чуть не подавилась кусочком шоколада, которыйв этот момент с удовольствием пережёвывала. В родной гостиной было привычно испокойно. Невольно задумаешься: а сколько всего она повидала? Сколькоразговоров слышала?

И данный разговор очень не нравился Гермионе.

— Что? Становиться на его сторону?

Гарри злобно уставился на подругу, будто та только иделала, что выгораживала чёртова Малфоя.

— Я не собираюсь... и не поддерживаю его вовсе. Как тывообще мог... — она запнулась, что говорило об активной работе мысли. Однако вследующий же момент собралась и нахмурилась. — Мне глубоко плевать.Можете отколошматить его хоть до полусмерти. Единственное... Я бы не хотеларасстраивать профессора МакГонагалл. Последние события доставили слишком многопроблем школе, да и ей в частности. Они с Дамблдором и так стараются...

Она заметила скептические выражения лиц друзей и,раздражённо передёрнув плечами, подняла подбородок, как делала всегда, когдабыла чем-то недовольна.

— Я не собираюсь добавлять декану нашего факультетадополнительную головную боль. И вам не позволю. Надеюсь, это ясно, — строгаячеканка текста. Истинно по-грейнджерски. Мальчики переглянулись.

— Если этот урод хоть как-то... хотя бы что-то... —Уизли напряженно смотрел на девушку. — Пообещай, что скажешь, если онпосмеет...

— Он ничего не сделает, Рональд. Мы непересекаемся даже.

— Вчера только приехали, ты хотела сказать. Я имел ввиду будущее. Мы с Гарри не дадим тебя в обиду этому... уроду.

Гермиона закатила глаза и против воли улыбнулась,подавляя в себе внезапное желание обнять Рона. Нелепого и рыжего. Кажется,напуганного даже больше, чем она.

— Вы знаете, я смогу за себя постоять. Всё будет впорядке.

— Пообещай, — подал голос Гарри, который ещё стоялперед ними, раздраженный и поджимающий губы. Он переживал за неё.

Оба переживали.

— Хорошо. Я скажу, если он... будет вести себя...неприемлемо, — и подумала, что слизеринец всегда ведёт себя неприемлемо. Даже сМакГонагалл он разговаривает так, будто стоит на одной ступени с ней.

Но, кажется, после этих слов мальчики успокоились. Иэто успокоило её саму.

Вечером Гермиона собралась с силами и уверенным шагомподошла к двери в егокомнату. Нужно было передать расписание ираспределение факультетов. Кашлянула, чтобы прочистить горло. Занесла руку надтёмной древесиной и застыла, понимая, что сейчас снова столкнётся со взглядомМалфоя. Презрительным и ледяным, как декабрьский порыв ветра.

Нет. Она не хочет его видеть.

И не это самое ужасное. А скорее то, что он даже невыслушает её. Скажет проваливать, и она снова почувствует этонасебе. Как грязь. Его превосходство.

За дверью раздались тихие шаги, и Гремиона вздрогнула,быстро попятившись, почти против воли.

Перепрыгивая через несколько ступенек за раз, онавернулась в гостиную, ощущая, что сердце колотится о ребра, а спина покрыласьпрохладными мурашками.

Волнение дрожало под кожей и в груди, будто девушкатолько что забралась в берлогу к спящему медведю и выбралась оттуда целой иневредимой, едва не наступив зверю на нос.

Запоздало подумала, что можно было бы подсунуть графикпод дверь, но в таком случае она рисковала дать ему ещё больший повод бытьвысмеянной им. А на кой чёрт ей это нужно? Лучше оставить всё здесь.

И решительно вздёрнув подбородок, она бросила плотносложенные пергаменты на журнальный столик, прислушиваясь к бумажному шлепку.Разворачиваясь и следуя к своей лестнице.

Он не слепой. Заметит, если захочет. А нет — так это ине забота Гермионы вовсе. Малфой не маленький мальчик, чтобы следить за каждымего действием.

Затем вернулась в свою комнату, и время сожралочетырнадцать дней учёбы и пребывания в Хогвартсе.

Две недели. Они по-прежнему не общались.

Это был их первый разговор с глазу на глаз. Который закончилсяброшенным небрежно: «Хватит за мной тащиться».

Малфой запретил подходить к нему на людях.

Будто она была прокажённой. Как будто ей это былонужно! Да она была только счастлива забыть о существовании этого заносчивогокретина. Что бы ни происходило в его чистокровной семейке, на него это неповлияло никак. Кем был, тем и остался — кучей аристократичного дерьма.

На совместных уроках, которых было достаточно много,он даже не смотрел в её сторону. Он вообще не смотрел. Ни в Большом зале, ни водворе, будто её не существовало. Лишь привычные огрызания, если кто-то изгриффиндорцев стоял на пути или же случайно задевал его локтем.

С одной стороны, это радовало. С другой стороны, былостранно.

Оказывается, к негативу тоже можно привыкнуть изамечать его отсутствие.

Привыкнуть?Это определённо не то слово. Было неправильно. Вот. Именно так.

Гермиона покосилась на торчащий из открытой сумкизачарованный дневник и вздохнула. Его упрямство его погубит. Его идиотизм исовершенно детское, показушное поведение. Но это не её ума дело.

То, что они живут теперь через стену, не даёт ейникаких причин обращать на него больше внимания. Если только не забыватьнакладывать море запирающих чар на двери. Хотя скорее Волан-де-Морт навеститГермиону в спальне или в ванной комнате, чем Малфой.

Мерлин, одна эта мысль показалась дикой иотталкивающей.

Она подошла к прикроватной тумбочке и взяла с неёкнигу по зельеварению. Профессор Снейп в своей любимой манере пообещал дать имконтрольную на завтрашнем уроке по материалу, который они прошли толькосегодня.

Опускаясь на постель и открывая учебник на нужнойстранице, Грейнджер попыталась вспомнить прошлогодние перебранки с Малфоем.Вспомнить, как они вели себя тогда.

Вот он, худой, с невыразительной фигурой инелепо-белоснежными волосами вышагивает по коридору Хогвартса, а она идёт сГарри и Роном ему навстречу. Завидев их, уголки его губ ползут вниз.

— Что вы здесь забыли?

— Заткнись, Малфой. Слабо молча пройти мимо? —огрызается Рон и тут же стушёвывается под взглядом слизеринца.

— Издеваешься, Уизли? Пройти мимо такой вони? Да уменя глаза слезятся от одного твоего вида.

— Какой же ты урод, — Гермиона хватает друзей под рукии тащит вперёд. А Малфой кривится лишь сильнее.

— Иди ты, Грейнджер.

Проходя около слизеринца, она уничтожает тоговзглядом.

— Беги, папочке пожалуйся.

Он кривится и уходит в противоположную сторону, бросивещё какую-то гадость троице вслед.

И это казалось вполне нормальным, потому чтопрактически ничего не значило.

Но... это бы ничего не значило и сейчас. Ничего ведьне изменилось. Они просто повзрослели.

Живоглот, скользнувший за хозяйкой из гостиной,мурлыкнул и устроился у Гермионы на животе, похлопывая пушистым хвостом попокрывалу. Девушка вздрогнула, осознав, что не прочитала ни слова, водявзглядом сквозь страницы учебника. Нахмурилась и постаралась сосредоточиться направилах приготовления отвара из шкуры сероглаза.

Его глаза стали старше.

От этой мысли ей сделалось не по себе. В концепрошлого учебного года умер Люциус.

Увидев новость на страницах «Ежедневного Пророка»,Гермиона ощутила острую, взрывную и совершенно нежданную жалость. Только лишьпотому, что утрату родителя она... наверное, могла понять. Хотя бы примерно.Несмотря на то, что после того, как она собственноручно лишила своих родныхпамяти и после окончания битвы Дамблдор помог ей вернуть память. Вернуть еёжизнь. И от этого становилось легче. У неё была настоящая любящая семья, закоторую она готова была разодрать в клочья.

А смерть ублюдка-Люциуса...

Это могло раздавить Малфоя.

И мало того. Гермионе хотелось, чтобы это егоуничтожило.

Однако нет. Он не был сломлен. Наоборот, по-прежнемусамоуверен и жесток. Это читалось в ледяных глазах. Серых. Дождливых. Полныхпрезрения до хрустальных краёв. И это действительно пугало. Потому что еслисмерть того, кто был для Малфоя всем, не разбила его, тогда что могло разбить?

Бессмертный враг — наихудший враг.

Она даже не заметила, как прошла её злость. Внезапновсё показалось идеально объяснимым. Да просто ничего не изменилось. Вот и всё.

Взгляд снова упал на дневники, и Гермиона решительносжала губы. Она уже решила пойти и постучать к нему в спальню, или лучшедождаться его внизу. Не просидит же он до самой ночи у себя? Когда вдруграздался негромкий хлопок двери.

Видимо, он спускался в гостиную.

Лихие бесенята в глазах Гермионы встали на рога.

Не подходить к нему на людях? Отлично. В их гостинойпосторонних нет.

Захлопнув книгу по зельеварению с таким громкимзвуком, что Живоглот недовольно фыркнул и соскочил с её живота, девушкауверенно встала с кровати. В конце концов, она должна доказать себе, что ничегоне изменилось. Что она по-прежнему может без проблем общаться с ним. В том смысле,что Малфой понимал под «общением» с гриффиндорцами. Что всё осталось так, как ибыло.

Всё гениальное — просто.

Да и в чём, собственно, проблема?! Их старостат — непричина себя накручивать. И если он отказывается от взаимодействия, то всегдаможно донести декану. А Минерва уж точно позаботиться о том, чтобы на местоМалфоя взяли кого-то более приятного и сговорчивого.

Да, конечно. Так она и сделает.

Ободрённая этим, Гермиона выхватила тетрадки из сумки,открыла дверь и быстро начала спускаться по ступенькам, прижимая к себедневники и чувствуя, как слегка подгибаются ноги. Неясное и ненужное волнениесъедало изнутри. Несколько злило и мешало игнорировать его.

Это просто Драко Малфой. Просто тот, с кем она знакомапочти всю жизнь. С ним связаны самые... унизительные моменты её жизни, еслибыть точнее. И теперь нужно всего лишь отдать ему дурацкий дневник.

Она остановилась на последней ступеньке так резко,будто врезалась в невидимую стену.

Ну вот.

Малфой сидит на диване, листая пергаменты с очереднымиобновлёнными графиками ещё на две недели вперёд. Закинув длинные ноги накофейный столик, чуть опустив голову. Начищенные туфли как раз там, где недавноещё лежали бумаги.

Тот же самый.

Откуда в ней эта дурацкая уверенность, что в Малфоеесть что-то, что заставляет опасаться его? Будто из его головы вот-вот полезутострые рога или кожа покроется шерстью. На диване сидит всё тот же мальчишка извоспоминания. Слишком громко говорящий и слишком криво ухмыляющийся.

Просто немного старше. Переполнен чем-то, что почтиневозможно было определить. То ли усталость, то ли безнадёжная, затхлая тоска.

Гермиона не смогла заставить себя отвести взгляд сразуже и зайти в гостиную. Притаившись в тени лестницы и глазея на его профиль, оначувствовала себя немного... преступницей? Мерлин, да этого ведь всё равно никтоне узнает. А в своих врагах нужно уметь замечать любые мелочи.

Такие, как... его волосы. Падают на лоб, касаясьтёмных бровей. Контраст волос с чёрной мантией несколько притягивал. Наверное,поэтому за ним издыхает добрая половина школьных юбок. Линия челюстираздражённо напряжена. Видимо, не все дни, указанные в графиках, устраивалиего.

Это заставило злорадно усмехнуться. Глупо, но хотя бычто-то будет не так, как ему того хочется.

Губы Малфоя сжаты, словно он слышит её мысли. Солнцевремя от времени бросает лучи на светлую кожу скулы и щеки, отчего Малфойхмурится и щурит глаза. Интересно взглянуть на его глаза, когда они ненаправлены на неё с заведомым раздражением и ненавистью.

Зачем? Он остаётся тем же, и необязательно изучать егосо всех сторон, чтобы убедиться в этом. Если и есть человек, на которого он несмотрит с неприязнью, то он наверняка живёт в отражении его зеркала.

Поднял руку, проводя по волосам, убирая их со лба.Гермиона заинтересованно наблюдала, как они, похожие на жидкую платину,протекают между его пальцами и ложатся обратно. Мысль о том, что на ощупь они,должно быть, очень мягкие, удивила и разозлила. Она тут же погнала её прочь изголовы.

Хотя на какой-то момент Гермионе показалось, что она,возможно, понимает, почему за ним увиваются почти все девушки Хогвартса. Нужносмотреть правде в глаза.

Гадёныш стал действительно красивым. Фигура, лицо,волосы. Даже форма рук. В нём было красиво всё, кроме взгляда. Презрительного иоттого — уродливого. Эта привычка смотреть с пренебрежением сквозь человека,будто того не существует вовсе, очень раздражала. А после летних событий,помимо того, что взгляд стал ещё более пустым, он стал слишком отсутствующим.Будто хозяин его мёртв.

Глаза цвета мутного льда и серого неба во время дождя.Слишком много поэтики для Грейнджер, однако это было первым, что пришло на ум.Мутный лёд тоже мог бы быть красивым, если бы не дышал этой гадкой насмешкой,что прибивала её к земле. Даже сейчас.

Сейчас?!

Гермиона застыла с приоткрытым ртом, чувствуя, какмедленно холодеет от ужаса кончик языка.

Малфой смотрел прямо на неё.

Он видел, как она... в открытую рассматривала. Вот жеблин!

— Грейнджер... — протянул он елейным голосом, которыйедва не сжёг Гермионе внутренности.

Она сглотнула, прикусив губу. Мысленно выругалась итут же, привычно расправив плечи, сошла с проклятой ступеньки, окунаясь в светгостиной. Делая несколько шагов под насмешливым взглядом. Останавливаясь у окнаи сжимая подоконник пальцами свободной руки так, что заныли суставы.

Малфой в свою очередь сложил пергаменты пополам иотбросил на кофейный столик, опуская ноги на пол. Медленно, будто играя.

— Что ты там, мать твою, делала?

Его голос в одно мгновение стал сухим. Оставалось лишьудивляться, как он им не давился.

— Спускалась в гостиную, если ты не заметил.

Собственный тон понравился ей. Несмотря на всю тучушь, что била в её грудную клетку изнутри, он не выражал почти ничего, кромераздражения.

— Я заметил, что ты таращилась на меня, Грейнджер.Пялиться на людей из своей норы — не комильфо. Мамочка не учила?

— А твой папочка... — вырвалось почти на автомате,прежде чем сообразила, о ком говорит. И прежде чем встретила на себе ледяной взгляд.

— Заткнись, — рык сквозь зубы.

Она захлопнула рот, проглотив окончание фразы,прожевав её и отмечая, как дрогнула его верхняя губа в ответ на её слова.

— Я хотела сказать, что, как видно, вежливости ты досих пор не обучен, — неловко исправилась Гермиона, стараясь не прятать глаза.

Малфой обошёл её полукругом и остановился напротив, укнижного шкафа, засунув руки в карманы штанов. Мантия спускалась по гибкойспине, касаясь ног.

Ему было лень ссориться с ней. Лень даже простооткрывать рот. Однако всё же заставил себя выдавить:

— Какого чёрта тебе нужно? Проверить, нашёл ли я твойочередной маленький подарок? — он бросил неприязненный взгляд в сторонужурнального столика. — Нашёл. И, знаешь. С тем же успехом ты могла бы имподавиться.

— Не сомневаюсь.

Он раздражённо фыркнул.

— Меня снова не устраивает половина из того, что тамнаписано. Кто вообще составляет эту белиберду?

— Да будет тебе известно, что этим занимаетсяпрофессор МакГонагалл.

— Гм. Почему я так и думал? Возможно, потому, чтотолько ей срать на то, что этот график мне, нафиг, не подходит? Если бы Снейпсоставлял расписание...

— Малфой. Выскажись по этому поводу Снейпу, а не мне.

Небольшая пауза, возникшая после слов Грейнджер,слегка покоробила её.

— Не заговаривайся, грязнокровка.

Он произнес это почти спокойно, лишь сжав челюстинемного сильнее, чем обычно. Псевдовзгляд опустился на зажатые в тонких рукахтетради, однако вернулся к лицу, предоставляя ненавистной ейсамойозвучивать причины вторжения в его минутный покой.

— Я пришла отдать тебе зачарованный дневник.

— Ещё одна приятнаямелочь, которую тыможешь затолкать себе в зад, хорошо? — и развернулся, собираясь вернуться намягкие подушки дивана.

Разговор и так длился слишком долго. Начинали нытьвиски.

— Не будь ребёнком, Малфой. Это необходимо иметьстаросте.

Скривился. Глубже засунул руки в карманы так, чтосквозь ткань чётко обозначились костяшки.

— На кой он мне?

— Профессор МакГонагалл сказала, что если что-то понадобится,всегда можно связаться друг с другом. Я говорила тебе днём, — отчеканилаГермиона, чуть ободрённая тем, что слизеринец слушал её. Хмурясь, но слушал.

Малфой вздохнул. Передёрнул плечами.

— Ты грёбаная прилипала, Грейнджер.

— Прости?

— Вдолбила себе в голову. Будешь бродить за мной сэтими... тетрадками до конца дней?

— Нет вообще-то. Надеялась, что полезность в ихпригодности до тебя дойдёт немного раньше.

— Ты считаешь, что я, пребывая в здравом уме, решутебе написать записочку?

Она взглянула со всей строгостью, на которую быласпособна — это позабавило его.

— Если ты думаешь, что я получаю удовольствие отобщения с тобой, ты глубоко ошибаешься, Малфой. Дневники дают возможность невстречаться с тобой лично каждый раз, когда мне нужно будет что-то сообщитьтебе. И ты очень облегчишь задачу нам обоим, если возьмёшь сейчас это. Мне всёравно, что ты сделаешь с ним, можешь пойти к хижине Хагрида и скормить егосоплохвостам, но это уже будет не моей заботой.

Он усмехнулся. Так, что её взбесило это, моментально.

— Можешь не стараться, Грейнджер. Здесь замногословность баллы не начисляются.

— Не сомневаюсь. Стараюсь лишь объясняться достаточнодоходчиво для тебя.

Его взгляд тут же стал на порядок холоднее. Онразличил в тоне Гермионы издёвку и молча приподнял брови.

Она же резким движением протянула ему дневник — Малфойдаже не пошевелился. Какое-то время оба напоминали нелепый памятникВоплощённому Упрямству. Поступаться не собирались ни он, ни она.

В конце концов, когда Гермиона ощутила, что руканачинает болеть, она бросила тетрадь на подоконник, раздражённо вздыхая иборясь с желанием закатить глаза. Упирая руку в бок. Разговор длился не болеепары минут, а девушка уже хотела отойти от Малфоя, хотя оба находились поразным углам гостиной.

Ей просто хотелось быть дальше.

В своей спальне.

В гостиной Гриффиндора.

В Лондоне.

Ей было странно говорить с ним. Ему было странноговорить с ней. Всё уравновешивала только хроническая злость и раздражение,пропитывающее воздух на манер едкого дыма.

И каждый из них, наверное, понял: это первый ихнастолько затянувшийся разговор. Гермиона начинала медленно ненавидетьстаростат.

Он не отрывал от неё холодных глаз, лишь мельком проследиввзглядом за дневником, который теперь лежал на подоконнике. Нога Грейнджерпривлекла его внимание, и Драко, нахмурившись, отследил линию бедра подплотными джинсами. Затем — колена, опускаясь вниз, к щиколотке. Грязнокровканадела кроссовки. Нога небольшая и, наверное, лучше смотрелась бы в другойобуви.

Малфой зачем-то на секунду представил изгиб ступниГрейнджер в туфлях на каблуке, что так часто носила Пэнси. С тонкой шпилькой иплатформой. Гриффиндорка была бы немного выше и, вероятно, доставала бы своимносом до его подбородка. Если бы стояла для этого достаточно близко.

Достаточно близко.

Совсем крышей двинулся. Может быть, ещё и представишьсебе, как трахаешь эту грязнокровную шлюху, прямо в них?

Ме-ерлин. А это здесь при чём?

Он тут же оправдал себя тем, что заводился от одноговида вульгарных туфель Паркинсон, которые она иногда надевала. Эти туфлиприравнивались к дикому траху. Царапали шпильками его бёдра, плечи или ягодицы.Но Грейнджер была последней, кого можно было в них представить.

Острый прилив отвращения к себе заставил отвернуться,уставиться в камин и сжать губы. В лёгкие вгрызлась необходимость пойтиумыться. Содрать с себя чёртову одежду и постоять под горячим душем. Чтобыощутить, как ещё чуть-чуть — и кожа начнёт плавиться. Распадаться на молекулы.А мыслей, подобных этим, в голове нет. Пока он не простит себе нахождение сгрязнокровкой в одной комнате.

Хотелось намылить глаза и тереть, отмывая от мерзкойгрязи свой взгляд, который бросил на неё.

Какогоонвообще уставился на её грёбаную ногу?

А Грейнджер опять смотрела — он чувствовал, как еёвзгляд буравчиком раздражает кожу лица.

Блять, что происходит? Она таращилась на него из-заугла, пока он не заметил её. Теперь они уже с минуту молча стояли друг напротивдруга и ждали... чего?

Драко ощутил новый приступ раздражения. Эта хреновадрянь бесила его, даже когда молчала.

— Что ты делала на лестнице?

Грейнджер вздрогнула. Малфой почти ощутил колебаниевоздуха. Почувствовал, как под кожей начинает колоть. Снова. Снова эта злостьот повисшего молчания, которой Драко не мог дать блядский выход.

Зубы сжались. Прошла ещё минута тишины, примерно.

— Что ты. Делала. На грёбаной. Лестнице? — повторил,чувствуя, что если не скажет что-то сейчас же, то просто разорвётся от ярости.Не отрывая глаз от камина, ощущал, как ускоряется дыхание, пока Грейнджер свызовом поднимает голову и облизывает губы.

Он приковался взглядом к каменной кладке и началмедленно считать выложенные полукругом кирпичи. Два. Четыре. Шесть...

— Спускалась в гостиную.

Семь, восемь...

Дрянь.

— Не ври, грязнокровка.

— Да ты способен хоть на что-то кроме вечныхоскорблений, Малфой? — воскликнула вдруг, всплёскивая руками.

Наверное, это и развернуло его лицом к ней. Выкинулоруки из карманов, сжав их в кулаки. В глотке словно разорвался нервный клубок.

— Херня, Грейнджер! Ты такая херня. Одно твоёприсутствие пачкает, — выпалил он, ощущая лёгкий отголосок облегчения в груди.— Это тыне способна больше ни на что, кроме самоудовлетворения налестнице, подглядывая за мной, — и скривился, глядя в застывшее в немомизумлении лицо перед собой.

Здесь было противно находиться. Хотелось либо убратьотсюда её, либо себя. Второе стало казаться куда реальнее. Поэтому он резкоразвернулся, направляясь к двери. Сейчас ему нужен Блейз и его всепонимающийвзгляд. Пэнси и её блядские-во-всём-виноватые туфли.

— Фу! — голос Гермионы вмиг сорвался на крик, догоняяМалфоя. — Да что ты несёшь, идиот?! Не смей даже предполагатьподобное! Это... это гадко.

Слова стальными шариками ударились о его спину иплечи, падая к каблукам начищенных туфель. Драко медленно развернулся. А затемвнезапная ухмылка растянула его губы.

Гермиона чувствовала, как жар заливает её щеки.Унижение. Смущение. Злость. От этих эмоций у неё начинали трястись руки.

— Гадко?— и вдруг Малфой посмотрел прямона неё. В глаза. Не мимо, как обычно.

Сердце остановилось на какой-то момент. Малфой будтокоснулся взглядом оголенного нерва где-то в её позвоночнике, отчего по спинепробежали мурашки.

— Скажи это тем, кто стонет моё имя каждую ночь. Подомной. На мне. В своих снах. — Что? Он не собирался этого говорить.

Губы ее задрожали, и слизеринец почувствовал толикуудовлетворения.

Правильная Грейнджер. Смотри, слушай. Услышьменя.

Драко получал удовольствие от того, каким она еговидела. Он делал хуже. Знал, что делал хуже. Замечал это в её глазах. Но иначеон не хотел. Издевался, почти намеренно. Это доставляло несколькоизвращённое... не удовольствие, нет.

Удовлетворение. Тяжёлое и не приносящее облегчения. Нооно зудело под кожей, дёргая за язык.

В мозгу кипела такая каша.

Грязнокровка. Её обвиняющий взгляд. Какого хрена?Зачем?

Просто пусть заткнётся, иначе его голова сейчасразорвётся на части.

Но Грейнджер стояла на месте, упрямо сжав кулаки игубы. С пылающими щеками. Какое запоздалое проявление сучьей смелости. Особенноесли брать в расчёт то, что он заметил, как её трясёт. Но ответить на это ейбыло нечего.

Только показательно скривиться, будто пытаясь скрытьпокрасневшие щёки этим.

Уберись. Уйди отсюда.

— Да что это я... Всё равно ты не поймёшь, —слизеринец обернулся к ней всем телом, складывая руки на груди и принимаярасслабленно-равнодушную позу. — Ты либо совершенно фригидная сука, либо ивовсе девственница.

— Замолчи, Малфой, — прошипела тут же, предостерегающенаклоняя голову. Нужно было быть слепым, чтобы не заметить, как напряглось еётело. — Не будь настолько идиотом, чтобы развивать эту тему.

— О, неужели? — он гаденько ухмыльнулся. — Я попал вяблочко, кажется. Но даже говорить об этом... фу. — Драко поморщился, показушногуляя взглядом по её телу.

Снизу-вверх.

Медленно, останавливаясь на небольших ступнях, тонкихзапястьях, достаточно заметной даже под футболкой талии, маленькой, совершеннонепривлекательной груди и выступающих угловатых ключицах.

Он с удовольствием осознал, что не хочет её. Что этимысли про туфли были просто случайными.

И даже не успел изумиться, когда их разговор принялэтот нежелательный окрас. Всё что ему нужно было — проваливать отсюда подальше.В родные подземелье в родную гостиную. Хотя бы на время. Поэтому он толькопроцедил:

— Кто позарится на тебя и твое тело? А тем более натвою грязную кр...

Как она во мгновение оказалась перед ним, Малфой так ине понял. Его щека ощутила удар влажной и твёрдой ладони прежде, чем он успелзакончить предложение.

Какой-то момент он просто стоял, глядя на Грейнджер,не понимая. Прижав руку к щеке.

Она ударила его?

Было не больно.

Он давно не чувствовал боли. Но было... неожиданно. Ичертовски унизительно, когда он заметил в её глазах ту ярость, от которой,кажется, вот-вот вспыхнут ресницы.

— Сволочь! Какая же ты сволочь! — её крик почтипотерялся в нарастающем гуле внутри черепной коробки Драко.

Кажется, да.

Грязнокровка ударила Малфоя.

Он ощутил, как сжимаются челюсти. Дышать внезапностало тяжело: воздух будто липкий и горячий. А потом...

Неконтролируемый толчок его тела.

Она ударила его.Этамелкая, грязная сука ударила его.

Пальцы коснулись чего-то тёплого, пока красная пеленазастилала глаза, и в следующий момент Драко понял, что это, тёплое и дрожащеепод ладонью — её горло. Горячая кожа вибрирует от шумных выдохов, а затылокГрейнджер прижимается к стенке шкафа.

Не более чем рефлекс. На расстоянии вытянутой руки,сводя к минимуму контакт тел, пресекая лихорадочные попытки дёрнуться от него всторону или что-то сказать.

Он не хотел прикасаться. Он брезговал прикасаться кней.

Глаза Грейнджер были совершенно сухими, хотя теперь вних мелькнул намёк на страх. И почти вытеснил любые другие эмоции. И внезапнаямысль: «Наверное, я выглядел точно так же перед отцом».

Она окончательно замкнула в нём этот яростный,унизительный круг.

— Какого хера это было, блядь? — прорычал он, чувствуяпульсацию под кожей. Взгляд метался по всё ещё красному лицу.

Никто и никогда, кроме Люциуса, не бил его.

Никто и никогда.

Грёбаная пощёчина. Он не мог в это поверить.

— От...пусти, — прошипела Грейнджер, сильнее вжимаясьголовой в шкаф, будто в попытке убежать от прикосновения.

Малфой осознавал, что сжимал её горло не слишкомсильно, но чувство, что жилка её пульса бьется прямо ему в ладонь, опьяняло.Возможно, прикоснись он к любому другому человеку, почувствуй он себя сильнее слюбым другим — и результат был бы тем же. Превосходство. Но сейчас он почтиупивался.

Желание унизить её стучало в висках. Потому что Грейнджерне было больно. Зато щёки её пылали от унижения.

Из-за него. Идеально.

— Что ты себе позволяешь, чёртова шлюха? — сновапрошипел он, теряясь в своей злости.

— Отпусти, не смей трогать меня!

Её крик был таким же злым, как его взгляд. Ончувствовал вибрацию этого крика ладонью. Драко понятия не имел, что ему делатьдальше, когда рука Грейнджер метнулась к его запястью.

Он тут же отпрянул.

Грейнджер не прикоснётся к нему. Никогда. Лучше онсдохнет на месте. А она отскочила моментально, словно опасаясь, что он сновакинется на неё. Но Малфой только брезгливо вытирал пальцы о мантию, делаянесколько шагов назад, натыкаясь на диванную спинку.

— Совсем двинулся?! — снова крикнула, зачем-топрижимая руку к горлу и растирая кожу. Будто в попытке стереть её вовсе.

Там, где касались его пальцы, которые теперьпокалывало словно иголками. Пришлось сжать ладонь в кулак, чтобы прекратитьэто.

Она заметила.

— Что теперь? Ударишь меня?! Изобьешь? Ты вылетишь изшколы тут же!

— Я могу убить тебя прямо сейчас, — рявкнул он ей вответ. — И отправиться в Азкабан, зная, что на одну грязную тварь здесь сталоменьше! Но не стану. Ты не стоишь таких... жертв.

Грейнджер покачала головой с какой-то ненормальной,нервной улыбкой, напоминающей оскал.

— Ты больной ублюдок.

— Пошла ты...

— Я сейчас же отправлюсь к профессору МакГонагалл.

— Отлично. Вперёд. И скажи ей, что ты грёбанаянеудачница, не умеющая находить с людьми общий язык. Скажи, что я двинулся,пытался тебя впечатать в херов шкаф.

Малфой с силой саданул кулаком по деревяннойповерхности так, что Гермиона вздрогнула, делая ещё шаг назад. Отнимая руки отшеи. Сжимая губы, вздёргивая подбородок.

— И напомни ей, чтобы поискала здоровых людей послетого, что случилось в грёбаном прошлом учебном году. Она ведь послушается своюхерову грёбаную заучку.

И вдруг.

В лице Грейнджер мелькнуло что-то.

Эмоция, которая заткнула его моментально. Он не понял,что это было. Что воскресило перед глазами другое лицо. Залитое слезами, умоляющее.Испуганное до края. Так, что на мгновение остановилось сердце и дыхание.Остановился он сам.

Только что почти орал, а теперь просто смотрел, какгрязнокровка хлопает ресницами, будто почувствовав эту накатившую волну.

И в этой паузе замерли мысли. Осталось единственноепонимание: он хотел, чтобы Грейнджер рыдала так, как рыдала та, другая женщинав его голове.

Но она даже не думала.

— Малфой, что за фигня с тобой происходит? — голосвернул его в гостиную. Всё ещё звенел от ярости, однако Грейнджер заметилаперемену в его выражении лица. И это заставило судорожно выдохнуть.

Она права. Ты больной ублюдок.

— Пошла к чёрту.

Развернулся. В два шага преодолел расстояние до дверии дёрнул ручку на себя. Хера с два он обернётся.

Хера с два он пожалеет.

Кажется, она что-то сказала. Или снова окликнула егопо имени. Но Драко уже захлопнул створку и быстрым шагом шёл в сторонуподземелий, чувствуя, как покрытый невесть откуда взявшейся испариной лобхолодеет от прохлады коридора.

Его руки тряслись, когда он пытался засунуть их вкарманы мантии.

Ты больной ублюдок.

Больной ублюдок.

Потому что ты не жалеешь о том, что ты сделал. Тыжалеешь о том, что не увидел её слёз, которые были так нужны сейчас. Чтобызабыть лицо, пляшущее под веками.

* * *

Двор был полон учеников.

Недавно начался большой перерыв между уроками, икаждый занимался своими делами: некоторые, как и Гермиона, листая журналы икниги, сидели на солнышке, пока оно не скрылось за надвигающимися грозовымитучами. Некоторые прогуливались, а некоторые наоборот — спешили по делам. Необращая друг на друга никакого внимания.

Сегодня она была одна — мальчишки остались обсудить сДжинни вопросы по квиддичу.

Поэтому когда кто-то осторожно тронул её за плечо,Гермиона отшатнулась, будто мантии коснулась раскалённая кочерга, и резкообернулась. Молодой человек, оказавшийся за спиной, озадаченно поднял брови ипоспешно отдёрнул руку.

— Я тебя испугал? Извини.

О, Господи.

— Нет... — Грейнджер медленно выдохнула. Мерлин, акого ты вообще ожидала увидеть? Просто прекрати дёргаться. — Нет, — сноваповторила и неуверенно улыбнулась, вставая со скамейки.

За последние пару дней она постоянно чувствовала себяне в своей тарелке, глупо скрывать. Особенно когда у Гриффиндора со Слизериномвыпадали общие занятия. Становилась молчаливой и редко поднимала глаза вышеуровня конспекта.

Зачем? Она не хотела натолкнуться на ледяной взгляд состороны змеиного стола, поэтому усердно занималась, даже с большим рвением, чемобычно.

На недавнем уроке зелий Гермиона так яростноперемешивала содержимое своего котла, что нечаянно плеснула через край густоеварево, отчего стол начал дымиться, погружая часть класса в сизый туман.

Снейп лишил Гриффиндор пятнадцати очков.

И ещё пяти за то, что Невилл заверещал, как девчонка,когда ему показалось, будто туман душит его. Что доставило слизеринцам ещёбольше удовольствия, чем снятые у недругов баллы.

А Гермиона только отчаянно краснела подоткровенно-удивлёнными взглядами одногруппников и отчаянно жалела только ободном: она начала замечать Малфоя. Это чудовищно отвлекало.

Не то чтобы ей было дело.

Просто теперь он почему-то был. Был вклассе вместе с остальными, выделяясь из их змеиной ямы.

С ней несколько раз пытались поговорить Гарри и Рон,но она лишь улыбалась и твердила: «Всё хорошо». Как если бы могла внушить этосебе. И им тоже.

Кажется, они верили.

Потому что выглядели вполне довольными и болтали с нейобо всём, кроме того, что могло касаться Башни старост. Гермиона былаблагодарна за подобное участие, однако понимала, что надолго терпения ребят нехватит. Умалчивать о Малфое не умели ни Поттер, ни Уизли. Несложно былодогадаться, что разговор всё же состоится. Но к тому моменту — Гермионапообещала себе — она будет знать, что ответить друзьям.

Обязанности старосты отвлекали от мыслей, что сидели вголове безвылазно. Но когда Грейнджер лежала в своей постели или сидела вгостиной Гриффиндора, где проводила большую часть свободного времени, взгляд еёпроваливался в вязкое пространство, и в памяти появлялись образы.

Совершенно ненужные, лишние. Свежие.

Словно кто-то подкинул еды для размышлений в еёголову. На самом деле ведь ничего страшного не произошло. Просто погавкались сМалфоем. Просто он позволил себе показать его ярость, а потом... что было потом— оставалось загадкой.

Чего нельзя было сказать о прикосновении холодныхпальцев к её коже.

Малфой держал её на расстоянии, прижимая к шкафу, загорло, а она смотрела на него, не отрываясь. Смотрела, пока его рука пыталасьсильнее сжаться на её шее и не могла. Смотрела, пока глотка разрывалась отудушья. Не потому, что он душил. А потому, что это прикосновение было первым.

Первым в её жизни — от Малфоя. И первым таким.Когда на неё смотрят и так чисто ненавидят. Так кристально презирают.

Его рука дрожала тогда.

Она ведь первая ударила его. Первая потеряла контрольнад своим глупым гневом. Драко всего лишь, как и всегда, говорил ей тесамые ничего не значащиеслова. Очередную гадость о... о том, о чёмона не хотела слышать ни слова.

А она вдруг вспыхнула. И опомнилась лишь, когдасобственная ладонь пульсировала и наливалась жаром от удара, а Малфой стоял,глядя на Гермиону, и будто отказывался верить, что она не просто прикоснулась,а дала ему пощёчину.

Затем мир резко крутанулся, и затылок обожгло болью отудара о стенку шкафа. И твёрдые пальцы на шее. Дыхание. Взгляд, от которого...

Воздуха.

Нет.

Он будто дышал за двоих. Тяжело и громко.

На какой-то момент, безумный, ненормальный момент,девушка захотела, чтобы Малфой сделал шаг к ней. Один шаг. И она смогла бырассмотреть выражение в его глазах. Странное.

Странное.Оно преследовало её уже который день.

Она ни разу ещё не видела у Малфоя такого взгляда. Невидела того, что она заметила в нём два дня назад. Что-то опаснонапоминающее...

Гермиона в который раз себя одёрнула. Глупости. Бред.Чёртов Малфой. Несдержанный идиот. Самовлюблённый... напыщенный...

Снова. Снова тебя несёт. Прекрати думать о нём.

Гермиона коснулась своей шеи пальцами. Синяков небыло, конечно. И боли не было. Но его порыв напугал девушку, несмотря ни начто. Побелевшие губы и сжатые челюсти выражали такую ярость, от которойвнутренности сжимались до размера спичечного коробка и покрывались слоем льда.Того самого, что вечно жил в его взгляде.

Хронический айсберг Малфой.

Она почти усмехнулась. А затем услышала покашливаниеизвне своих мыслей и поняла, что перед ней всё ещё стоит незнакомый молодойчеловек. Моргнула, возвращаясь на школьный двор.

— Я могу чем-то помочь?

— У тебя книга из сумки выпала.

Она только заметила, что в руках парень держит«Пособие по уходу за магическими существами».

— Спасибо, — пробормотала Гермиона, принимая у неготомик и бережно стирая с обложки пыль.

— Ты ведь староста девочек? — парень смотрел в еёлицо, улыбаясь. Он был немного выше девушки, с тёплыми карими глазами иостроватым подбородком. Каштановые волосы перехвачены сзади в короткий хвост.

— Да, — Гермиона против воли улыбнулась в ответ.Приятные собеседники нынче стали редкостью. А этот, определённо, был приятным.

— Меня зовут Курт Миллер. Я учусь на шестом курсе вКогтевране.

— Вот как.

— А ты Гермиона Грейнджер. Я знаю, — он рассмеялся, икрошечные морщинки в уголках глаз сделали взгляд ещё теплее. Гермиона тожезаулыбалась в ответ, удивлённо приподнимая брови и прижимая к груди книгу.

— Хм, да. Это я.

— Вот видишь. Я многое знаю о тебе.

— Вот как? — Гермиона слегка прищурилась и засмеялась.Ей показалось это глупым, а он в ответ только развёл руками.

— Ты лучшая ученица Хогвартса, и почти каждыйпрофессор приводит нам тебя как пример. Наверное, честь быть знакомым с такойволшебницей, как ты. Точнее, я уверен.

— Ох, ладно. Это очень мило, Курт.

И они замолчали.

Захотелось пригласить его присесть и поговорить.Предложить себя как собеседницу. Внезапно пришло осознание, как давно онапросто не разговаривала с людьми. Гарри и Рон в основном болтали между собой, асо старостами факультетов она лишь несколько раз обсуждала организационныевопросы, касающиеся успеваемости.

Негусто ведь.

Курт Миллер по-прежнему смотрел на неё, и гриффиндоркаопустила глаза, внезапно теряясь и смущаясь. Понимая, что не предложит емуприсесть.

Она слишком... не такая для парней, как он. Спонтанныезнакомства никогда не были её сильной стороной. С ней редко знакомились воттак, тронув за плечо и подав упавшую книгу.

Редко. Никогда.

Она была просто Грейнджер. Отличница. Подруга ГарриПоттера.

— Ну что же... был рад знакомству. — Курт смотрел надевушку с прежней улыбкой и, кажется, даже легонько подмигнул. — До встречи?

— Ещё раз спасибо, — Гермиона оторвала свою книгу отгруди и слегка махнула ею в воздухе.

— Да ну. Всегда пожалуйста.

А потом наблюдала, как он разворачивается и уходит. Уступенек на секунду поворачивает голову и снова подмигивает. А Гермиона прячетглаза, садясь обратно на каменную скамейку, осознавая, что до сих порулыбается.

Как глупо.

Она стёрла с лица улыбку, засовывая книгу в сумку.Глупо, но приятно. Кажется, он нашёл её симпатичной. Судя по тому, как подмигнули обернулся. Было странно ощутить себя немного... девушкой. Сейчас.

Упоминание Малфоя о том, что происходило в прошломгоду... было правдивым. Это стало, пожалуй, единственной причиной, почему онане пошла в ту же секунду к профессору МакГонагалл с жалобой и требованиемсменить старосту мальчиков. Просто потому, что он был прав.

Прошлый год, уничтожение Волан-де-Морта, возвращениеХогвартса на прежний уровень — всего за одну зиму. И старательное делание вида,что всё в порядке. Ничего не произошло. От этого было больно и тошноодновременно. Слишком многие были сломлены. Слишком многие теперь спрятались всвоих непробиваемых раковинах. И вспоминать о том, что ты снова можешь обращатьвнимание на молодых людей вроде Курта Миллера...

Улыбка снова приподняла непослушные уголки губ.Гермиона положила сумку рядом с собой и решила наплевать на то, что улыбатьсябез причины — глупо. В конце концов. Кто может увидеть это сейчас?

...Фу.

Оперевшись о каменную колонну плечом, Малфой понял,что наблюдает, как грязнокровка расцветает в улыбке. Смотрит на Миллера так,будто тот был послан ей с небес чёртовыми ангелами.

Ему стало противно.

Её гадкая улыбочка, лохматые, торчащие в разныестороны волосы, растрёпанные ветром. Как это кому-то может нравиться? Или этотидиот — слепой?

И почему, во имя Салазара, сам Малфойтаращитсяв ту сторону?

Он вообще не собирался находиться здесь. Не собиралсянатыкаться взглядом на грязнокровку, расположившуюся на скамейке под деревьями.Грёбаное совпадение привело к очередному раздражению.

Которое дополнялось ещё и тем, что Пэнси опаздывала. Аему надоело ждать.

Драко развернулся и зашагал в сторону Башни старост,уничтожая взглядом каждый красно-золотой галстук, что попадался на пути. Емунравилось, что когда он проходил мимо, гриффиндорцы прятали свои лживые,лицемерные глаза.

Он замечал. Он знал. Он хотел, чтобы было так.

Пусть. Пусть привыкают. Малфои — чистота величия икрови.

Его начинало тошнить, когда на него смотрели низшие.Херовы недоволшебники. И такие грязнокровки, как дура-Грейнджер.

Он избегал её, это стоило признать. Очень уж непонравился Малфою тот порыв, то воспоминание, что с такой ясностью вспыхнуло вголове. Нужно было ужиться с этим. Научиться. А она только портила всё.

Было не так сложно забыть о существованиигрязнокровки. Пока она не напоминала о себе, случайно, как сегодня.

И Драко не собирался думать об этом теперь. Тем более.

Взгляд привлекла рыжеволосая девушка, сидящая наподоконнике и наматывающая на палец огненную прядь. Она облизала Малфоявзглядом от кончиков туфель до платиновых волос и улыбнулась.

«Хочу тебя».

Не сегодня.

Он прошёл мимо, сжимая зубы, ощущая, кактрахни-меня-взгляд касается его спины. Сунув руки в карманы, он рявкнул что-топронёсшимся прямо перед ним двум младшекурсникам, которые моментальностушевались и сгорбились.

Место.

Место, блять.

Под кожей закололи иголки раздражения. И сильнее всего— в ладони, которая два дня назад прикасалась к шее этой...

— Мистер Малфой!

Драко замер перед самой лестницей, оборачиваясь.

К нему спешила старуха МакГонагалл. Он едва сдержался,чтобы не закатить глаза. Единственное, чего хотелось — оказаться подальше отвсего этого.

Просто. Подальше.

А ещё он знал, что Грейнджер не донесла на него. И надпричинами думать он не хотел.

— Да, профессор?

Минерва выглядела слегка взволнованной. Остановиласьперед ним, однако каким-то образом всё равно создавалось ощущение, что онаспешит и будто продолжает движение. Взгляд то и дело цеплялся за лицо Малфоя,отчего он чувствовал желание отвернуться.

— Я очень тороплюсь, поэтому выслушайте менявнимательно и передайте мисс Грейнджер, что с завтрашнего дня вы начнётепатрулировать школу по вечерам.

В этот момент он действительно чуть не застонал отбессильного раздражения. На деле же у него лишь вырвался короткий выдох.

Отлично. Просто отлично.Потрясающе-невъебительно-супер.

— Конечно, — выдавил он. — Я — второй этаж, а она —третий, я полагаю.

— Вместе, — МакГонагалл сжала губы, строго глядя наМалфоя поверх стёкол очков. Будто подозревала, что он может бросить её любимуюученицу на растерзание тёмным каменным коридорам. — Ночью, мистер Малфой,девушке не полагается разгуливать одной.

Тон её был нравоучительный и раздражающий. Хотя,наверное, любой бы сейчас начал раздражать Драко. Мысленно он уже перенёсся взавтрашний вечер и в это приятнейшеевремяпровождение — бродить втемноте рука об руку с грязнокровкой.

— Надеюсь, вы нашли общий язык, — добавила старуха.

О, да. Безусловно, блин.

— Да, — процедил он, глядя в глаза Минерве. — Вполне.

— Очень хорошо. Тогда я полагаюсь на вас.

Она одарила его ещё одним долгим взглядом, будтопытаясь сделать им несколько надрезов на его коже. Затем кивнула и, короткопопрощавшись, помчалась дальше по коридору, возобновляя торопливые движения. Аслизеринец наблюдал за её ровной спиной, проводя невольную ассоциацию сГрейнджер.

Такая же сухая. Взгляд. Осанка.

Неодушевлённый. Предмет.

Он фыркнул и начал было подниматься по ступенькам,когда его снова окликнули.

— Драко, милый, постой же!

Раздражение салютом ударило в мозг.

Он повернул голову и вперил в спешащую к нему Пэнситакой остервенелый взгляд, от которого та запросто могла рухнуть замертвокуском льда, обладай он чуть большей материальностью. Но, к сожалению, это былвсего лишь взгляд, заставивший, однако, слизеринку остановиться в нескольких метрахот Драко.

— Прости, я немного...

— Опоздала. На грёбаных три минуты, — прошипел юноша,отворачиваясь и продолжая подниматься по лестнице, слыша за спинойвозобновившийся стук каблуков.

— Прости, малыш. Я...

— Отвали, Пэнси.

— Ты обиделся? Но мы же собирались...

Зубы Малфоя едва не сломались друг о друга — таксильно они клацнули, когда тот сжал челюсти, резко поворачиваясь к Паркинсон иснова останавливая её взглядом у первой ступеньки.

— Потрахаться? Найди себе на сегодня кого-то другого.

— Да как ты... — Пэнси округлила глаза, однако нерешаясь повысить на него голос. — Я же не...

Она хотела сказать — не шлюха.

Лучше бы ей молчать.

— О. Просто заткнись, — Драко закатил глаза и едва незадел кончик её носа мантией, когда резко развернулся, возобновляя шаг.

Она не последовала за ним. Она не начала кричать.Никто с ним не спорил. Никто не смел.

Против воли в памяти вспыхнули глаза Грейнджер, когдаона подлетела к нему и едва не выбила своей пощёчиной искры из его глаз.Они пылали.Как никогда.

Оказывается, они имели цвет густого шоколада. Такогогорячего, что можно было обжечься.

Малфой будто нажал на болевую точку, которая привеласпящий механизм в действие. Но что он сказал? Мерлин, он даже не помнил, чтозаставило маленькую гриффиндорскую шлюху так разозлиться.

К чёрту.

— Фениксус.

Портрет с Рвотной дамой, как Драко прозвал её в своихмыслях из-за цвета платья, отъехал в сторону.

Стоило просто зайти в гостиную. С ходу рухнуть надиван.

Закрыть глаза. И увидеть.

Лицо Грейнджер смотрело на него сквозь веки. То спылающими щеками, то с гаденькой улыбочкой на губах. Он не получал никакогоудовольствия от этого.

Так какого хрена он думает о ней? Какогогрёбаного хрена?

Вчера, на зельях, когда она из-за своей криворукостиперелила эликсир на стол, Драко первым начал отпускать громкие шуточки в еёадрес, а слизеринцы воодушевленно подгыкивали ему. Однако... обычно это былосродни привычке — издеваться над ней и над Золотым Поттером. В порядке вещей.Получалось само, бездумно и спонтанно.

А вчера...

Вчера он думал. Сосредоточенно соображал, что бытакого сказать, чтобы задеть побольнее. Поглубже. Чтобы она выскочила из классаи рыдала в сортире до самой ночи.

Ему нужны были её слёзы. Как глупое, лишнее, детскоеотмщение. Как будто это действительно могло хотя бы что-то изменить. Как будтоесли она заплачет, она больше не будет появляться в гостиной старост, илитяжёлые воспоминания перестанут терзать самого Драко.

Однако Грейнджер даже ничего не сказала. Так и сидела,опустив глаза.

Все его оскорбления имели ответ. Всегда. Уничтожающийвзгляд, сжатые губы. «Иди ты, Малфой» или «Заткнись, Малфой!». А вчера ответане было. Никакого. Разве что Поттер распетушился, но Снейп быстро прибрал этотпорыв к рукам. Грейнджер же просто уставилась перед собой, принявшись сноватолочь ингридиенты в каменной ступке. И это было неправильно.

Что изменилось? Что было не так?

Какого хрена случилось с ними в этом году?

И почему эти чёртовы вопросы сидят в его голове?Почему это ебёт его, к чёртовой матери? Просто забей, Драко. Господи, будто всёэто имеет значение!

Нужно переключиться. Просто думать о чём-то другом.

Пэнси. Думать о Пэнси.

Она подловила его вчера вечером возле туалета иприжала к стене, прильнув и потеревшись об него словно кошка. Полезла к егогубам и, когда он позволил поцеловать себя, без особенных прелюдий опустиласьна колени.

Не только потому, что с ней поцелуи всегда былиглубокие и короткие. Не только поэтому, наверное.

Завозилась с ширинкой. Он смотрел за ловкими пальцамии думал, сколько членов она успела ими обласкать. Сколько ремней расстегивалатак, как его сейчас. Много, наверное. Но...

Ему было всё равно.

Он закрыл глаза, откидывая голову, и ощутил, как рукистаскивают его брюки с бёдер, а губы оставляют влажные поцелуи внизу живота.Спускаясь всё ниже и ниже.

Пэнси всегда умела работать ртом. Через полминуты унего уже стоял. Драко чувствовал, качая бедрами навстречу её губам, как влёгком оскале подрагивает его верхняя губа. Как успокаивается зверьё в груднойклетке. Ощущая, как язык скользит по нему, как Паркинсон плотно смыкает губывокруг и начинает сосать.

— Сильнее,— рычал он.

И она сосала сильнее.

Так, как ему нравилось. Столько, сколько емунравилось.

Её рот был влажный и опытный. Он вмещал его член почтицеликом. Большего ему не было нужно. Только рот и её гортанные, задушенныестоны.

Минута. Ещё. Ещё. Три-пять-семь.

Когда в ушах начало шуметь, он обхватил её головуруками и начал толкаться сам. Резко и сильно, ощущая, как член скользит вгорячей глотке. Осознавая, что Паркинсон давится им. Но продолжает стонать.

Фальшиво.

Блядски фальшиво.

Это всё было не то. До чёртиков не то, что ему нужно.Но он двигался. Чувствуя злость. На себя, на неё. На её рот.

На то, что он не даёт ему ещё.

Чего — ещё? Он не знал. Не хотел знать. Просто трахал.

Трахал ту, которой было адски мало.

Драко сжал челюсти, делая быстрые выпады тазом враспухшие губы Паркинсон. Он, не отрываясь, смотрел на одну из трещин вкаменной кладке стены, и ему казалось, что эта трещина становится всё больше.Змеится по камню, вот-вот подберётся к нему.

Смотрел, ощущая, как пальцы Пэнси пробираются к егоспине и впиваются в кожу поясницы. От этого живот скрутило жаркой, сладкойсудорогой. У него вырвался низкий стон, и он насадил её голову на себя досамого конца, закрывая глаза, откидывая голову, надсадно кончая, слушая стуксвоего сердца и на несколько мгновений задерживая дыхание, пытаясь продлить этоощущение.

Как хорошо, что с каждой шлюхой — девушкой,исправил он сам себя — Драко ощущал одинаково сильный, переворачивающий искручивающий внутренности оргазм. От которого потом слегка подрагивали ноги,живот и пальцы рук. Голова тут же становилась на несколько десятков мыслейлегче.

Открывшаяся входная дверь заставила Малфоя вздрогнуть,возвращаясь изо рта Пэнси в реальное время. В гостиную старост.

Чёрт. Как же вовремя.

Он в очередной раз возненавидел грязнокровку. Ведь емутолько удалось выкинуть мысли о ней из головы.

Драко принял позу, в которой его наполовину вставшийчлен, топорщивший брюки, не бросался бы в глаза. Ситуация на момент показаласьдаже забавной. Он со стояком. И Грейнджер под рукой. Старательно отворачиваетсяи делает вид, что его в комнате вообще не существует.

Быстрее проходи и убирайся в свою вонючую спальню.

Он следил за её скованными движениями и поднятойголовой. Она прошла мимо него, глядя перед собой, и уже почти зашла в арку, закоторой была лестница, когда он внезапно вспомнил слова старухи МакГонагалл.

"Скажу ей в другой раз", — решил он. И тутже зачем-то рявкнул:

— Стой.

Бля...

Она замерла изваянием. Медленно повернулась, глядя нанего вопросительно.

Что, даже ничего не скажет? А в глазах и подавно неттого выражения, что он только что наблюдал в школьном дворе.

Раздражение с себя тут же переметнулось на неё.

— Я обратился к тебе, Грейнджер, — прошипел он, глядяв её застывшие глаза. — Правила хорошего тона не обязывают тебя ответить?

— Ты приказал, Малфой, — сказала она тоном, ни натолику дружелюбнее.

Он сжал губы и встал. Она против воли сделала шагназад, упираясь спиной в косяк арки. Не боялась, нет. Малфой её нервировал.Хотелось просто оказаться подальше от него.

Явно не подпирать лопатками стену. Невыгоднаяпозиция.

Эта мысль пронеслась в голове, однако делатькакие-либо шаги было уже поздно. Он смотрел на неё со своего места, насмешливоприподняв брови.

Чёрт. Чёрт возьми. Она не хотела этого взгляда. Онавообще не хотела никаких взглядов после того, что произошло в этой гостиной. Отбеззаботного настроения не осталось ни следа, и если бы и оставался в мысляхещё этот когтевранец Курт Миллер, то Малфой моментально вытеснил его своимнежелательным присутствием в этот момент. Тёплый карий взгляд сменился ледяным.

Ледяные глаза.

Она нащупала в кармане волшебную палочку. Этот жест неостался без внимания.

— Серьёзно, Грейнджер? — взглядом он проследил за тем,как древце показывается на свет и рука Гермиона направляют самый кончик наМалфоя.

Так она чувствовала себя в большей безопасности.

— Просто оставайся стоять там, где стоишь. И я невспомню о том, что несколько дней назад так и не дошла до декана, чтобысообщить...

— О моём поведении, — ядовито закончил он, кривя губы.— Я знаю эту песенку. Можешь не утруждаться, в благодарностях я не расшаркаюсь.— Повисла короткая тишина. — Кстати, о старухе...

Он сделал довольно внезапный и резкий шаг вбок, выходяиз-за дивана, что заставило Гермиону поднять палочку выше и напряжённоуставиться на Малфоя. Он на миг застыл, а потом медленная ухмылка появилась наего губах.

— Выучила список допустимых заклинаний?

— Знаю их куда больше, чем ты можешь себе представить,— процедила она.

У неё снова зажигались щёки.

— И что же? Засветишь меня Люмосом насмерть?

Он издевался, делая медленные шаги по направлению кней по небольшой дуге.

— Или нарушишь правила школыи убьёшь прямоздесь?

Открыто издевался, отлично зная, что в списокдозволенных заклинаний не входили те, что могут нанести вред. Гермиона крепчесжала палочку.

Жест, обозначающий её полную беспомощность перед ним.Страх. Пусть так. С палочкой она обращается куда более годно, чем он.

Будто услышав вопящие в её голове мысли, Малфой остановился.

И вдруг. Рассмеялся почти искренне.

Чёрт возьми!

Гермиона на секунду совершенно потерялась в ихгостиной, полуоглушённая, держась за свою палочку, будто та была единственнымориентиром в этом помещении, наполненном непонятно чем. Звенящим и опасно-взрывным.

У него была... красивая улыбка?! Что?..

С ровными зубами, белоснежными, правильной формы иразмера. Тень от морщин в углах серых глаз, слегка трогающая скулы. И ямочка налевой щеке.

Чёртова ямочка у чёртова Малфоя на щеке.

Он действительно рассмеялся, но в этом было столькофальши, что спёрло в груди. Подобие оскала. Гермиона моргнула. Заставила себянахмуриться. Лихорадочно отыскала в голове какие-то нелепые, неуверенные фразы,тут же сорвавшиеся с языка:

— У тебя проблемы с головой, Малфой. Просто имей это ввиду. И... не смей!

На этот раз Малфой не остановился.

И смех исчез. В три мягких, направленных шагаслизеринец оказался рядом с ней. Она тут же выпрямила плечи едви ли не дохруста, вскидывая палочку на уровень его ключиц.

— Я не прикоснусь к тебе, дура.

Голос такой, что захотелось сжаться. Да она и почтисжалась, наверное, против воли. Потому что он смотрел на неё, как на трусиху.

— Если рискнёшь тронуть меня...

Лицо Малфоя моментально, почти ненормально быстро,стало каменным.

— Ни за какие коврижки. Прикасаться к тебе — лишнийраз пачкать вымытые руки. Ещё одной подобной ошибки я не допущу, ясно?

Яд в его голосе вернул призрачное ощущение, что ничегоне изменилось. Всё, как и было. И даже стало... спокойнее. Насколько моглоспокойнее стать, когда он находился в двух шагах от неё.

Их разделяла застывшая в воздухе ненависть иподрагивающая в побелевших пальцах палочка.

— Чего ты хочешь тогда?

Так тихо? Внутри она проорала это ему в лицо.

— От тебя? Чтобы ты сдохла побыстрее, — Дракооскалился, делая ещё один крошечный шаг и останавливаясь, сложив руки на груди.

— Не дождёшься.

Он непроизвольно взглянул на её палочку, кривя губы. Азатем вдруг произнёс:

— Декан твоего мерзкого факультета просила передать,что с завтрашнего дня я и ты будем патрулировать школу по вечерам, — Малфойсказал это таким тоном, словно им придётся купаться в бадье с червями ежедневнодо конца года.

Гермиона же смотрела на него некоторое время в полномизумлении.

— Это сообщение стоило того цирка, что ты устроил?

— Цирка? — Драко скривился, услышав маггловскоесловечко.

— Балаган. Бред. Показуха, — онараздражённо указала на них обоих свободной рукой, зло сжимая губы.

— О, да, стоило. Я понял одну вещь, Грейнджер. — Ондействительно был полон этой отвратительной самоуверенности. — Ты боишься меня.

Гермиона по-прежнему смотрела в лицо Малфоя, надеясь,что в её взгляде сейчас море сомнения и насмешки, а не действительно страха ипаники, которые чуть не накрыли её с головой, пока он подходил к ней.

И ещё.

Ей нужно было отвлечься хотя бы на секунду. На чтоугодно, потому что Малфой настолько близко вводил её в настоящий гипноз. Всё внём.

Бледная кожа. Высокие скулы. Разворот челюсти,сужающийся к подбородку. Аристократичный тонкий нос и полные губы. Брови, напорядок темнее волос. Живая платина, частично прикрывающая лоб.

Он действительно повзрослел. И это были не теизменения, которые бы порадовали её. Она вообще не хотела обращать на этогочеловека столько своего внимания, и если бы он не держал её в этом углу ужестолько времени, что рука с палочкой начинала ныть, её бы здесь давным давно небыло.

Гермиона выругалась про себя, отводя на секунду глаза.Какого фига она вообще рассматривает его?

— Ты слышишь меня, дура-Грейнджер?

— Слышу прекрасно. Думаю о том, какой ты идиот в своихнелепых предположениях.

Она отвернула от Малфоя лицо, быстро облизываяпересохшие губы.

— Идиот?

— Я уверена, что это словотебе знакомо,хотя я могу подобрать много эпитетов. А теперь — не сочти за грубость. Мненужно...

Она хотела сказать, что ей нужно идти.

Нестись в свою комнату. Чувствовать, как вылетаетсердце. Запереться от него и проклинать себя за то, что вообще остановилась поего просьбе.

Но Гермиона замолчала на полуфразе, ощутив внезапныйтолчок в ладонь — палочка столкнулась с его грудью.

Драко сделал шаг вперёд.

— Что ты... — выдохнула Гермиона, шарахаясь назад.Вдавливаясь спиной в каменную стену, выше поднимая руку. Царапая его грудьдревком сквозь материю. Ткань малфоевской рубашки тоже слегка приподнялась,вслед за кончиком палочки, которая теперь упёрлась в углубление под егоключицами. Почему это не останавливало его?

Почему это должно было остановить?

— Малфой...

В этом голосе предостережения было меньше всего. Кудабольше нарастающей паники и напряжения.

— Не боишься, да? — прошипел он, наклоняясь над ней.

Выше. Сильнее.

Но у неё палочка. А он безоружен.

Это нифига не придавало сил — они тут же исчерпывалисьосознанием — он так близко, что видна каждая ресница со слегказагнутым концом. Рука Гермионы, держащая палочку, согнута в локте, подпускаяслизеринца ближе. От него пахнет прохладным дождливым утром.

— Отойди, — произнесла девушка, не отводя глаз отбледного лица. Достаточно твёрдо и уверенно. Чувствуя — в носоглотку начинаетмедленно проникать его запах — больше, сильнее. От которого тело покрываетсяледяными мурашками.

Зрачки расширены — темнота почти целиком съела ледянойсерый цвет радужки. Взгляд метался по её лицу. Снова. Он снова смотрел нанеё, а не насквозь. И от этого бросало в непонятный, совершенно лишающиймыслей жар, пока Малфой выискиывл что-то в её горящем лице.

Господи. Да что же это.

— Ты боишься меня до дрожи в коленках, Грейнджер, —прошептал он.

Этот шёпот впился в неё, как шило.

— Нет.

— Да.

— Я не...

— Тогда почему ты трясёшься? — что-то в его голосе.

Хрипотца, от которой — Мерлин, помоги, — Гермионазадохнулась. Такого голоса от этого человека она не слышала никогда.

Взгляд скользнул к её губам совершенно внезапно.Остановился на них. Замер, будто неосознанно. Гермионе показалось, что этотвзгляд вот-вот проникнет внутрь. В её рот.

Кончик языка закололо, и она еле сдержалась, чтобы необлизнуться.

Это была бы провокация.

Потому что кажется, всё это не с ней. Она не хотелаэтого. И слышала как громко, чётко и беспомощно отключаются мозги, отказываясьпонимать, что вообще происходит сейчас между ними. Что за ненормальщинатворится в этом тёмном углу гостиной.

Мысли наворачивали по замкнутому кругу всего дваслова: Драко Малфой. Словно в попытке вернуть хозяйку к сознанию. Ни черта уних не получалось.

Потому что.

Взгляд почти против воли скользнул к его рту.Крошечным запретным червячком в голове шевельнулась мысль: как это — поцеловатьДрако Малфоя?И ей внезапно стало панически страшно. По-настоящему. Так, какникогда в жизни.

Наверное, поэтому палочка выпала из пальцев Гермионыи...

За окном пронёсся раскат грома такой яростной силы,что стёкла затряслись в рамах. Обрушивая эту мгновенную какофонию звуков им наголовы. Заставляя обоих осознать — их лица разделяют несколько сантиметров.

Глубокий вдох ворвался в лёгкие Грейнджер, когда Дракорезко поднял голову. Отшатнулся от неё в отвращении кривя губы, глядя сневыразимым презрением и холодом.

А Гермиона лихорадочно игнорировала оставшийся лёгкийпривкус его тепла на кончике языка, которого она так и не коснулась. Слававсемогущему Мерлину! Господи, что только что...

Они были так близко, будто...

Она резко выдохнула. Нырнула вниз и приняласьсудорожно искать свою палочку — выглядело почти смешно.

— Мерлин, Малфой! — бормотала она. — Ещё раз тыприблизишься ко мне и я оглушу тебя на чёртову неделю! — голос дрожал, когдаГрейнджер отворачивала лицо. Хотела сказать что-то ещё, но Малфой перебил её:

— Не думай, что я хотел этого — прошипел он, делаянесколько шагов назад для достоверности. — Это ничего, ясно? Я прав. Я всегдаправ.

Проводя рукой по лицу, будто пытаясь стряхнуть с себяеё взгляд, он скрывал свою нервозность. И это помогало игнорировать тугойгорячий узел в животе.

У него... у него встал, мать её.

Грейнджер наконец-то нашарила свою палочку и вскочила,пятясь. Не отрывая от Малфоя предупреждающего взгляда.

— Хватит таращиться, грязнокровка. Это...мерзко. Этоот твоего запаха.

— Иди к чёрту, — пробормотала она, проскальзывая варку и исчезая в темноте лестницы.

Он слышал её спотыкающиеся шаги. Слышал, какзахлопнулась дверь. В ушах всё ещё отдавался грохот собственного сердца иотдалённо — раскат грома. Несколько секунд он стоял, тяжело дыша. Глядя в окнос плывущими потёками воды на нём.

Нихера не понял, что только что произошло. Сновапровёл по лицу руками. Закрыл глаза.

Уберите. Уберите это из головы.

Какого хрена?

Какого...

Он только что чуть её не поцеловал.

Он только что чуть не поцеловал Грейнджер.

Он хотел проучить. Показать, что прав. Но её губы иреакция на... Прекрати, сейчас.

Мысли в голове разлетались, и каждая, достигая стенкимозга, разрывалась, оставляя за собой липкую дымку. И недоумение.

Малфой в два шага подскочил к креслу и с рычаниемопрокинул его, отшвырнув вбок. Грохот. Что-то разбилось. С тем же дребезгом вего голове минуту назад рушились стены здравого смысла, которые отец выстраивалв нём долбанных семнадцать лет.

Отец...

Блядь.

Не оборачиваясь, Драко молнией промчался к лестнице всвою спальню. Захлопнул дверь и почти подбежал к зеркалу, что висело у кровати.Уставился на своё отражение, будто ожидал увидеть кого-то другого. Но там былон.

И от этого становилось ещё хуже. Ещё непонятнее. Ещёболее гадко.

Какого хрена со мной происходит?..

Малфой зарылся руками в волосы и закрыл глаза.

Это помутнение. Это всё Пэнси и её чёртов рот. Онпросто был возбуждён, а чёртова гриффиндорская шлюха оказалась под рукой.Мерлин.Мерлин...

Снова раскат грома, и тяжёлые капли с удвоенной силойзабили в окно. Отголосок чужого голоса замер в ушах. На краю сознания. Голос,от которого потемнело в глазах.

— Прости меня... — руки сжались в кулаки. Закрытыеглаза обожгло огнём, как если бы в них попал весь песок мира. — Простименя, отец.

Глава 3

— Приспешники Люциуса Малфоя? — Поттер приподнялбровь, покачивая головой. — Скитер совсем рехнулась.

— Но, Гарри. Здесь написано, что семья маглорожденныхисчезла вчера, — Рон, не отрываясь от газеты, жадно засовывал в рот овсяноепеченье. — Так... федь... не быфает профто так.

Гарри забрал газету у замычавшего от возмущениятоварища, перегнувшись через стол, и сложил её пополам.

— Я читал. Там написано, что рано бить тревогу. Иникаких доказательств, что их убили и что кто-то продолжает дело Люциуса, нет.Да и никто так и не смог найти улики, подтверждающие, что за этим всем стоялМалфой.

Уизли мрачно жевал, зыркая на друга из-под густойрыжей чёлки. Громко проглотив печенье, он повернулся к Гермионе:

— Скажи ему, Герм. Рита Скитер хоть и редкостнаябалаболка, но просто так бы не стала поднимать «Пророк» на уши.

— У них просто закончились годные новости, — Гаррипротянул руку и взял свой бокал с тыквенным соком. — Я не хочу верить, что вЛондоне разгуливает Пожиратель, похищающий семьи маглорожденных волшебников. Скакой целью? Шантаж? Или... — он осторожно покосился на Гермиону. Девушкасидела молча, уставившись в свою тарелку.

Мальчики переглянулись. Провели молчаливый диалогвзглядами.

— «Что с ней?»

— «А, чёрт знает...».

— Эй... — Поттер легко подтолкнул её локтем, и тавздрогнула, поднимая взгляд.

— Что?

— Что-то случилось? Ты такая задумчивая сегодня, —Гарри придирчиво изучал лицо подруги, будто пытаясь найти в нём причину плотнойпелены мыслей, которые заслоняли девушку от внешнего мира.

— Это из-за того, что пишут в «Пророке»? — тут жевставил Рон, моментально получив от товарища укоризненный взгляд.

— Нет, — Гермиона отвлечённо заковыряла вилкой втарелке. — Я просто немного не выспалась.

— Чем же ты занималась ночью? — Поттер отхлебнулнемного сока из бокала и поставил его обратно на стол, глядя, как подругасмущается.

Гермиона прикусила губу.

Действительно, чем она занималась сегодня ночью?Кроме как лежала, глядя в потолок сухими глазами, пока утренний свет не затопилкомнату серой дымкой. Пока в своей спальне не зашевелился Малфой. Еслиприслушаться, можно было различить, как открываются дверцы шкафов.

Потом Малфой прошёл в ванную и звук стал ближе.

Босыми ногами прошёл по полу, включил воду в раковинеи вычистил зубы.

Гермиона пыталась не представить себе, как слизеринецвыглядит после сна. Взъерошены ли всегда идеально лежащие волосы? Сонны лиглаза? Сжаты ли как обычно губы?

В сознании девушки, непослушном, полностьюзахватившем её, он стоит в пижамных штанах, без рубашки, босой. Наклонившисьнад раковиной и умывая лицо. А вода стекает по рукам к локтям. По шее,собираясь в углублении ключицы. Влажные волосы липнут ко лбу и вискам. Онсплевывает воду и вытирается полотенцем. Смотрит на себя в отражении зеркала.Поворачивает голову сначала в одну сторону, затем в другую, чтобы проверить,по-прежнему ли идеальна его кожа.

Конечно, идеальна.

Он же, блин, Малфой.

Затем небрежно перебрасывает полотенце через плечо,включает воду в ванной и спускает резинку пижамных штанов, от которой набелоснежной коже подтянутого живота остается легкий след. По нему хочетсяпровести кончиком пальца, ощущая неровность.

И этот след внезапно тоже становится идеальнымнаего теле.

— Гермиона!

Девушка подскочила на месте, пролив тыквенный сок избокала себе на руку. Тихий ужас от собственных мыслей едва не заставил еёпоседеть.

— Мерлин! Ты что, задремала с открытыми глазами? —Рон смотрел на подругу таким взглядом, будто та прекратила понимать английский.— Что с тобой происходит?

Хрень. Хрень какая-то с ней происходит!

— Я думаю... о... патрулировании. Сегодня у нас сМалфоем первое патрулирование школы, — быстро произнесла Грейнджер, резкимидвижениями вытирая ладонь о салфетку и глядя на Уизли. — Совместное.

— О, чёрт, — рыжий тут же осунулся, понимающе качаяголовой, — это фигово, конечно, — констатировал он.

— Я не знаю, что мне делать. Мы ведь... — девушка,приподняв брови, старательно пыталась выбросить образ умывающегося Малфоя изголовы, кляня себя последними словами. — Мы... почти не общаемся.

— Серьёзно? До сих пор?

— Что в этом странного, Рон? Не нужно так удивляться.

— Да ничего. Просто вы оба старосты и... этонеобычно.

— Я не общаюсь с ним. И мне вполне комфортно, — онаотложила салфетку и вернулась к звтраку.

— И не стоит начинать, — пробормотал Гарри, сцепляяруки, глядя на неё со странным подозрением, — он наш враг. Каким был, таким иостанется.

— Я знаю вообще-то, — она уставилась Поттеру в глаза,слегка наклонив голову и сжав губы, не сдержав раздражения, — спасибо,что напомнил.

— Гарри, не будь таким идиотом, — Рон тоженахмурился. — Гермионе нужно хотя бы попытаться найти с ним общий язык. Ониведь живут вместе. Или он может её со свету сжить.

Брюнет закатил глаза, качая головой и явно оставаясьпри своем мнении. Уизли ободряюще посмотрел на подругу.

— Вы сможете нормально общаться, если захотите.

— Точно, Рональд.

— Но, наверное, для этого тебе придётся закаляться,поедая каждый день порцию драконьего кала.

— Чудесная метафора, Рональд.

— И всё же, что касается «Пророка»...

В этот момент взгляд Гермионы наткнулся на чёртоваМалфоя, что как раз заходил в Большой зал.

Следом семенила Пэнси, цепляясь за рукав его мантиипальцами. Сердце на секунду остановилось. Грейнджер торопливо отвела глаза,заставив себя смотреть на друзей, снова начавших какой-то глупый спор, вкотором активно фигурировала Рита Скитер. Краем глаза девушка видела, что Дракопрошёл на привычное место за столом Слизерина и уселся за стол.

Ей даже показалось, что он посмотрел на неё. Но,покосившись в их с Паркинсон сторону, Гермиона убедилась, что окончательносходит с ума. Малфой сидел, расположившись в привычной царской манере, слушая,что ему бормочет на ухо Пэнси. Взгляд его блуждал по тарелкам, задерживаясь тона одном, то на другом блюде.

Даже не заметил, что Грейнджер сидит в толпегриффиндорцев.

Да и с чего бы?

«Не думай, что я хотел этого...»

От слов, что вновь прозвучали в её голове, она едва неподавилась куском яичницы с беконом, которую как раз старательно пережевывала.

Она послала его к чёрту.

Он ничего не ответил.

А когда Грейнджер позже спустилась в гостиную, креслои чайный столик были перевёрнуты. На полу валялись осколки вазы. С помощьюРедукто прибраться не составило труда. Но осознавать, что он так бесился из-затого отвращения, что било из его глаз каждый раз, когда он смотрел на неё...

Чёрт, это же Малфой! Это же просто ничегоособенного.

И вчера тоже было ничего особенного. Когда он смотрелей в глаза, а Гермионе казалось, что его ресницы сейчас опустятся, что оннаклонится к ней и... Господи!

Ей просто необходимо отвлечься.

Она фыркнула про себя, косясь на мальчиков, чтобы онине обвинили её снова во сне на ходу. О чём это они спорят целое утро?..

— ...если тебе непонятно, прошлая волна смертей, чтопрокатилась среди маглорожденных, тоже началась с одной семьи!

Яичница вновь встала поперек горла.

— Что?! — Гермиона уставилась на Рона. — Что тысказал только что?

Гарри раздражённо вздохнул, сбросил с носа очки иопустил лицо в ладони.

— Ты что, не читала? — Уизли ткнул пальцем в друга. —Он забрал у меня газету. Возьми и посмотри, что написано на первой полосе.

Гермиона перевела взгляд на Поттера, который совздохом, не глядя, подтолкнул к ней сложенный «Пророк», лежащий около его бедрана скамейке. Девушка торопливо развернула его, пробегая взглядом по словам, чтовозглавляли выпуск.

«Дело Люциуса Малфоя снова открыто?».

— Что?.. — она быстро прочла мелкий текст, извещающийо пропаже семьи маглорожденного волшебника Джорджа Бэллоу, которая сейчасактивно разыскивается властями.

Подняла глаза на мальчиков, которые напряжённомолчали.

— Но ведь Малфой мёртв, — произнесла она, сжимаястраницы газеты так, что бумага моментально измялась. — В конце прошлого годаон скончался в Азкабане, а те, кто работали на него... казнены. Об этом трубиливсе газеты. Это подтверждённая Министерством информация, и...

— Послушай, — Гарри оторвался от своих ладоней ивзглянул на подругу, — то, что написано в статье — неправда. Нет никакихприспешников Люциуса. Мало ли семей пропадают по всему миру?

— Действительно... — Рон фыркнул. — И окаждой пишут в «Пророке».

— Заткнёшься ты, или нет?

— Гарри. Я — волшебница. Мои родители — магглы, —Гермиона подняла газету, — если это правда, то...

— Всё будет в порядке. Люциус мёртв. Его дело поистреблению... семей нечистокровных закрыто.

Гермиона вглядывалась в глаза друга, словно впопытках найти опровержение всего написанного.

Да и тем более...

Гарри говорил так уверенно, что с души, казалось,упал небольшой камень. Однако руки всё равно оставались холодными.

Ведь Министерство сейчас действительно уделяет этомумного внимания. Отлову всех, кто был хоть немного приближён к деламПожирателей. А лидеров оных не было в живых уже очень давно.

Она ещё несколько секунд смотрела на Гарри, а затем кивнула,потому что он ждал реакции на свои слова. Затем тоже кивнул. Взглянул на неёещё раз и вернулся к своему завтраку, заводя с Роном какой-то разговор, вкотором девушке не хотелось участвовать. Она сложила газету. Поднесла к губамбокал с тыквенным соком, снова бросив быстрый взгляд в сторону стола Слизерина.

Чего она ждала? Очень хотелось верить, что ничего. Нои полное отсутствие реакции на то, что произошло, казалось странным.

Малфой лениво закинул руку на плечо Пэнси, позволяятой кормить себя ломтиками яблок. Острый взгляд блуждал по лицам Крэбба иГойла, которые что-то бубнили, сидя напротив него и показательно игнорируя«Пророк», что лежал перед ними на столе.

Судя по их позам, им не терпелось прочесть новости,но они опасались реакции Малфоя.

Хм. А ведь для человека, об отце которого снованаписали в газете после такого скандала, он выглядел слишком спокойно.Возможно, это только маска, конечно. И, да. Скорее всего, обычный малфоевскийфасад, потому что, переведя взгляд на слизеринцев, сидящих чуть поодаль,Гермиона убедилась — то и дело кто-то, будто ненароком, покосится в егосторону. Бросит взгляд и тут же отвернётся, склонившись над ухом соседа ичто-то шепча.

Конечно, Малфой далеко не робкого десятка. С детствапривык, что имя его семьи чаще всего звучит на устах толпы и фигурирует вМинистерстве. В особенности, за последние пару лет. Люциус будто нарочностарался очернить его, однако род Малфоев по сей день оставался уважаемым, едвали не коронованным.

В дрязги эти лезть совершенно не хотелось.Публичность была не чужда самому Драко, поэтому можно было предположить, чтоневозмутимость его совершенно искренняя.

Гермиона отвела глаза, думая, каково Пэнси сейчас.Сидеть, приобнятой его рукой. Наверное, тепло?..

Или же нет.

Холод. Лютый холод.

Если бы Малфой оказался когда-нибудь так же близко кГермионе, она бы моментально превратилась в айсберг. От его взгляда и ледянойкожи. Она коснулась кончиками пальцев шеи, вспоминая его холодную руку.

Его единственное к ней прикосновение. Практическиединственное за всю жизнь. Полное ненависти и злости.

А затем слегка прикрыла глаза, вспоминая, чточувствовала, когда он придвинулся к ней вчера так близко. Не прикасался, еслитолько одним своим дыханием. И что было в нём. Малфой ведь посмотрел на еёгубы. А это значило, что он подумал о том, чтобы поцеловать её?

Захотелось громко рассмеяться и хохотать до колик вживоте. Боже, какой бред.

Гермиона вздохнула и принялась за остывшую яичницу.Переключая свои мысли в другую сторону — нужно послать родителям письмо спредупреждением. Лучше бы пока проводить вечера дома, не гуляя по улицам. Хотя,возможно, Гарри прав, и ничего особенно страшного с семьёй некого ДжорджаБэллоу не случилось.

Но, как любили поговаривать в последнее время — безопасностьпревыше всего.

* * *

Самым ужасным занятием по мнению Гермионы Грейнджер —было ожидание. И сейчас она сидела на постели в своей спальне и ждала.

Вечер наступил незаметно, несмотря на то, чтопоследний час, проведённый в библиотеке, она то и дело посматривала на часы.Мечтая хорошенько опоздать на патрулирование — будто Малфоя это могло достатьхотя бы каким-то образом.

Скорее всего, он бы разозлился из-за того, что егослизеринское величество прождало лишних пару минут.

В итоге Гермиона не только не опоздала, но ещё ипришла раньше, усевшись в своей спальне на кровать напротив зеркала игипнотизируя взглядом зачарованный дневник, выглядывающий углом из выдвижногоящика стола.

После того дня, когда Малфой схватил её за горло,вторая тетрадь пропала из гостиной. Гермиону съедал интерес, взял ли он еёсебе. И поэтому, сидя на трансфигурации, она незаметно открыла дневник напервой же странице и быстро написала: «21.00, в гостиной. Патрулирование». И,закусив губу, скосила взгляд на Малфоя, сидевшего на соседнем ряду, нанесколько парт дальше.

Он встретил её взгляд и скривился.

Она чуть приподняла дневник, показывая, что сделалазапись.

Его верхняя губа раздраженно дрогнула. Он поднес двапальца к своему кадыку, делая вид, что его тошнит.

Она закатила глаза и отвернулась. Содержательноеобщение на этом закончилось. Ответной записи он не сделал, однако когдаГермиона снова обернулась к нему, заметила, что дневник лежал на краю парты.

Очевидно, послание было прочтено.

И почему-то она чуть не улыбнулась, подумав о том,что он принёс его с собой.

Глупая. Дура. Идиотка.

Она зажмурилась.

Как случилось так, что Малфой начинал занимать всёбольше мыслей в её голове, вытесняя остальные? Вроде зачёта по зельям,успеваемости младших курсов и даже, прости Мерлин, мысли о Гарри и Роне.Сколько же ненужных вопросов роится в голове.

Как так получилось?! И — самое главное—как это остановить?

Взгляд упал на часы. Без пяти минут девять.

Патрулирование обещало быть очень длинным. Оченьнеприятным.

Вздохнула, ощущая, как сердце начинает колоть. Всталаи потёрла холодеющие руки друг о друга. Она не боялась его, конечно. Исовершенно не нервничала. Схватила с прикроватной тумбочки палочку и на секундузадержала дыхание.

Совершенно никакой нервозности.

Но почему-то очень тихо открыла дверь и бесшумноскользнула по ступенькам, уже почти по привычке останавливаясь на последней.Сжала губы и шагнула в гостиную.

Малфой стоял к ней спиной, держа в руках газету,покачиваясь с пятки на носок. Интересно, он впервые за целый день решилсяпрочесть, что же пишут о Люциусе? Почему-то Гермионе казалось, что он непозволял себе прикоснуться к «Пророку», пока был на виду у остальных.

Огонь обрисовывал контуры его тела.

Малфой был без мантии, в легком черном свитере, чтонатягивался на напряжённых плечах. Брюки идеально выглажены, до чётких борозд.

Гермиона смотрела, как на его скуле двигаютсяжелваки. Он злится? На неё? Да вряд ли на неё, потому что взгляд слизеринцаскользил по строкам как-то... ожесточённо. Честно говоря, не хотелось сейчассталкиваться с ним.

Настолько, что Грейнджер ощутила, как внутри всёсжимается от приступа лёгкой паники. В следующий момент послышался трескразрываемой и мнущейся бумаги, и девушка вздрогнула, еле слышно поймав губаминемного воздуха. Чёрт.

Он с шумным выдохом смял «Пророк» в небольшойбумажный снежок и швырнул его в огонь, опираясь о каминную полку локтями иопуская голову. Гермиона не решалась пошевелиться, понимая, что наблюдает зачем-то очень... личным?

Взгляд её приковался к его рукам, которыми он зарылсяв волосы.

Тонкие, красивые, со слегка выпирающими костяшками иузелками вен у запястий.

Гермиона зачарованно наблюдала, как они сжимаются вкулаки, пропуская волосы сквозь пальцы. Платиновые, блестящие в свете огня.Таких нет больше ни у кого. И теперь почему-то она совершенно точно былауверена — прикосновение к ним напоминает прикосновение к шёлку.

Было видно, как поднимаются его плечи от тяжёлогодыхания. Свитер облегал тело Малфоя так, будто был его второй кожей. Но небелоснежной. А совершенно чёрной.

Поджала губы.

Никак не могла заставить себя шаркнуть ногой или жепошевелиться, чтобы выдать свое присутствие.

— Ты топаешь как грёбаный слон. Я услышал тебя еще наступеньках, грязнокровка, — приглушённый голос проколол её будто воздушныйшарик, который с хлопком выпустил весь свой воздух.

Стало даже немного легче.

— Всё нормально? — спросила как ни в чём не бывало. Исжала в кармане палочку.

Он повернул голову. На его профиле запрыгал свет,отбрасываемый камином, отчего показалось, что кожа стала на момент не такойхолодной. Каменное лицо не выражало никаких эмоций.

— Ты что, поиздеваться решила?

Действительно. С какого чуда ты вдруг решилапоинтересоваться у Малфоя, всё ли у него нормально?

Гермиона отвесила себе мысленную оплеуху. Если она истаралась вести себя «как обычно», то у неё это выходило из рук вон плохо.

— Совсем нет. Показалось, что ты... взволнован.

Пожалуйста, заткнись, Гермиона. Делать всё ещё хужесовершенно не обязательно.

Затаив дыхание, она наблюдала, как он поворачиваетсяк ней. Чувствовала его взгляд на своей старой рубашке, слегка потертых джинсахи кроссовках. Захотелось прикрыться. Но что-то заставило с вызовом приподнятьподбородок.

Он покривил губами.

— Что, Малфой, не твой уровень? — произнесла, и отсекундной заботы, которая обычно просыпалась, когда она обращалась к своиммальчишкам, в голосе не осталось и следа.

— Заткнись, Грейнджер. Предлагаю побыстрее закончитьэто. Я не в настроении терпеть тебя слишком долго.

— О, поверь мне, это взаимно.

Он фыркнул и молча вышел из гостиной.

Она несколько секунд смотрела ему в затылок. Ну,конечно, лишь Малфой может, не сказав ни слова, послать тебя куда подальше.Просто развернувшись и подставив яростно-бессильному взгляду свою спину.

Гермиона зашагала за ним, сжимая зубы и заставляясебя не смотреть на него.

Минута, ещё минута.

Десять. Пятнадцать. Они молчали. Он шел немноговпереди. Она — за ним.

Патрулировать оказалось не так уж и плохо. Когда онизакончили с первым этажом, Гермиона совсем расслабилась, посвятив себя осмотрулюбимых стен и портретов, поглядывая время от времени на фигуру слизеринца,почти сливающуюся с мраком.

Лишь волосы выделялись ярким пятном.

Когда ей надоедало всматриваться в темноту, она сновапереводила взгляд на Драко, замечая, что плечи его хоть и были прямыми, но скаждым разом сутулились всё больше.

Он засунул руки в карманы, уставившись прямо передсобой, весь в собственных мыслях. Желваки вновь ожили на его челюсти.

О чем он думал?

Конечно, её это не интересовало. Просто было странновидеть Малфоя подавленным. Настолько, что даже такая возможность как общеепатрулирование наедине не была использована, чтобы морально задавить её своимиподколами и идиотскими шуточками.

Как было бы в прошлом году.

Сейчас же он просто... шёл.

Молча.

Она отвела глаза и заставила себя не смотреть на негововсе. Разве не радоваться она должна? Ему не до неё. О его отце трубит«Пророк». Возможно, кто-то начал дело, продолжающее дело Люциуса. А возможно,надеется, что это так. Или думает, как то, что о Малфое-старшем вспомнилигазеты, отразится на нём самом.

Такой самодур, как Драко, всегда будет заботитьсялишь о собственной шкуре. Пусть даже дело будет касаться родной крови.

Кровь Малфоев. Кристально чиста.

Гермиона скривилась. Ей стало противно и оттого —спокойнее. Вот. Вот то, что она ощущала к нему всегда. И будет ощущать.

Отвращение.

Ненависть.

Она так обрадовалась, что даже почти улыбнулась своиммыслям.

— Ты, блять, можешь так не топать? — вдруг прорычалон, резко оборачиваясь.

Приглушённый сжатыми челюстями и низкой яростью голосзаставил её подпрыгнуть на месте.

— Да я иду тихо как мышь, — Гермиона упрямо уперласьв его глаза взглядом.

Темнота и воскрешённое чувство гадливости, обращённоецеликом на него, давали поддержку и силы игнорировать ледяные иглы холодныхсерых радужек. Он сощурился. Развернулся и зашагал дальше, кривя губы.

Да что с ним такое?

Второй раз за вечер он не ответил ей. Второй разпозволил себе смолчать.

Почему?

Ощущение того, что всё идет не так, взвинтилораздражение Гермионы на тот уровень, где обычно тоненькая ниточка рвётся. Ичеловек теряет терпение.

Видимо, поэтому её ноги резко топнули по каменномуполу. Намеренно. Она услышала его сдавленный выдох. Он остановился.

— Что не так? — выпалила Гермиона прежде, чем онуспел обернуться.

— Грейнджер. Не выводи меня.

— Ответь мне! — она обошла его и остановилась. — Язнаю тебя, Малфой. Знаю почти всю жизнь. Чтопроисходит?

Он смотрел на Гермиону, сжимая губы.

— Отвали, ясно?

Да нет же, чёрт возьми! Это не ответ! Возможно, чтовся проблема заключалась в том, что Малфой вёл себя странно. Чем и привлёк ксебе её внимание. И если есть шанс это прекратить, то упускать его глупо.

— Ты не такой, как обычно, и если это одна из твоихдурацких попыток вывести меня или Гарри с Роном, то...

— Тупая идиотка.

Обогнув Гермиону, он возобновил шаг, однако преждечем она успела остановить себя — схватила его за локоть.

— Малфой!

Он замер. И она тоже.

Повернул голову так резко, что платиновые волосыупали на лоб и глаза.

— Убери. Нахер. Руки, — прошипел, вырываясь из еёпальцев.

Сердце на секунду остановилось. Мягкая ткань свитерасловно продолжала касаться кожи Гермионы, пока та смотрела на ладонь так, будтоприкоснулась к раскаленной головешке и не обожглась. Подняла на него глаза.

— Отец, да?

Что-то очень недоброе вспыхнуло в лице Малфоя насекунду раньше, чем этот рёв:

— Не лезь в мою жизнь, чёртова сука!

Эхо понеслось по каменному коридору.

Она отшатнулась, как если бы её наотмашь ударили полицу. Но он не ударил.

Он брезговал.

Злость вперемешку с раздражением, сочувствием, этимчёртовым сочувствием, заставили её глаза загореться. Сочувствие — это не то,что она должна испытывать к нему. Никогда она не будет сочувствовать ДракоМалфою. Он никогда не будет этого достоин.

— Да ты посмотри на себя! Ты жалок! — выпалила она,делая непроизвольный шаг вперёд. — Что ты есть? Что? Кроме твоих вечныхподколов, этих... идиотских шуточек. Раздутого самомнения. Мнимой власти,которую купил твой отец. Что. Ты. Есть?!

Он зарычал, обнажая зубы.

— Ты нихера не знаешь, Грейнджер. Не смей открыватьсвой поганый рот. Мы с ним совершенно разные. Совершенно. Ты незнаешь меня, не знала моего отца! Не смей даже в мыслях произносить что-то вего адрес. Я не позволю тебе.

— Что ты сделаешь? Ты не прикоснёшься ко мне больше.После того, как схватил за шею. Но у тебя даже пальцы не сжимались, Мерлин,Малфой! Это так нелепо!

Драко выдохнул, одёргивая свитер.

— Я до сих пор хочу, чтобы ты сдохла. Каждую секундухочу, — прошипел он, уничтожая её взглядом, — чтобы ты и тебе подобные незагрязняли этот сраный мир. Чтобы грязнокровок не было в чёртовом Министерствеи в этой школе. Вы повсюду. Развелись как тараканы. Разбежались по свету. Но накаждого таракана... на каждого, Грейнджер,есть подошва, котораяраздавит его.

— Но эта подошва — не ты, не так ли? — она вздёрнулаподбородок, ощущая, как трясутся собственные поджилки. — Ты ничего не можешьсделать своими руками. Даже этих идиотов, Крэбба и Гойла, ты используешь какпешек. Почему так? Ты подражаешь отцу, который ничего и никогда не делал сам?

— Я сказал...— он вновь чуть не сорвалсяна ор, однако сцепил зубы, проглотив рычание. Коридоры слишком далеко разносилиголоса. — Я сказал тебе. Чтобы ты не смела. Говорить о нём.

Какое право этот ублюдок имеет затыкать ей рот?

Она уже хотела выразить всё своё возмущение вслух,однако...

Вдруг поняла, что ощущает — от этого ублюдкапахнетшоколадом. И этот запах схватил её за шкирку, отшвырнув во вчерашний день. Вугол гостиной. К его расширенным зрачкам и тяжёлому дыханию.

« ...тогда почему ты трясёшься?..»

Лёгкие скрутило.

Как он оказался так близко? Что за чёртоваспособность вдруг загораживать собой всё вокруг — и даже её саму.

Он нависал над Гермионой, с подрагивающими от бешенствагубами и взглядом, способным, кажется, убить её. Сейчас. Прямо сейчас убить, вэтом коридоре. Но ей не было страшно.

Это был очередной вызов. Громкий и яростный.

— Правда глаза колет? — шепнула она, сдерживаяжелание приподняться на носочки, чтобы сказать это, глядя ему в лицо, а неснизу вверх. Но тогда бы она наверняка задела носом его подбородок. — Ты ужевзрослый мальчик, Малфой. Пора принимать её. Самую горькую, знаешь?

Он сделал шаг, загоняя Гермиону в каменный угол.

Она отступила. Видела, как раздуваются его тонкиеноздри и как сжимаются челюсти.

На кой чёрт она доводит его? Чего она добивается?Малфой в бешенстве — она видела это. А он продолжал надвигаться на неё, от чегопо всему телу зашевелились эти маленькие волоски.

— В чём твоя правда, грязнокровка? — выплюнул Малфой.— В том, что этот идеальный мир примет всех, даже таких ущербных, как ты и твоясемья? По этой установке живут только идиоты. Или уроды.

— Замолчи, ты не имеешь права так говорить.

— Да что ты?

Он сделал ещё один шаг. Она немного сдвинулась вбок,но его рука, врезавшаяся в стену около головы Гермионы, тут же отрезала ей путик отступлению.

— Или твоя правда в том, что грязная кровьрасполагает к жалости? — он усмехнулся. Гадко. Как умел только он. — Мне нежаль тебя. Мне отвратительно. Когда ты проходишь мимо. Когда пялишься на меня вБольшом зале. — Её сердце застыло, а дыхание оборвалось. — Когда сидишь рядом вклассе. Когда я пытаюсь уснуть в своей спальне и осознаю, что ты лежишь застеной. За ёбаной стеной, я ненавижу это ощущение. Думаешь, этимысли о твоей ущербности вызовут жалость? Вот уж вряд ли.

Гермиона задохнулась, глядя на него. Задохнуласьслезами, которые, она поклялась себе, он не увидит. Однако в глазах пекло, иона хотела отвернуться, потому что всё это было гадко-противоестественным.Малфой был лишним рядом с ней. Он и его слова.

Грязная. Грязь.

— Моя семья любит меня, — голос у неё надсаднохрипел. Это выдавало её с головой, и, кажется, Малфой понял. Потому что у негозажглись глаза. — И не имеет значения, какая у них кровь.

— И это я ребёнок, Грейнджер? Твои аргументы — простобессвязное мямленье.

— Нет!

— Моя семья любит меня, — перекривлял он, и скрипнулзубами, встретив на себе недоумённый взгляд. — Такой бред. Несусветный бред,Грейнджер. Ты сама не понимаешь.

Она не понимала другого — зачем ему подходить такблизко? Это так сильно коробило. Мешало нормально дышать и соображать, оставляятолько ощущение его запаха и собственной разбуженной злости.

— Не моя вина, Малфой, что ты не можешь похвастатьтем же.

Его сердце оборвалось.

— Что ты сказала?

— Тебя же просто некому любить. Это лишний раздоказывает то, как ты ведёшь себя. — Он смотрел на неё. Будто не верил, будтодо него доходило очень медленно. — Это же не ты.

— Что за хреновы попытки вскрыть мою голову? —прошипели его губы, взгляд оставался холодным и напряжённым.

— Это не попытки. И ты не виноват в том, — онасглотнула, — что отец никогда не...

Прежде, чем она успела закончить фразу, он саданулладонью по стене. Грейнджер моргнула, но продолжала сверлить его взглядом.Глаза пекло, но отвернуться сейчас она не могла.

— Не смей говорить ничего подобного своим грязнымртом!

— Вот откуда эта злость, да? — прошептала, скользявзглядом, мутным от тяжёлых слёз, по бледному лицу так хорошо выделяющемуся втемноте. — Ты просто завидуешь.

Его взгляд дрожал. Он весь дрожал.

— Грейнджер, — угрожающе прошипел он. — Это не так,поняла?

К тихой настойчивости добавился маленький и колкийстрах.

— Скажи, что не мечтал бы променять свою... кровьнаотца и мать, которые любили бы тебя и...

— Я сказал — заткнись!!!

Пусть эта тупая шлюха заткнётся. Просто потому, чтоона не понимает, что несёт. А она только жмёт губы и снова сглатывает, от чеготонкая шея напрягается.

— Я бы хотел, чтобы ты сдохла, — снова произнёс он. —Ты и твоя кровь. Исчезли.

Молчи, Гермиона. Лучше молчи сейчас.

И она молчала, чувствуя, как жалость и злость к этомучеловеку, застывшему так рядом с ней, накрывает с головой. У него не былосемьи. Не сейчас, когда отца казнили, а мать почти сошла с ума. У него не былосемьи никогда, и из самого Драко изо всех сил пытались сделать то же самое.

То же напыщенное ничего.

И сделали.

— Но ты не можешь ничего, — она поднялаглаза, моля Мерлина, чтобы в них не блеснули слезы. Голос почти не дрожал. —Твоих пешек здесь нет

— Ты не знаешь, что я могу, Грейнджер. Ине советую испытывать судьбу, — он резко оттолкнулся от стены, встретившись сГермионой глазами. Сделал шаг назад, глядя на неё так, будто она действительнобыла насекомым. Огромным, жирным жуком посреди накрытого стола. — Одна семьягрязнокровок уже пропала. Я уверен, и тебе ждать осталось недолго.

Сердце ударило в груди очень сильно, а он отвернулся.Просто отвернулся, поворачиваясь к ней спиной, собираясь продолжитьпатрулирование. Оставить Гермиону у стены, с вылетающим сердцем и горящимивнутренностями. И предательскими слезами, набегающими-таки на глаза.

Это было слишком.

— Ты ничем не лучше своего отца, Малфой! — отчаянныйвыкрик ударился о его спину.Гермиона застыла, когда поняла, что за словасорвались с губ, однако возвращать их было поздно. Обида хлыстом стегала её порёбрам.

Светлая кожа, кажется, приобрела ещё более пепельныйоттенок, когда он развернулся и сделал его: шаг к ней.

Остановись. Пожалуйста, остановись.

— Я лучше его, — прорычал он сквозь зубы, застывая внескольких сантиметрах от её лица, и от этого её снова накрыло.

Дождливое утро, шоколад. И если он не отодвинется,всё полетит к чертям.

Она почувствовала, что услышала то, что не полагалосьуслышать её ушам. Что-то, что выдралось из самой глубины холодной души ДракоМалфоя. Что-то, во что он сам хотел верить.

— Чем? — произнесли её губы. Выдохом.

Она могла поклясться, что на этот раз добиласьсвоего. Вывела его окончательно. Сейчас он размахнётся и ударит её. Однакопроисходило что-то совершенно другое.

— Я жив.

Она во все глаза смотрела Малфою в лицо, впитываяэмоции, что ожили в нём на какой-то миг.

Отчаяние. Надежда. Страх.

Чёрт возьми, это действительно был панический страх.И он был так чертовски близко к краю. Захотелось отдёрнуть Малфоя назад, чтобыон не упал в эту яму. И не задаваться вопросом — на кой чёрт это ей.

— Я жив, — снова выдохнул он ей в лицо, внезапносжимая холодными пальцами её плечи.

Встряхивая так, будто она не понимала очевидного.Встряхивая вновь и вновь, и её голова запрокинулась, коснулась стены.

— Я, блять, жив!

От его задушенного крика стало вдруг тяжело дышать.

Его безумие накрыло её с головой. Его запах. Егоруки. Его близость. Он прекратил трясти её, почти касаясь носом её носа. Онпродолжал убивать её взглядом.

Боль от сжатых на плечах пальцев была практическиничем по сравнению с тем, что Гермиона видела в серых глазах, что заглядывали внеё. Непозволительно-глубоко. Просверливали в ней две сочные раны.

— Какого хераты смотришь на меня воттак? — голос Малфоя был тихим и низким, слегка задушенным, будто онпроизнёс эту фразу мысленно. — Когда ты научишься затыкаться вовремя, твоюмать?

Она приоткрыла рот, боясь сказать хоть слово. Боясьспугнуть его руки, которые прожигали её сквозь ткань рубашки, внезапнопоказавшиеся ей такими сильными. Совсем не аристократичными. Сильными, держащими.И ещё... он горячий.

Это открытие поразило её.

Действительно горячий, разогретый собственнойзлостью.

— Я... — она смотрела на его рот.

— Ты сдохнешь, Грейнджер. А я посмотрю на это, —тихо. Почти не разжимая губ. Слова бились о стенки её мозга и разлетались.Теряли свой смрадный смысл. Был лишь его запретный запах.

Было лишь его запретное тепло, сжимающие пальцы. Былон, и не было его слов. Они будто оседали на нём самом. Прокладывали глубокиеморщины от крыльев тонкого носа до углов губ. Почти против воли Гермионапопыталась поднять руку, чтобы стереть их, однако он лишь крепче сжал её, чутьвыше локтя, не позволяя коснуться себя.

А она никак не могла стряхнуть с себя облако этогооцепенения.

— Ты слышишь меня? — беззвучно. — Ты сдохнешь...

Сантиметр, застывший между ними. Господи. Этоже Малфой.

И от этого осознания по спине промчал неровный строймурашек. И прежде, чем Гермиона осознала, что делает, они приподняла голову,приближаясь к его губам. Заставив его замереть. Это была не она. Его запахделал это с ней.

Малфой снова тряхнул её за плечи, легонько. Словнодогадался, что она собирается сделать.

— Не смей, — ещё тише, чем предыдущее. А взглядпотерян, как и её собственный. Почти испуган.

— Ладно.

Чувство режущего дежавю исчезло. Все мысли в головесжались в одну твёрдую точку, когда Гермиона снова слегка приподнялась.

Когда она едва тронула губы Малфоя своими. Когда — иэто было самое страшное — он не пошевелился. Только окаменел ещё сильнее. А егогубы, кажется, в одно мгновение стали ледяными и обжигающими одновременно.

Мерлин, Гермиона... Это конец, наверное. Потому чтоот ощущения тёплого дыхания на своей щеке и чужого неподвижного рта на своёмсобственном у неё едва не подогнулись ноги. Тихий млеющий выдох, граничащий состоном, вырвался из груди, она просто не успела его сдержать.

Хватило одной секунды. Одного удара сердца, чтобыруки его тут же сжались ещё сильнее, будто он собирался оттолкнуть её. Конечно,он оттолкнёт её. Он даже не закрыл глаз. Смотрел на неё в немом недоумении и недвигался.

А она смотрела на него, чувствуя, как ледяной взглядсчитывает из её глаз эти умоляющие непроизнесённые интонации — не отталкивай,не сейчас, пожалуйста— и не двигался. Словно... позволяя?

Гермиона пообещала себе умереть после этого. Сразуже. И, опуская ресницы, медленно приоткрыла рот и осторожно потерлась им о егоплотно сжатые губы. Не соображая, слыша лишь, как грохочет в ушах собственноесердце.

Это ничего не значило. Ничего.

Это было прекрасно.

Легкое и самое горячее прикосновение в её жизни,которое послало ток по всему телу, переворачивая внутренности. Она целовалась ипрежде, конечно. Виктор дважды целовал её, глубоко и мокро. Тогда она думалатолько о том, насколько долго он собирается терзать её рот и в какой разрез этоидёт с поддержанием гигиены и уровня кислотного баланса во рту.

А сейчас... Мысли не было ни одной.

Она замерла, когда он осторожно выдохнул. Когда вдругего рот приоткрылся, и горячий язык Малфоя скользнул по её нижней губе — вголове будто разорвалось целое море петард.

К собственному ужасу из груди снова вырвался этотстон.И внезапно Гермиона так сильно ощутила, что он касается её только губами ируками. Непроизвольно прогнулась в спине, словно пытаясь почувствовать егогрудную клетку. Его живот. Она так хотела ощутить ближе. Поцеловать так, какона видела, целовала Малфоя Пэнси. Глубоко, зарывшись пальцами в его мягкиеволосы, прикосновение которых она ощущала на своём лбу.

Жёсткие руки спустились по её плечам и замерли чутьвыше локтя, сжимаясь сильнее, не позволяя придвинуться.

Это длилось всего одну секунду. А затем оностановился. Отстраняя лицо и вперив в неё свой серый дикий взгляд. Гермионаоткрыла глаза, всматриваясь в него. Чувствуя, ощущая всем своим существомгрань, на которой он балансировал. Он сейчас оттолкнёт её.

Сейчас.

И это будет правильно.

Вот оно. Сопротивление. Сжимающиеся челюсти.

— Сука, — прорычал он в её губы. Громкий хриплыйголос. Она ощутила, как в рот толкнулся его выдох. — Твои дружки даже ненаучили тебя целоваться.

Он оттолкнул её, отпуская плечи, отчего она удариласьспиной о стену, глядя на него своими огромными глазами.

Что он?..

— В постели ты такая же? Скучная и деревянная, — оноскалился, делая шаг назад.

Гермиона не двигалась, ощущая, как наливаются огнёмгубы. Нижняя всё ещё влажная от невесомого касания его языка.

Малфой смотрел, будто она упала в его глазах ещёниже. Ниже, чем то дно, на котором она уже валялась на данный момент. Поднёсруку и вытер рот рукавом, брезгливо морщась.

Отвернулся и сплюнул.

— Я не знаю, кто из них тебя трахает, Уизли илиПоттер, — произнес он, делая шаг в темноту коридора, — но я даже сочувствуюэтому неудачнику. Я бы на их месте... выбрал кого-то попривлекательнее. В комсексуальности хоть немного больше, чем у полки для книг.

Она приоткрыла рот, глядя, как он уходит. Ощущая еговкус.

Впервые в жизни не находя слов. Ни одного словечка,чтобы бросить ему вдогонку.

А он летел по коридору, считая удары своего сердца.

Поворот. Поворот. Ещё поворот. Грёбаный бесконечныйХогвартс. Только на тридцать четвёртом ударе он позволил себе остановиться,сжимая кулаки. Она не шла за ним. Наверное, так и стояла у стены.

Вкус её губ заставил закрыть глаза. Он поднёс руку корту, проводя по нему пальцами.

Он поцеловал её.

— Блять, — прохрипел и, не сдержавшись, ударилкулаком о каменную стену.

Это ощущение невесомого скольжения... Она потянуласьк нему. Она.

Напряжённый член натягивал брюки так, чточувствовалась боль. Чёрт. У него стоит от недопоцелуя. От вида её огромныхглаз. Её растрепанных волос.

Херова грязнокровка. Как она допустила это?

Как она могладопустить ЭТО?

— Блять... — он снова начал судорожно вытирать губырукой, зная, что на них всё ещё сохранился её вкус.

Вкус мяты и корицы. Наверное, она добавляла её в чай.

Он ненавидел корицу.

Он ненавидел её.

Ненавидел всем тем, что жило в его душе. Всем, чем онбыл. Всем своим существом.

И клял Салазара за то, что сердце грохочет в глотке,а губы ощущают её рот. И он снова принялся их яростно тереть.

Никогда больше.

Никогда. Больше.

* * *

Когда он бровью не повёл, столкнувшись с ней вкоридоре, Гермиона не поверила сама себе.

Всё случилось как-то спонтанно. Она мчалась натрансфигурацию, а Малфой выходил из-за угла. Это была крайне нежелательнаявстреча. И крайне... внезапная. Она просто уткнулась носом в егозелёно-серебряный галстук. И не успела глаз открыть, когда поняла, что это он.По запаху, слегка перебитому мягким одеколоном.

Она что-то пискнула, а Драко просто отпихнул её всторону одним резким движением и прошёл мимо. Гермиона пришла в себя ивзглянула ему вслед, когда он уже был на добрых метров двадцать от неё. Это ещёчто? Он ни слова не сказал? Не обозвал её растяпой, неуклюжей, грязнокровкой...

Он просто отодвинул её в сторону.

Это не то приветствие, которого она ожидала послепроизошедшего вчера. Она предвидела злость, раздражение... хотя бы что-то. Онадумала, что они пересекутся в гостиной с самого утра и перегрызут друг другуглотки. Она думала, что он хотя бы что-то... как-то... А его в гостиной небыло. И это страшно испортило Гермионе настроение, потому что...

В голове метались заранее заготовленные фразы. Ихбыло много, так много!

Она хотела ткнуть пальцем в его наглое лицо исказать, совершенно спокойно, с достоинством: «Ты гадкий, отвратительный,мерзкий козёл! Вчерашний поцелуй — это худшее, что я ощущала за всю свою жизнь!Лучше бы я проглотила чёртову змею, чем ощутила твоё тело рядом с собой». Воттак.

И никак иначе.

Спокойно и с достоинством.

Несмотря на то, что внутри эти слова гремели воплями,разрывая барабанные перепонки.

А он. Молча. Отодвинул её в сторону.

«Кто из них тебя трахает...»

«Скучная и деревянная...»

«Полка для книг...»

Кулаки сжались сами собой.

— Да пошёл ты к чёрту, ублюдок! — крикнула она ивздрогнула оттого, каким громким было эхо, доносящее эти слова до его ушей.

С тихим ужасом она наблюдала, как он останавливается.Оборачивается. Не видит его глаз, но угадывает это вечное безразличноевыражение лица.

— Великое дело, грязнокровая сука. Бросать слова вспину. — Ироничный голос звучал очень тихо, но она слышала каждое слово. Знала,что занятие по трансфигурации уже началось. Но ноги будто приросли к полу. Вголове зазвенел тревожный колокольчик.

— Я могу говорить тебе это в лицо вечно! Поверь, мнеесть, что сказать! — её голос был странно высоким. И, кажется, его этозабавило.

Он не верил? Да пожалуйста!

Да, чёрт возьми, пожалуйста!

Она сорвалась с места и уверенным шагом направилась кнему, а стук собственных туфель отдавался в голове ритмичным маршем:

«Ты, гадкий, отвратительный, мерзкий козёл! Гадкий,отвратительный, мерзкий козёл!»

Чем ближе она становилась, тем кривее ухмылкарастягивала его губы. Он действительно не верил! Она сжала зубы, чувствуя, каквнутри все подбирается от злости.

«Гадкий, отвратительный, мерзкий козёл! Гадкий,отвратительный!.. Гадкий!»

Он был уже достаточно близко, и шаги её стали мельчеи тише.

«Гадкий...».

Она остановилась и уставилась в его лицо.

— Гад, — выдавила из себя, замечая, как его бровиприподнимаются.

Снова. Он смеется над ней.

Серые глаза смотрели с пренебрежением, от которогохотелось рвать на себе волосы.

— Всё? — поинтересовался он, складывая руки на груди.

— Ты... гадкий и отвратительный. Мерзкий козёл. —Гермиона моргнула. Покусала губу. Все равно это было не так впечатляюще, какзвучало внутри. Она набрала в лёгкие побольше воздуха. — И, между прочим, я былучше проглотила... змею. Чем ещё раз поцеловала теб...

Она захлопнула рот, потому что его лицо внезапнооказалось в опасной близости. От былой насмешки не осталось и следа.

Губы Малфоя сжались.

— Ничего не было.

Гермиона едва сдержала истерический смешок, делая шагназад.

— Ну да, Малфой. Как же.

— Послушай сюда, дура-Грейнджер, — он быстрымдвижением облизал губы, и Гермиона приложила все свои моральные силы, чтобы непроследить это движение взглядом. Вспомнила его вкус и к собственному ужасуощутила тянущее чувство внизу живота. Мерлинова борода...

Она никогдабольше не позволит емупоцеловать себя. Никогда.

— То, что ты полезла ко мне вчера, ничего не значит.

— Я полезла?! — Гермиона вновь ощутила спасительнуюволну злости, задирая подбородок. — Ты прижал меня к стене!

— Захлопни свой грёбаный грязнокровный рот, — глухопрорычал он, резко поворачивая голову вправо и глядя на пробегающих за поворотдвух пуффендуйцев. Когда в коридоре снова повисла тишина, он опустил на неёпрезрительный взгляд. — Ещё не хватало, чтобы этот тошнотворный слушокпромчался по Хогвартсу. Клянусь, Грейнджер, если ты поделишься с кем-то этойнелепостью, я убью тебя.

— Да уж знаем, проходили, — ядовито ответила она,отворачиваясь.

Он схватил её за подбородок ледяными пальцами.Повернул голову к себе, и в её глазах тут же пролился страх, расширяя зрачки.

— Ты услышала меня?

— Отвали, Малфой, — она отвернулась, пытаясьвысвободиться, но он с силой дёрнул её обратно, и Гермионе показалось, что онауслышала хруст.

Он едва не вывихнул ей челюсть.

На глаза навернулись слёзы, которые она тут же злосморгнула, ощущая, как увлажнились ресницы, глядя прямо на него. Ощущая егодыхание на лице.

Она не понимала, что это было, но она была полначего-то неопределённого. Будто полна всего сразу — и совершенно пустаодновременно. Из-за него. Отнюдь не из-за того, что он говорил. Ощущение, будтостоило его телу коснуться её хотя бы кончиком пальца, внутри начинали вертетьсяшестерёнки, которые прежде не двигались.

Одна, вторая, третья... и вот они уже гонят кровьтак, что, кажется, сосуды сейчас загорятся.

И плевать, что он действительно может прикончить её.

Как это вообщевозможно?

Она будто неслась по течению, отчаянно пытаясьостановиться, но ноги лишь упирались в бурлящую воду, что заносила её всеглубже. Все дальше.

— Я клянусь, — прошипел он, наклоняясь, — я клянусь,что ты пожалеешь. Если об этом. Не забудешь.

Сердце било в рёбра.

Услышь, что он говорит. Услышь, идиотка.

— Чёртов трус, — шепнула она сквозь зубы, ощущая, чтопальцы Малфоя сжимаются сильнее. Боль. Снова навернулись слёзы. Снова яростноеморгание. Он наблюдал за её глазами с мрачной гордостью.

— Я могу сломать тебе челюсть, — произнес он, — своимируками, грязнокровка.

— Нашёл чем гордиться.

— Я надеюсь, ты поняла, что я хотел донести до тебя.

— Ничего ты не хотел донести. Очередные пустые...

— Иди ты, — она почти всхлипнула, когда жёсткиепальцы выпустили её подбородок, а сам Малфой быстро пошёл по коридору, будто ине было вовсе их стычки.

На секунду обернулся через плечо и бросил:

— Я мучился от кошмаров всю ночь, Грейнджер. Так чтоне смей больше подходить ко мне.

И пошел дальше.

Она стояла, дыша приоткрытым ртом, глядя ему в спину.

Урод.

Заносчивый ублюдок.

Развернулась и помчалась в класс трансфигурации,осознавая, что совершенно опоздала. И не понимая, почему ей настолько всеравно, что ей сейчас скажет удивленная МакГонагалл. Все её мысли былинаправлены на чёртова Малфоя.

Уйди из моей головы.

Уйди.

УЙДИ.

* * *

Блейз, сидящий в кресле напротив камина и читающий«Ежедневный пророк», покосился на вошедшего Малфоя. Тот лишь кивнул, бросилсумку на стол, а сам с удовольствием упал на диван, проваливаясь взглядом вкаменный потолок Слизеринской гостиной. Однако уставшие глаза быстро закрылись,несмотря на то, что был разгар дня.

— У нас гости. Староста, сэр, как поживаете?

— Можешь не вставать, Забини. Но почести я приму.

Блейз фыркнул, протягивая руку к корзинке с яблокамии выбирая самый большой фрукт. Малфой повернул голову, глядя на него.

— Пойдёшь на трансфигурацию?

Забини покосился на часы.

— Да. Жду Даф. Думаю, не опоздаем. Ещё двадцать минутесть.

— М-м.

Забини снова стрельнул в друга взглядом.

— Пойдёшь с нами?

— Не знаю, — Драко с хрустом потянулся, заводя рукиза голову. Прикрывая глаза.

Было странно не проводить вечера вот так — здесь. Неощущать прохладу подземелий. Не спускаться сюда каждый день. Даже родной каменьначинал казаться холодным и чужим. К собственному разочарованию он понял, чтоуже привык к Башне старост. Собственно, ему было практически всё равно, гдежить. Главное, что условия были куда лучше, чем в тесной комнатке с однойванной на всех. Однако осознание того, что гостиная Слизерина стала для негоуже почти непривычной, неприятно давило под рёбрами. Будто он предал. Всех ихпредал.

Блейз перевернул страницу газеты, вгрызаясь в зелёноеяблоко.

— Тебе неинтересно, каково это?

— Это?

Он вопросительно приподнял брови, жуя и не отвлекаясьот «Пророка».

Малфой усмехнулся. После его назначения на постстаросты Блейз часто подкалывал его — поначалу. А затем просто игнорироваллюбые упоминания о старостате. У Дамблдора было две кандидатуры на постстаросты мальчиков, но выбран был Драко. И он догадывался, почему.

Идиотская попытка вытащить его за уши из дерьма,свалившегося на голову. А ведь, наверное, этот пост по праву принадлежитЗабини. Но в тёмных глазах не было и толики зависти. Только — ставшаяхронической — обеспокоенность. После всего, что было.

И Малфой был благодарен за то, что «повышение» неповлияло на их дружбу.

На секунду подумал о том, как бы с Грейнджер ужилсяБлейз. Почему-то ему казалось, что они бы поладили. Несмотря на заносчивыйхарактер Забини и доставучесть грязнокровки. Да, они бы определённо поладили.

Эта мысль не понравилась Малфою.

С ней нельзя ладить. Её нужно воспитывать. Онаслишком много о себе возомнила. Чёртова заучка. Упрямая, гордая, повсюду сосвоим ядовитым языком.

Стала слишком много появляться перед носом.

Он стал слишком часто замечатьеё. Еёидиотские лохматые волосы. Её блядские невыразительные губы, которые имели вкусмяты и корицы.

Грёбаной корицы.

Он сжал челюсти и на секунду прикрыл глаза. ГолосЗабини напомнил ему о существовании собеседника.

— Каково это — что?

Ах, да. О чём это он.

— Иметь собственную спальню. Собственную гостиную.

— А-а, — протянул Забини, бросая на Малфоя быстрыйвзгляд, — а я думал, каково это — жить с Грейнджер. Уже оприходовал её?

Её стон. Движение всем телом — к нему. Но онкрепко держал, чувствуя непреодолимое желание потереться о неё пульсирующимпахом.

Лицо Драко моментально потеряло своё беззаботноевыражение. Он приподнялся на локте.

— Какого фига ты несёшь?

Забини снова надгрыз яблоко. Неторопливо пережевал.

— Да ладно тебе, Драко. Дружеская шутка.

— Это до офигения херовая шутка. — Малфой поймал насебе удивлённый взгляд и быстро добавил: — Меня чуть не стошнило.

Он хмурился, ложась обратно на диван.

Тишина в гостиной начинала напрягать.

— Что здесь нового проис...

— Ох. Нет, Малфой... Не может быть.

Забини смотрел на него со смесью ужаса, удивления инасмешки. Драко уставился на него с холодным безразличием.

— Что«нет, Малфой»?

— Ты действительно трахаешь её?

— Ты что, кретин? — Малфой хохотнул, проводя рукамипо лицу и вновь уставившись в потолок. — За кого ты меня принимаешь? Если ябуду спать со всем, что попадется мне под руку, это буду не я.

— Но ты ведь и так спишь со всем, что... — Блейззамолчал, встретив ледяной взгляд, и снова уставился в газету.

— Я выбираю лучших. И не подбираю то, чтоваляется на полу, никому не нужное.

— Не кипятись, Драко. Я действительно пошутил. Новыражение лица у тебя было такое, будто...

— Просто... заткнись, ладно? Она в печёнках у менясидит. Я спустился сюда, чтобы отдохнуть. А не выслушивать бред. — Злостьзаставила его сжать кулаки. — Она бесит меня, — прорычал Малфой. — Грёбанаягрязнокровная дура.

В гостиной снова повисла тишина. Блейз кашлянул. Доеляблоко. Отложил газету и сел ровно, опираясь локтями о колени.

— Ты не узнавал... как Нарцисса?

— Нет, — глухо отрезал Малфой.

— Тебе неинтересно?

— В Малфой-Мэноре безопасно, тем более, весь этотбред в газетах... это грёбаная канитель, никто этому не поверит.

— Семья пропала, это напрягло Министерство.

— Они умудрились привязать к пропаже семьи покойника,блять, — Малфой резко сел, проводя руками по волосам. — Кто-то считает этонормальным?

— Здесь не написано, что это сделал твой отец. Здесьговорится о приспешниках.

— Какого хера, Забини? Прекрати доставать меняподобными темами.

Блейз поджал губы.

Малфой тяжело вздохнул.

— Даже если это правда. Если какой-то псих решилпродолжить то, что начал отец... моя мать в безопасности. После того, как ейстерли память, она не представляла бы никакой ценности даже для Волан-де-Морта.Всё, что она знала... — Драко покачал головой. Ему не хотелось поднимать этутему. Даже в собственных мыслях он обходился без имен родителей.

Он просто не знал, како них думать.

Как думать об отце, которого уже не стало?

Уважать ли его за то, что он сделал для Драко? Или,скорее, для себя самого, конечно. Однако на Драко это оказало немалое влияние.Бояться ли его как и при жизни?

Нет. Малфою до чёртиков надоело бояться. Всёизменилось. ОНизменился. Он сам должен принимать решения.

Больше некому.

Люциус мёртв. А Нарцисса...

Драко вспомнил пустые глаза матери после Обливэйта.Неуверенную улыбку, подаренную сыну и легкий наклон головы в сторонуволшебника, присланного Министерством, чтобы отнять у неё память.

— Кто этот молодой человек, мистер Томпсон?

— Это ваш сын, Нарцисса, — чиновник явносмущён и не осмеливается поднять взгляд на застывшего Драко, который в этотмомент не чувствовал ничего. Даже ударов собственного сердца.

Просто смотрел на неё, пытаясь узнатьсобственную мать в родных чертах женщины. И не мог.

Это не она.

Будто сломанная. Будто... игрушка. Смешнаязамена.

Фальшь.

— Я рада знакомству. У меня очень красивыйсын, — улыбка, обращённая на Драко с губ матери, была чужая.

Такая адски чужая, что в глазах и носу вдругначало колоть.

А потом сердце так больно ударило в груди,что с тех пор ощущать боль стало для него невозможным. Будто что-то под ребрамисжалось и никогда больше не разожмётся. Он никогда больше ничего непочувствует...

...Он и не хотел.

Кроме хронического презрения, что текло вместо егокрови по венам. Кроме злости на весь мир, что колола иглами под кожей. Всекругом были виноваты в том, что он остался один. Совершенно один.

Как хорошо, что ему было всё равно.

— Ладно, прости, — Забини потянулся к корзинке сфруктами. — Яблоко будешь?

Малфой приподнял голову. Несколько секунд смотрел натоварища слегка отстранённо. Затем кивнул.

С хлопком поймал брошенный ему фрукт и усмехнулся,погружая в хрустящую кожуру зубы.

Всё равно.

* * *

Гермиона чувствовала, что книга, венчающая стопку веё руках, вот-вот соскользнет на пол.

Ну же, еще немножко. Уже почти пришла.

Она с пыхтением преодолела последнюю ступеньку, когдапоняла, что том по зельеварению всё же падает. Зажмурилась, ожидая, когданеустойчивая стопка развалится в ее руках, однако ничего не произошло.

Неуверенно приоткрыла один глаз и уставилась в тёплыекарие глаза с лучиками морщин в уголках.

— Привет, староста девочек Гермиона. — Белозубаяулыбка и плутоватое выражение лица. Волосы, собранные в короткий хвост назатылке с несколькими непокорными прядками, падающими на лоб. Он держал частькниг и злосчастный том по зельеварению.

— Курт! — Гермиона радостно рассмеялась. — Спасибо, —она перехватила книги поудобнее. — Что ты здесь делаешь?

— Иду от профессора Флитвика, — Миллер снял со стопкибольшую часть книг. — Давай, помогу.

— Спасибо, — девушка пыталась заставить себяпрекратить улыбаться. — Я думала, что сейчас упаду вместе с этой стопкой прямона ступеньки.

— Книги не слушаются тебя в последнее время,Гермиона, не находишь? — он тоже улыбался, заразительно поблескивая глазами. —Что же, я рад выступать в роли твоего Книжного Спасителя. Куда идти?

— Сюда, — Гермиона зашагала по коридору, ведущему кпортрету с Жёлтой дамой. Какое-то время они молчали, но это было вполнедружеское и допустимое молчание. С ним было приятно молчать, переглядываясьвремя от времени.

— У тебя проблемы с предметом заклинаний? — спросилаГермиона, называя пароль и впуская Курта внутрь. Он вошёл первым, с интересомосматриваясь.

— Да... — протянул он, останавливаясь и вертясьвокруг себя. — Ух ты, здесь неплохо.

— Я уже привыкла к этой гостиной за две с половинойнедели. — Она закрыла дверь, указывая свободной рукой на стол. — Поставь вонтуда, пожалуйста.

Сгрузив книги на крепкий стол, Миллер вновьзакрутился вокруг себя.

— Это похоже на нашу общую гостиную, только меньше.

— Да, — Гермиона обхватила себя руками, тожеосматриваясь, почувствовав вдруг себя неуверенно. — Это ведь... тожемини-гостиная. Маленькая.

Она поджала губы, морщась.

Что ты несешь?

— Присаживайся, — спохватилась она, заметив, что Куртзакончил осмотр и смотрит теперь на неё.

— Уютно, — похвалил он. Обошёл диван и сел, беря однуподушку и откладывая её в сторону.

Гермиона присела в кресло, складывая руки на коленях,отчаянно пытаясь придумать тему для разговора.

— Так... что у тебя с профессором Флитвиком?

Миллер слегка нахмурился. Затем подозрительнофыркнул, прикрывая рот, будто пытаясь скрыть смешок.

— У нас... не заходит дальше отношенийучитель-ученик, слава Мерлину, — произнес он подрагивающим голосом. Гермионакакое-то время смотрела на Курта удивлённо, а затем запрокинула голову ирасхохоталась.

Пока он любовался открытой улыбкой, она пыталасьуспокоиться и в конце концов, промокнув уголки глаз кончиками пальцев,произнесла:

— Прости, я такая идиотка.

— Ты очень милая, когда смущаешься, — быстро сказалон. — А я просто пошутил. Больше не буду. — Он немного наклонился в её сторонуи заговорщически прошептал: — У меня некоторые проблемы с последней темой, чтомы проходим.

— А что вы изучаете? — Гермиона тут же посерьёзнела,сцепляя руки перед собой.

— Водную группу заклинаний. У меня... не оченьскладывается с произношением.

— О! В этом нет ничего сложного! — глаза Гермионызагорелись. — Водная магия требует особой сосредоточенности, потому какжидкость это не плотная материя и...

— Послушай, — он приподнял руку, и она застыла,прерванная на полуслове.

Черт. Ну вот сейчас он встанет, скажет, что ему этонеинтересно. Что ты заучка. Нужно поскорее извиниться.

— Прости, я не хотела...

— Я бы хотел попросить тебя помочь мне с этим.

Они произнесли это почти одновременно и замерли.

— За что ты извиняешься?

— Помочь тебе с этим?

Снова одновременно. И снова рассмеялись.

— Говори первый.

— Нет уж, давай ты. За что ты извинилась?

— Когда дело касается учёбы... — Гермионанеопределённо взмахнула руками, — я могу немного увлечься, и это... не всегдаинтересно слушать.

Курт покачал головой, отчего в его темных волосахзапрыгали огненные лучики от камина. Вспомнились светлые волосы, которые всвете огня становились золотыми, и она мысленно себя отругала.

— Мне нравятся девушки, на которых можно положиться.

— О... И ты думаешь, что я — такая девушка?

— Ты умница. Я буду очень благодарен, если ты немногопоможешь мне.

Гермиона радостно кивнула.

— Мы могли бы встретиться в библиотеке, например, —предложила она воодушевлённо. — Когда тебе удобно? Допустим... завтра в четыре?

— Прекрасно. У меня занятия заканчиваются в половине четвёртого.— Миллер хлопнул в ладони, потирая руки. — Спасибо тебе.

— Завтра и поблагодаришь.

— Что же... я пойду?

Когда она снова кивнула, он встал, ещё разосматриваясь и делая несколько шагов к двери.

— Вам повезло.

— В самом деле? — Гермиона прошла перед ним.

— Поговаривают, что у вас здесь отдельная ванная, —тихо сказал он так, будто это было страшным секретом. Девушка рассмеялась,кивая.

— Да. И иметь собственную спальню не так уж плохо.Хоть и...

Дверь распахнулась прежде, чем Гермиона успела к нейприкоснуться.

Ох, чёрт.

Она сжала губы, тут же ощущая, как улыбка сползает слица. На пороге стоял Малфой.

Высокий, загораживающий дверной проём своими широкимиплечами, засунувший руки в карманы брюк. Как всегда — великолепный.

На секунду захватило дух, но она заставила себянахмуриться.

Платиновые волосы падают на лоб, лицо чуть опущено.Глаза наполняются гневом. Холодный взгляд исподлобья скользнул по Курту. Затемостановился на Гермионе. От него захотелось отмахнуться. Гадкого,иронично-вопросительного. И челюсти, сжатые почти до хруста.

— Привет, — видимо, Курт не заметил океана неприязни,который только что обрушился им с Гермионой на головы, потому что с улыбкойпротянул Малфою руку для пожатия.

— В такое время гостям здесь находиться нежелательно.— Голос глухой, он будто цедил свои слова, обращённые к ней. КМиллеру он даже не повернулся.

Курт вопросительно взглянул на Гермиону. Та легковзяла его под руку, подталкивая к выходу и вынуждая Малфоя немного посторониться.

— Увидимся завтра, — она заставила себя улыбнуться,однако улыбка показалась уже не такой искренней, как была до этого.

Миллер кивнул и поднял глаза, глядя на Драко поверхеё головы. Пока дверь не закрылась, Курт и Малфой упрямо сверлили друг другаглазами.

Тихий щелчок — и Жёлтая дама со скрипом задвинулась.

Гермиона позволила себе на секунду прислониться кдвери лбом, а затем выпрямила плечи и обернулась к слизеринцу, который стоял,глядя на неё и по-прежнему кривя губы. Будто молча требуя объяснений.

— Ты не мог бы быть хоть немного радушнее с гостями?— произнесла она, всплёскивая руками в бессильном раздражении.

— Какого хера он здесь делал?

От его тона ей стало не по себе.

— Он помог мне принести книги.

— Какие ещё книги?

— Те, что на столе.

Он даже не взглянул в ту сторону. Вместо этого взглядприковался к диванной подушке, которая лежала с другой стороны. Не там, гдеобычно.

— Трахались на диване? — бросил он небрежно,покачиваясь с пятки на носок, вцепившись взглядом в её глаза. — Он не загналсебе заноз в причинное место, мисс долбанная Деревяшка? — с издёвкой добавил, судовольствием наблюдая за тем, как наливаются кровью её щеки.

— Ты прекратишь эти шуточки, или мне придётся...

— Я не шучу.

— Малфой. Не будь придурком.

Она обошла его и решительно направилась к столу. Нужноготовиться к зачету по травологии. И разложить принесенные Куртом книги.

Он следил за ней с порога, не отрываясь.

— Беги, беги. Всё как обычно, грязнокровка.

— Я не бегу.

— Ты не можешь находиться со мной в одной комнате.

Она услышала самодовольную ухмылку в глухом голосе,перекладывая книги со стола на книжную полку.

— Мне всё равно, здесь ты или тебя вообще нет. ВХогвартсе, в Англии, на этом свете... — Гермиона пожала плечами. — Я бегу не оттебя. Мне нужно заниматься.

— Конечно.

— Я могу заниматься здесь.

— Ну уж нет.

— Почему? — Гермиона повернулась к нему, складываяруки на груди. — Может, это ты не можешь находиться со мной в одной комнате? Ая «бегу, как обычно».

— Ты права, — вдруг сказал он, — у меня головараскалывается, когда ты рядом.

— Причём. Здесь. Я?

— То, как ты выглядишь. Мои глаза этого невыдерживают.

Она вздохнула так, будто другого ответа и не ожидала.Вновь отвернулась, перекидывая копну волос набок, чтобы не мешали, а он смотрелна её напряжённые плечи и позвонки, выступающие на шее, когда грязнокровканаклоняла голову. Хрупкие косточки притягивали. Хотелось коснуться их кончикамипальцев, ощущая их мягкие, тёплые волны под кожей.

Сознание тут же подкинуло ощущение тонких рук,которые он вчера стискивал, удерживая на месте. А затем — мягкого подбородкапод кончиками пальцев. Это чертовски не нужно ему в голове.

Драко отвёл глаза, сжимая зубы. Пусть простопроваливает в свою нору. Он не хотел уподобляться ей, наблюдая, пока она невидит.

Это гадко.

— Поторапливайся, чёрт возьми.

— Что такое? — невинно поинтересовалась она,наклоняясь над столом и ища что-то в ящике.

Мантия обрисовала линии бедер и округлой попки.Тонкую, едва заметно выступающую полоску хребта.

Провести по нему рукой, слегка нагибая инадавливая на шею...

Его челюсти почти заскрежетали.

— Ты жуть, как бесишь меня, грязнокровка.

Она обернулась через плечо, заметив его выражениелица и выпрямляясь. Тонкие брови приподнялись.

— Проблемы, Малфой?

Она. Она была проблемой.

Драко приблизился к Грейнджер и почувствовал, какнапрягается верхняя губа, а под кожей покалывает от раздражения.

— Пошла. Вон.

Горячий взгляд карих глаз буром вошёл в его ледяныезрачки, плавя сетчатку.

— Нет, — её голос дрогнул, и стоило ему наклонитьсяниже, дыхание замерло в груди грязнокровки.

— Я уничтожутебя.

Её выдох. Он ощутил его на языке. Тревожный звон вголове оповестил о том, что лучше бы ему убираться отсюда.

Мятный вкус с откликом корицы. Малфой перекатывал егона языке, пока она упрямо сверлила его глазами.

— Ты хочешь доказать мне что-то? — его голос былгустым и низким, он сам не узнавал его, лишь жадно вдыхая её запах, которыйвблизи окутывал его с головы до ног.

— Только лишь то, что это твоя слабость, а не моя.

Он засмеялся. Получился слишком резкий и ненастоящийзвук.

— У меня нетслабостей, херова ты дура.

Гермиона опустила длинные ресницы и коснуласьвзглядом его губ, будто соизмеряя расстояние между ними.

— Почему тогда ты в нескольких сантиметрах отменя? Снова.

Последнее слово она произнесла еле слышно.

Он мазнул взглядом по гриффиндорскому галстуку,затянутому вокруг её шеи, будто надеясь, что это приведет его в чувство, азатем снова поднял на неё глаза. Губы Грейнджер были слишком близко, чтобы недумать о них.

Красный и золотой цвета потерялись в какофониизапахов и ощущений.

— Малфой.

Он знал: она скажет что-то, что заставит его ощутитьярость. Снова ярость. Но сейчас, так близко от неё, он не ощущал. Лишьвнезапное, накатывающее желание проникнуть в грязныйрот. Двигать внём своим языком. Такой тугой, такой влажный. Такой отвечающий. Ему,а не какому-то грёбаному Курту Миллеру. Ему.

Она бы вцепилась пальцами в егоплечи илизарылась в волосы. Прижалась бы к нему, ощущая его адский стояк,который уже топорщил штаны. От мыслей. Всего лишь от мыслей о том, как онавыдохнет в его рот. И выгнется. А он позволит.

Я, блядь, свихнулся.

Яхочугрязнокровку.

— Ты сам сказал, чтобы я забыла о вчерашнем, —дрожащий голос. Она шумно, глубоко дышала. Драко хотел, чтобы ей нравился егозапах.

Он знал, что нравился.

Ее слова проникли в мозг. На секунду вернуласьзлость.

— Ты думаешь, я собираюсь целовать тебя? Чтобы япотом выхаркал все свои внутренности?

Она молча сжала зубы, но промолчала.

— Он хорош, да?

— Кто?

— Миллер.

— Что ты несёшь?

— Ответь мне, блядь. Хорош? Он засовывал свой язык втвой грязный рот? Или, может быть, еще куда-нибудь? — прорычал он ей в лицо.

Гермиона растерянно смотрела на него, не понимая,зачем он говорит эти гадкие вещи. Почему его это хоть как-то заботит и зачемона вообще пригласила Курта пройти в гостиную старост.

А когда смысл слов дошёл до неё, она прошептала:

— Ты, чёртов козёл, не смей говорить подобные вещиобо мне.

— Я забыл, сучка, что ты фригидна как...

Тонкие руки толкнули его в грудь, и он отнеожиданности сделал шаг назад, а она метнулась к лестнице. Дикий серых глазсловил её за секунду раньше, чем сомкнувшиеся на её тонком локте пальцы.

« Зачем ты остановил её?!» — заоралоподсознание.

И тот же вопрос кричали её горящие глаза, когда онаповернула к нему голову, отчаянно дыша приоткрытым ртом.

Я не знаю. Я не знаю.

— ...не знаю.

Это ничего не значило.

Совершенно. Он даже почти ничего не чувствовал.

Она снова сама подняла голову к нему, он могпоклясться. Конечно, сама. Он не мог первым потянуться к грязнокровке.

Просто...

Просто его губы с силой впечатались в неё. Со всейсилой того, как она завела его своим маленьким, влажным, тёплым ртом,скользящим в нескольких сантиметрах от его губ, и сводящим с ума, и выводящимиз себя — вчера, сегодня, постоянно. Неощутимым и оттого ненавистным, желанным,необходимым.

Он чувствовал, как в его губы толкнулся её тонкийпротест. Она постаралась отвернуть голову. Он удержал.

Он сильнее.

Грязнокровке было больно, он знал это, вжимая её губыв стиснутые зубы, надеясь, что эта боль отрезвит и его, и её. Не отрезвляла. Неотрезвляла, а только сильнее заводила. Её губы были горячими и такиминеправильно-вкусными.

Остановился, почти со стоном. Поднял голову, глядя нанеё. В глаза.

На реакцию. Последовавшую тут же за его взглядом.

— Нет, Малфой! — она вырвала руку из его пальцев, вужасе распахивая глаза, собираясь сделать шаг назад, но он резко привлёк еёобратно, сжимая плечи, ощущая, как отключаются мозги. — Отпусти, хватит! Мал...

Он снова поцеловал её. Коснулся губами движущихся,говоривших губ, прикрывая глаза и тихо выдыхая, ощущая вкус. Её вкус.

Ему это было нужно. Потому что — это было ещё вчера.Он думал, что показалось — но нет. Сейчас снова.

Демоны под кожей замолчали. Успокоились. А сердце вгруди — с такой силой, будто вот-вот разорвётся. Удары эти разносятся в тишинеголовы и комнаты. А он целует, лижет, пьёт до самого дна, всасывая поочерёдното нижнюю, то верхнюю губу Грейнджер.

И когда поцелуй из сплошной полосующей жестокости сталтаким всеобъемлющим? Стал чем-то, что перекрывало воздух. Не позволялоотпустить её плечи, которые то норовят прижаться ближе, то — отпрянуть.

Нет, Грейнджер. Ещё немного.

Дай-мне-почувствовать.

Драко не сразу понял, что следующее движение её небыло протестом, пока оно не повторилось. Неумело, осторожно. Как давно она несопротивлялась? Шевельнула губами в ответ, легко лаская его рот, отчего горячаяволна пронеслась по спине, а волоски на всём его теле встали дыбом.

Она ответила. И снова — на этот раз раскрываясь.Встречая язык и пытаясь втянуть его в себя.

Он тихо зарычал, против воли прижался к маленькомутелу, терзая, кусая. Вбирая. Не отрывая рук от её воробьиных плеч, которыетеперь с силой тянул на себя, но не позволял ей прикоснуться к нему.

Чтобы не сойти с ума прямо здесь.

Хотя он уже сходит.

Прихватывает зубами пухлые губы. Рычит. Обводитязыком, едва сдерживаясь, чтобы не застонать от ощущения, что приносилитрущиеся о напряжённый член брюки.

Останови это. Прекрати.

Чёрт, он хочет глубже.

Малфой отпускает одно плечо и поднимает руку к еёпылающему лицу. Надавливает на крошечный подбородок большим пальцем, неотрываясь от её рта, чувствуя, как послушно открываются губы. Проникает языкомвнутрь.

Глубоко. Жарко. Влажно.

Её задушенный стон. Она выгибает спину, прижимаясь кнему.

Мерлин.

Если ты не прекратишь извиваться и тереться об меня,я трахну тебя прямо здесь.

И в тот момент, когда Грейнджер протягиваетосвободившуюся руку, чтобы зарыться в волосы на его затылке, в сознаниивспыхивают собственные слова.

«...не подбираю то, что валяется на полу,никому не нужное...»

Они прогремели в голове внезапно и показались такимичужими, что стало страшно. На секунду Драко подумал, что их произнес отец. Иэто заставило его резко поднять голову, открывая глаза.

Реальность опускалась на него душащим облаком.

Карие, распахнутые — прямо на него. И дрожит. Всемтелом.

— Какого...

Блядски распухшие, закусанные и зацелованные почти докровоподтеков губы трясутся.

Малфой оттолкнул её от себя, делая шаг назад. Онапродолжала смотреть так, будто он только что совершил убийство. Ужас в еёглазах был непередаваем. Даже ему на секунду показалось, что он испугался.

— Какого... хераты не остановила меня? —голос хриплый и чужой.

Она молчала. Поднесла руку к губам. Её оглушённый видзаставлял и его выглядеть растерянным.

Он облизал губы, ощущая её вкус. Чертыхнулся.

Неважно. Все неважно. Ему нужен ледяной душ.

Он резко развернулся и пошёл в свою спальню,прислушиваясь к шагам. Чувствуя, как вылетает сердце и как тесно в штанах.

Этого не было? Он не хотел этого?

Было.

Хотел.

Руки тряслись, когда он открыл дверь. Желудок сжался.

Малфой еле дошёл до ванны и согнулся над унитазом,мыча от давящей боли в штанах, давясь воздухом в глотке.

Он хотел выблевать грязнокровку из себя, если этобыло возможно. Из себя. Из своих мыслей. Из своей головы.

Но был лишь воздух.

И её вкус на языке.

Глава 4

«Мой сын Драко!

Надеюсь, в школе всё хорошо, и до тебя дошли те дваписьма, что я уже писала.Малфой-Мэнор пуст без тебя. Меня два раза в неделюнавещает мистер Томпсон. Я в порядке и чувствую себя неплохо, голова уже почтине болит. Если тебе что-нибудь понадобится...»

Малфой смял пергамент, исписанный тонким аккуратнымпочерком. Бросил бумажку на стол и медленно выдохнул, закрывая глаза. Пытаясьпонять, что же он чувствует — злость или фальшивую радость.

Мой сын Драко.

Нарцисса обращалась к нему именно так всегда, с техпор, как Министерство стёрло её память. Как будто постоянно боялась забыть отом, кем он являлся. О том, что у неё есть сын.

Первые дни после произошедшего Драко не покидал своейспальни в Малфой-Мэноре, потому что когда он внезапно заходил в столовую или жев гостиную, Нарцисса вздрагивала всем телом при виде него. Он замечалнастороженное напряжение в ее глазах, которое она, в конце концов, решилапрятать, не поднимая и вовсе взгляда.

Мать, целое лето смотрящая на свои руки, в своютарелку или же в чашку, доводила Малфоя до точки, которая опасно граничила сосрывающей крышу злостью. Злостью на покойного отца, покойного Тёмного Лорда, наНарциссу, на самого себя.

Но в особенности — на отца, заварившего кашу, которуюпришлось разгребать ему, Драко. Так бесчестно брошенному на произвол судьбывсеми, кем только мог быть брошенным. Преданным. Без друзей, без врагов. Сморем людей, которые вызывали раздражение. Жгучее, жалящее. Спасающее его отполного сумасшествия.

Если бы не было этой вечной злости под кожей ипрезрения в крови, Малфой бы действительно сошел с ума. Он бы поехал крышей заэто лето, пока Министерство с остервенением выпытывало у него информацию оместонахождении сообщников Люциуса. Подробности того, что затевалось в самыхотдалённых комнатах Малфой-Мэнора, где собирались Пожиратели, чтобыраспланировать новое нападение. Задавали вопросы о матери, которой теперь унего не было.

Он готов был убить их за это.

Прошлой зимой, после падения Тёмного Лорда, когдавсё, собственно, и началось, Люциус будто свихнулся. Он вышел из-под властиВолан-де-Морта, и все проблемы могли бы закончиться разом — Драко даже ощущалотдалённую радость оттого, что их наконец-то оставили в покое. Он вернулсядомой на рождественские каникулы и тогда заметил, что отец начал вести себястранно. Он временами пропадал куда-то, а в саду Малфой-Мэнора то и делопоявлялись незнакомые люди, проходящие к заднему входу в особняк.

Драко делал вид, что не замечал. Он знал, что отец нерасскажет ему ничего, однако иных вариантов не было, и догадок строить неприходилось: Люциус принимал во всём этом непосредственное участие.

Даже Нарцисса изменилась. У неё появились тёмныекруги под глазами, с каждым днем всё сильнее дрожали руки и бледнела кожа.

По ночам она останавливалась перед дверью в спальнюсына и накладывала на неё несколько запирающих и заглушающих заклинаний. Дракочувствовал себя в клетке. В груди шевелился неприятный холодок страха. Почемуона запирает его? Что происходит?

Всю ночь он вслушивался в глухие каменные стены стаким напряжением, что порой казалось: ещё немного — и у него из ушей хлынеткровь. Конечно, это было бесполезно. Заглушающее заклинание действовалобезотказно.

Так прошло несколько недель января, а затем Малфойотправился в школу, позволив себе на краткие пару месяцев забыть о том, чтопроисходило дома.

Газеты пестрили беспокойными статьями о пропадающихсемьях грязнокровных волшебников. Малфой посмеивался над этим, подшучивая, чтокто-то начал очередную «зачистку», тихо ликуя про себя, что Пожиратели не имеютк этому никакого отношения.

Что их и вовсе не стало.

Что началась чёртова новая жизнь, где можно дышатьполной грудью, без страха и без контроля Тёмного Лорда.

А когда после экзаменов пришла пора возвращаться вМалфой-Мэнор, где и начался настоящий кошмар, Малфой понял, как сильноошибался.

Нарцисса превратилась в тень. Из неё будто высосаливсе силы, оставив лишь крошечную оболочку. Глаза её воплощали холод и ледянойстрах. Хронический. Неизлечимый.

Когда Драко вошёл в особняк, она вцепилась своимвзглядом в лицо сына, будто не верила, что он наконец приехал, а затемподбежала к нему, хватаясь тонкими руками, что стали похожи на птичьи лапы, заего плечи, и судорожно прижала к себе. Обняла так, как не обнимала никогда.Словно он был последней Надеждой. Самой Жизнью.

— Мерлин... Драко, мы должны это сделать... — шепталаона, уткнувшись лицом в плечо своего сына, а он растерянно гладил мать поспине, стараясь отогнать от себя догадку, что уже закралась в его голову.

— Что сделать? — глухо спросил Малфой.

Как хорошо он помнил свои ледяные руки в этот день.

— Остановить Люциуса. Он сошел с ума, Драко.

Она оторвалась от него, заглядывая прямо в душу.Глаза матери были такими огромными на осунувшемся лице, что Драко сталострашно. Нарцисса постарела на тысячу лет всего за одну весну.

— Он стоит за всем этим? — тихо спросил он, глядя нанеё и всем своим существом моля не отвечать «да».

Она будто услышала мысли. Не ответила.

Лишь кивнула.

Минуты проходили в тишине, а затем её тихий шепоткоснулся ушей, просачиваясь в голову:

— Ты должен донести на него в Министерство.

...в Министерство.

Донести в Министерство на отца.

Эти слова дымом закручивались вокруг мозга, не желаявпитываться, не желая вдруг стать понятными. Они будто были сказаны на другом,незнакомом языке. Малфой захотел забыть все языки, что знал, в одно мгновение,чтобы не понимать, о чем говорила Нарцисса.

А она всё говорила и говорила.

Невероятные, безумные вещи. О том, что отец хочетстать последователем Тёмного Лорда, хочет бороться за чистоту магического мира.Хочет истреблять тех волшебников, что звались «неправильными» в кругахаристократии.

И Драко тоже этого хотел. Но не так.

Чёрт возьми, не так. Столько крови пролилось во времявойны. Столько сил было положено на то, чтобы остановить это. А теперь... всёсначала. И кто? Люциус. Люциус стоит за каждым убийством, о которых писалось в«Пророке».

— Они привозили их сюда... В Малфой-Мэнор. Он клялся,клялся мне, что до этого не дойдёт... но он... сошел с ума. Они убивают их вэтом доме, — руки Нарциссы затряслись, и она ещё сильнее вцепилась в плечисына, доставляя боль, но он почти не чувствовал её. — Прямо здесь, Драко...

На Малфой-Мэноре кровь. Особняк выкупан в крови.

Представив, как отец за волосы втаскивает в одну изкомнат визжащую женщину, бросает её на пол и избивает или же пытаетКруциатусом, или же применяет Империо, заставляя её изрезать себя ножом, онощутил тошноту и дрожь, что начала сотрясать его тело.

— Тебе нужно попасть в Министерство, быстрее, — глазаНарциссы были сухими, но воспалёнными, а цепкий взгляд держался за его лицо. —Нужно немедленно... мы должны...

— А ты?

Ему было необходимо, чтобы с ним кто-то был. Он, сам,против отца? Нет...

— Я не могу выйти отсюда. Он... он узнает. А тыможешь. Тебе нужно быстрее идти, пока его нет. Он поклялся, что если мыпопробуем мешать ему... он убьёт нас. Меня и тебя. Убьёт.

Холодные тиски сдавили грудную клетку. Драко смотрелна Нарциссу, чувствуя, как глаза становятся большими и на секунду — прости,Мерлин, — испуганными, почти как у неё. Онемевший рот едва складывал слова впредложения.

— Где он?

— В Лондоне, — мать отцепила руки от его плеч и сжалаих вокруг себя. — Быстрее, молю тебя. Быстрее. Камин в моей комнате. Я на времясмогу снять с него блок на доступ к сети каминов, но через несколько минут онвсё равно поймет, что кто-то снял заклинание... Быстрее. Прошу, Драко.

Он двигался механически, почти не ощущая ни ног, ниголовы.

Лишь наблюдал со стороны, как почти бегом поднимаетсяв спальню матери, как переступает через каминную решетку и сжимает в ставшейвдруг влажной ладони летучий порох.

Нарцисса на мгновение застыла перед сыном крошечнойкуклой, сотканной из страха. Посмотрела ему прямо в глаза, и от этого взглядаон вдруг пришёл в себя.

— Ты сможешь, сынок? — дрожащий голос врезался впамять навечно.

Он звучал в ушах до сих пор. Это был тот самый голосматери, ради которого ты готов на всё, лишь бы он стал мягче. Спокойнее. Тыготов сдохнуть ради того, чтобы снова увидеть её расслабленной и безмятежной.Как было раньше. Как было в детстве.

Смогу ли я? — повторил он про себя еёвопрос, осознавая, что она имела ввиду.

Всю жизнь отец был для него единственным, всем,вершиной Олимпа, к которой Драко стремился.

— Он уже не тот, кем был, — шептала Нарцисса, делаяшаг к камину с паникой в мечущихся глазах. — Драко, он убивает людей. Онубивает их без разбору. Он стал монстром.

Вихри мыслей крутились в голове, а рука с порохомтряслась, рассыпая серый песок на брюки. Драко смотрел на мать, понимая, что незнает, что ему делать. Ему нужна была уверенность в правильности того, чтопроисходит.

Лишь отец давал эту уверенность. А в глазах Нарциссыбыл только ужас перед тем, что сейчас происходило.

Или произойдёт.

— Драко...

Её губы задрожали, и она всхлипнула так больно, чтоон зажмурился.

Что-то внутри сломалось с этим всхлипом.

Что-то, что было надломлено уже давно. Что-то, чтодержало мысли в порядке, перекрывало путь к хаосу и беспорядочным метаниям.Что-то, что поддерживал всегда отец.

Декорации. Всё, что он видел, было декорациями.Ложью. В мгновение ока вершина Олимпа рухнула в Ад. Вместе с Люциусом.

Вместе с иллюзиями Драко.

Иллюзиями.

— Я смогу, — процедил он. И понял, что сейчас предастсвоего отца.

Вновь картинки перед глазами. Люциус пытает женщину,убивает, заставляет её разбивать собственное лицо о каменные стены.

Всё должно быть не так.

Порох вылетел из оледеневших рук, а губы Дракопроизнесли:

— Министерство Магии, первый уровень.

И пока изумрудный огонь не поглотил его, унося засобой в мир сажи, он смотрел в глаза матери, из которых наконец-то полилисьслёзы, неся облегчение. И было в них то, что лишь прибавило ему уверенности.

В них была надежда.

* * *

— Дружище, это не совсем то, что я имел в виду, когдапредлагал тебе отдохнуть у нас в гостиной. Ты должен валяться на диване, а незаниматься... — Забини заткнулся на полуслове, встретившись глазами с Малфоем,сидящим за столом и комкающим пергамент в тонких пальцах. Секундная войнавзглядов заставила его стушеваться и нахмуриться. — Письмо?

Малфой кивнул и махнул рукой.

— Забудь.

— От Нарциссы?

Драко вскинул раздражённый взгляд.

— О, это уже не имеет никакой разницы, да? — рявкнулон, швыряя ком пергамента на стол и зарываясь руками в волосы.

С Блейзом он мог позволить себе эту слабость.Несмотря на то, что сейчас они общались куда меньше, прошлой весной онподдерживал его как мог. И единственный был в курсе ситуации «изнутри», а не изуст Риты Скитер.

— Успокойся, Малфой, — прохладный тон, так похожий натон самого Драко, раздражал и приводил в чувство одновременно. — Если не хочешьговорить — не нужно.

Забини отстранённо пожал плечами и уселся напривычное место у камина.

Так похоже на него. Достаточно лишь крошечного намёка— лучше не лезть, — и он исчезнет тут же. Без обид и дониманий.

Драко вздохнул, приглаживая волосы. Выпрямляясь иуставившись в шарик бумаги, валяющийся около стопки книг.

— Как тебя называет мать?

Приглушённый голос показался незнакомым даже Малфою.Он не понял, зачем задал этот вопрос, и сейчас готов был отгрызть и сжечьсобственный язык. Однако Блейз ответил спокойно:

— По имени, чаще всего. Безо всякихуменьшительно-ласкательных. Иногда... «дорогой» или «милый». Когда ей что-тонужно.

Драко услышал усмешку в голосе товарища. Емупочему-то стало немного легче дышать, когда он понял, что говорить об этом сБлейзом можно.

— А что?

— Да ничего.

— Странный вопрос для «ничего», — отозвался Забини ивновь замолчал. А затем слегка обернулся. — Как тебя называет...

— Я сказал: забей, — рыкнул Малфой. В гостинойповисла тишина.

Малфой слышал, как шумит в ушах кровь от непрошенойзлости, и это напомнило ему о ночах, что он проводил, прислушиваясь к мёртвымстенам, пока отец убивал в их доме магглов. Или о том, как вчера он целовалГрейнджер. Чёрт, это вовсе не то русло, куда он хотел направить свои мысли.

Он уставился в тёмную древесину стола, провел по нейкончиками пальцев.

Глаза грязнокровки почти такого же цвета. Только чутьтемнее и насыщеннее. С золотыми вкраплениями, когда она злится. Или смотрит нанего. На его рот. Как смотрела вчера.

Чёрт, ты жалок, идиот.

Он плотно закрыл глаза. Ему нужна темнота. Никакихассоциаций.

Однако из-под век на него тут же взглянула Грейнджер.Через плечо, чуть наклоняясь над столом. « Проблемы, Малфой?».

Нет, что ты, сука, никаких проблем. Продолжайнагибаться и показывать свои охуенные бёдра, обтянутые тканью.

Какие бёдра?.. Разве не он несколько дней назадрешил, что не хочет её? Угловатую и отталкивающую.

Зубы сжались и скрипнули. Он вспомнил её влажный рот,в который мысленно тут же погрузился языком. Так явно, так точно ощущая еёвкус, что по телу пробежали мурашки, а в пах горячими толчками ударила кровь.

Корица, мята.

Тепло, влажно, до безумия приятно. Её встречающийязык, до хруста распахнутый рот и прижатая к его груди небольшая грудь.

Он ощутил, что собственный язык против воли пробегаетпо нижней губе, и чертыхнулся, пряча лицо в ладонях на несколько секунд.Мерлин. Что с ним происходит? За это лето он точно двинулся мозгами.

Нужно отвлечься. Отвлечься от неё. Её стало слишкоммного.

— Мой сын Драко, — он не отрывал рук от лица и потомусам едва разобрал, что сказал. У Забини, видимо, проблем со слухом не было. —Так она меня называет.

Малфой чувствовал на себе его напряжённый взгляд.

— Слушай. Нарцисса... — Блейз заворочался в своем кресле.— Она не знает, кто ты, Малфой. Она увидела тебя впервые в начале лета.

— Я знаю.

— Дай ей шанс.

— Шанс на что?

— Стать твоей семьёй.

« Моя семья любит меня».

Снова пляска образов перед глазами. Как же надоело.

— Она и есть моя семья, — глухо произнёс он. И тиходобавил: — То, что от неё осталось.

— Тогда дай ей шанс узнать тебя.

— Узнать?

— Драко. Ей тоже тяжело.

— Я знаю, — Малфой закрыл глаза. Затем вздохнул ивстал, забирая со стула сумку.

Забини тоже поднялся. Он казался обеспокоенным,вглядываясь в глаза слизеринца.

— Из меня такой же херовый советчик, как и из тебя,но я хочу тебе помочь.

В его тоне слышалась та уверенность, котораяудерживала на плаву уже долгое время.

— Я знаю, Блейз, — быстро ответил Драко, упускаявзгляд, скользящий по его лицу, и направляясь к выходу из гостиной.

— Куда ты?

— У нас урок через пятнадцать минут, — Малфой насекунду остановился перед дверью, выпрямил плечи и вскинул голову, принимаяпривычную осанку. И тут же будто половина мыслей, свалившихся на него, вылетелаиз головы.

Всё становится привычнее, когда возвращаешься в своётело.

Даже легкой усмешке удалось растянуть бледные губы.

— Ты тоже поторапливайся.

А в следующую секунду он скользнул за дверь, чувствуяспиной, что Забини хотел ему что-то сказать, но слова застряли в глотке.

Сейчас ему хотелось послать всё к чёрту.

Поддержку, Блейза, письма, грязнокровку. Всё к чёрту.

Малфой скользил по коридорам подземелий, чувствуясебя здесь на своем месте. Всё существо тянулось к тёмному камню, отторгаясвет, что встретил его почти физически ощутимым ударом в лицо, стоило лишьвыйти в холл.

Ноги понесли его на трансфигурацию, а по правую рукупристроилась невесть откуда взявшаяся Пэнси, влажно чмокнув его в щеку и что-тотреща на ухо.

Малфою захотелось, чтобы она сейчас же провалилась всамое пекло вместе со своим режущим слух голосом.

Затем их догнал Забини, и они принялись что-тоактивно обсуждать.

В этом надоедливом жужжании прошел путь до кабинетатрансфигурации, где уже сидели гриффиндорцы и часть слизеринцев. Пройдя на своеместо, Малфой сел, вытягивая ноги. Взгляд против воли скользнул по рядамгриффиндорцев. Уизли рылся в своей сумке, Поттер что-то втолковывал ему.Грейнджер сидела боком, задумчиво уставившись в одну точку перед собой.

Малфой тут же отвёл взгляд. Ещё не хватало, чтобы егозасекли за грёбаным подсматриванием за чёртовой дурой.

Но вдруг именно она повернула к нему голову. Сердцепропустило удар.

Драко чуть не рассмеялся, когда понял, что избегаетеё взгляда, продолжая рассматривать портреты на стене за доской. Вот уж этогоещё не было.

Грейнджер продолжала смотреть, что нервировало изаставляло ёрзать. Отвернись. Кто-то может заметить, идиотка. Просто отвернись.

Она что, ждёт, пока всевидящий Нотт отвесит ей одноиз его грубоватых замечаний? Типа: «Посмотрите, как она смотрит в нашусторону», что обязательно должно бы повлечь за собой реакцию Малфоя, но... чтоон скажет?

Что ему сказать? Этот вопрос почти поверг его в ужас.В груди неприятно заныло.

Лениво потянувшись, он приобнял плечи сидящей рядомПэнси, которая тут же расцвела в улыбке, становясь похожей на павлина. ДажеБлейз удивлённо приподнял брови, бросая на Драко быстрый взгляд.

— У тебя хорошее настроение, малыш? — шепнули губыПаркинсон в самое ухо, и краем глаза Малфой заметил, что грязнокровканаконец-то вздрагивает и отворачивается. И снова что-то саднящее в груди.

— Просто прекрасное, — выдавил из себя.

Но в следующий момент внимание переключилось.

Резкий хлопок заставил класс затихнуть, а слизеринцев— вытянуть шеи, чтобы рассмотреть, что случилось на этот раз уидиота-Долгопупса, который до этого упражнялся в произношении заклинания.Малфой не поворачивал головы — ему это и не потребовалось.

— Взгляните! Этот придурок снова взорвал бокал! —Крэбб самозабвенно заржал, тыча пальцем в ряды гриффиндорцев. Слизеринцызаулыбались и заулюлюкали, посмеиваясь.

— У грязнокровки всё лицо черное, — Пэнси, стараясьещё ближе придвинуться к Малфою, ехидно хихикнула.

Драко услышал новую волну смешков и повернул голову,подумав, что это будет довольно странно, если он игнорирует подобное.

Лицо Грейнджер действительно было слегка запачкано.Щека и совсем немного — нос. Она, сжав губы, помогала Невиллу убрать остаткибокала с их стола, стирая рукавом сажу с лица.

— Эй, Грэйнджер, тебе так даже лучше! — крикнул Гойл.Захотелось заткнуть его и врезать хорошенько, чтобы не распускал язык. Конечно,Малфой этого не сделал. Просто наблюдал, как девушка резко подняла голову,уничтожая того взглядом.

— Пошел к чёрту, — прошипели её губы.

— Заткнись, Гойл, — Поттер. Встаёт со своего места,поправляя очки.

Вот ты какая, отличная возможность дать выходкопившемуся в груди напряжению.

Малфой лениво перевёл на него взгляд, убирая руку сплеча Паркинсон. Радуясь, что не нужно смотреть на Грейнджер, которая, кажется,теперь тоже избегала контактировать с ним глазами. Тем более при взгляде на еёгубы Драко ощутил, как что-то начинает ворочаться в грудной клетке с боку набок.

— В чём дело, Поттер? Появились лишние целые кости?—Ты тоже заткнись, Малфой. Иначе кости пересчитаем тебе.

— Послушай, ты... — Забини поднялся, отодвигая стул.— Может быть, хочешь сказать что-то еще? Или ты здесь на особенных правах?

— Эй, полегче...

— Уизли проснулся? — Малфой одним движением головызаставил рыжеволосого замолчать, и теперь тот лишь щурился из-под своей рыжейчёлки.

— Не нужно, Рон, — тон Грейнджер был холодным истрогим. — Ты же знаешь, этоне стоит особенного внимания. — Она,кажется, смотрела прямо на Малфоя каких-то несколько секунд, но серые глаза вэтот момент сверлили лицо Уизли.

Тот послушно поджал губы. В классе повисланапряжённая тишина. Только Нотт постукивал пальцами по углу парты, ухмыляяськраем рта.

— Что такое, а? — Блейз сделал шаг к гриффиндорцам. —Маленькая шлюха сказала «место»?

— Нет, Гарри, перестань!

Поттер выхватил палочку, направляя её на Забини,который был готов сорваться с места в любой момент. Грейнджер вскочила на ноги,цепляясь за рукав своего дружка, глядя с испугом и что-то шепча, хмуря тонкиеброви. Из сбивчивой речи до ушей Малфоя долетали фразы о приходе МакГонагалл иснятых очков с факультета, ненужных проблемах и здравомыслии.

Однако мозг практически не воспринимал слова.

Драко смотрел, как её рука сжимала предплечьеПоттера. Он вспомнил, как сам держал её за плечи. Отвращение накатило на неговместе с другим, более разрушающим чувством.

Видит Мерлин, он не собирался этого говорить, но...

— Как это мило, — голос был тихим, однако все замолчали,— я просто рассыпаюсь в восторгах. Шрамированный кретин и грязнаягрязнокровка.

Грейнджер онемела, кажется. В тот момент, когдаслизеринцы взорвались почти болезненным смехом, Малфой наблюдал, как онаповорачивает голову и смотрит ему прямо в глаза. А потом, не отводя взгляда,поднимает руку и с нажимом вытирает скулу, лишь сильнее размазывая тёмные пятнапо нежной коже.

Нет. Ох, нет. Отвернись. Чёртова дура, отвернись отменя.

Взгляд напоминал шоколад. Горький, горячий,растопленный. Касается его кожи. Какой он на вкус?

Сладость, приторность. Он бы хотел попробовать его.Прямо сейчас приоткрыть рот и поймать его кончиком языка. По шее пробежаладрожь, и крошечные волоски на затылке встали дыбом, пока грязнокровка дышала,раздувая точёные ноздри то ли от злости, то ли от обиды.

Воспоминание о влажном языке, скользнувшем, кажется,совершенно случайно вчера по его губе, заставило подобраться. Хотелось намотатьна кулак её густые волосы, потянуть и запрокинуть голову так, чтобы на тонкойшее натянулась кожа. А потом накинуться на её губы. Въедаться в рот, ощущаяненавистный вкус корицы.

Грёбаной корицы.

Интересно, а она дала бы трахнуть себя в этомкабинете? На парте. У стены. На столе у старухи МакГонагалл. Он бы трахал её,упиваясь сладкими криками. Она бы неотрывно смотрела ему в глаза. Рот был быоткрыт, и Малфой ощущал бы её стоны, рычание. Или хрипы, когда она сорвала бысебе голос. А он бы кусал её, проникая глубоко внутрь.

В её рот. В неё саму. В её сознание.

Живот Драко напрягся, а рука помимо воли поправиламантию, скрывая набухающую эрекцию.

Картинка явно нарисовалась в голове, принесённая вмозг горячим потоком крови, что, кажется, кипела в венах. Но не успелазадержаться.

— Ничего остроумнее я и не ждала от тебя.

Ледяной голос.

Он скривил губы, возвращаясь в реальный мир, ощущаяраздражение, и с утроенной желанием ненавистью выплюнул:

— Закрой рот, — и, обведя насмешливым взглядомгорящее лицо, добавил зачем-то: — уродина.

Брови Грейнджер приподнялись от неожиданности.

Драко и сам удивился. Слизеринцы же поддержали егослова гоготом. Пэнси хохотала громче всех, одобрительно поглаживая его плечо.Захотелось вдруг отодвинуть ее от себя. И, к ужасу Малфоя, вернуть свои словаобратно.

Судя по тому, как вспыхнули глаза Поттера, он ужеготов был кинуться и вцепиться в глотку Драко, но у двери послышалось негромкоеи сухое покашливание и быстрые шаги.

В класс вошла старуха МакГонагалл, и слизеринцы,по-прежнему тихо переговариваясь и посмеиваясь, сели по местам. Малфойуставился на свои руки.

— Я надеюсь, мне просто показалось, — строгопроизнесла она, проходя мимо, — что здесь назревает перебранка.

— Конечно, профессор. Всё прекрасно.

— Чудно. В таком случае, вы соизволите занять своиместа. Мистер Нотт. Парты созданы для того, чтобы писать за ними, а не сидетьна них.

Малфой снова покосился направо, заметив, что Поттер,стиснув зубы, бросил в их сторону ещё один тяжёлый взгляд.

Грейнджер сжала губы и отвернулась, усаживаясь засвое место, где Невилл, красный словно рак, начал бормотать слова извинения.

Давай. Проси прощения, кретин. Видишь, чтоиз-за тебя произошло?

Драко надеялся, что грязнокровка покривится илискажет что-то ещё, но она просто отвернулась. Села к нему боком. А черезсекунду к ней прилип чёртов Поттер и всё ещё скованный перебранкой Уизли.

Драко фыркнул, подтаскивая к себе книгу и бездумнооткрывая её на первой попавшейся странице.

Интересно, с каких пор он стал так разборчив ввыражениях?

К чёрту.

К чёр-ту.

Пэнси зашептала что-то ему на ухо, но он не разобралслов — специально, наверное. Он не хотел понимать окружающих.

Он не хотел понимать даже самого себя.

* * *

До встречи в библиотеке с Куртом Миллером оставалосьчуть больше часа, и Гермиона решила свободное время посвятить занятиямтравологией у себя в спальне.

Если честно, нигде больше находиться не хотелось.После идиотской стычки на трансфигурации не было желания даже говорить скем-либо, а не то что улыбаться и делать вид, что всё в порядке.

И эта фразочка Малфоя...

Гремиона уверяла себя в том, что ей плевать. Конечно,плевать — как иначе? Она твердила себе это целый день. И труднее всего было непозволить Гарри начистить Малфою лицо.

— Этот кретин поплатится... честное слово, он у менязапомнит...

— Гарри, тише.

— Ублюдок. Сейчас закончится урок и...

И ничего.

Он уйдёт в компании своих дружков, всё ещёпосмеиваясь над тем, что стакан Невилла разорвался на части.

Гермиона покачала головой, продолжая бездумнозаписывать конспект.

— Прекрати вести себя как ребёнок. Малфой — идиот. Ненужно обострять эту ситуацию.

— Слушай, ты не поняла, наверное, но он совсемпотерял совесть, — зашипел Гарри с таким ожесточением, что от его дыханияпошевелилась выпавшая из заколки прядь её волос.

— Он всегда был таким.

— Нет, не всегда.

Голос МакГонагалл заставил их вздрогнуть:

— Мистер Поттер, возможно, вам есть, что добавить клекции?

Наконец-то замолчал. Кашлянул и угрюмо покачалголовой.

— Извините, профессор.

Гермиона стыдливо потупила глаза, когда недовольныйвзгляд декана зацепил и её тоже. Но всё ещё беспокоило то, как Гарри постукивалногой по полу.

— Прекрати злиться, — прошептала, когда Минерва селаза кафедру и принялась искать что-то среди горы пергаментов.

— Я не злюсь.

— Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что не приблизишьсяк Малфою.

— Слушай...

— Я не собираюсь ничего слушать, ГарриПоттер.

Гарри сжал губы и отвернулся, а внимание Гермионы тутже приковалось к Драко, который сидел в соседнем ряду и пустым, как обычно,взглядом скользил по однокурсникам. Кажется, он уже и забыл о том, чтослучилось.

Да и с чего бы ему помнить.

— Слышишь? Пообещай, что у вас не будет стычки.

— Почему ты заступаешься?

— Я не заступаюсь, дурья твоя голова. Я избегаюпроблем.

— Проблемы ужеесть.

Это точно. Поттер и сам, наверное, не понял, какоказался прав. У них были огромные проблемы.

— Значит, их станет на одну меньше, — упрямо заявилаГермиона. — Пообещай, — добавила тут же, стоило Гарри закатить глаза, стиснувкулаки.

Он бросил холодный взгляд в сторону слизеринцев ипроцедил сквозь зубы:

— Ладно.

Она не успела даже вздохнуть с облегчением, как ондобавил:

— Только до следующей его выходки, ясно?

О, это не займёт много времени.

— Ясно. Спасибо тебе.

Поттер ничего не ответил, только дёрнул плечом ипросидел мрачный как туча до самого конца лекции.

А теперь... Если бы ей сейчас не нужно было идти вбиблиотеку, она могла бы заниматься в общей гостиной, дергая время от времениГарри и Рона, которые бы, как обычно, бездельничали, а потом слезно просили бысписать на контрольной.

Гермиона могла представить, что сейчас они сидятразвалившись у камина и играют в волшебные шахматы. Или поедают Берти-Боттс,что утром передала Рону мать. Или снова играют в Плюй камни. Гермиона быбросала на них недовольные взгляды из-за стола, а они бы старательно делаливид, что не замечают.

Теперь у неё такой возможности не было.

Теперь она сидела у себя в спальне, поглядывая настопочку книг, приготовленную для занятий с Куртом. Нужно было чем-то занятьсвоё время и отключиться от мыслей о долбаном Малфое, накрепко засевшем вголове.

И Гермиона выбрала самый верный способ.

В гостиной старост она заниматься не хотела, хотятреск камина успокаивал, возвращая к прошлому и привычно бегущим учебным дням,что ещё недавно казались счастливыми, а теперь нагоняли какую-то будничнуюмеланхолию.

Она уселась за небольшой стол, доставая из сумки парукниг. Краем уха услышала, что дверь в гостиную открылась. Сердце на секундузамерло. Послышался знакомый резковатый смех, и губы гриффиндорки скривились.

Пэнси.

Снова он притащил её сюда после занятий.

Подавив рвущееся изнутри раздражение, девушка упрямосжала губы, выискивая из стопки нужную книгу и против воли прислушиваясь ктому, что происходило внизу. Голос Паркинсон резал слух, однако слов разобратьбыло нельзя — не самый приятный звук, что доводилось слышать. Кажется, дажемандрагора вопит благозвучнее.

Что он нашел в ней?

Что они находилив ней? — тут же исправиласебя Гермиона, немного ошарашенная внезапностью мысли.

Парни Хогвартса так нахваливали её, будто это была неПэнси Паркинсон, а Божество Паркинсон. Всем было известно, что она — девушка несамого тяжёлого поведения, и затащить ее в постель не составляло особенноготруда, особенно если дело касалось таких парней, как Малфой. Хотя к этим онабежала сама, вешаясь им на шею и не отлипая.

Одёрнув себя и отругав последними словами за подобныеразмышления, Гермиона открыла книгу, уставившись невидящим взглядом воглавление и заставляя себя не прислушиваться. Наступила недолгая тишина, вкоторой высокие часы у стены громыхали секундной стрелкой будто гонгом.

Наверное, поднимаются в спальню.

Секунду спустя захлопнутая дверь его комнаты сталатому подтверждением. Гермиона вздрогнула, прикрыв глаза. Через ванную, что незаглушала смеха Пэнси, было слышно почти всё. Торопливые шаги и молчание, чтовремя от времени прерывало неприятный смех, который становился всё тише, азатем и вовсе угас.

Тишина звучала ободряюще. Девушка снова уставилась вучебник, и ей удалось прочесть даже нескольких страниц, когда тонкий и высокийстон из соседней комнаты иглой впился под кожу.

Это было неожиданно.

Ведь тишина до этого говорила о том, что хозяинкомнаты наложил на неё «заглушку». Гермиона нахмурилась, поглядывая на время.Прошло минут пятнадцать, а неизученного материала оставалось ещё много.

— О, Драко...

Гермиона зажмурилась, чувствуя, как по коже бегутмурашки, а внутри ревёт и бьёт в рёбра что-то большое и колючее,перехватывающее дыхание. Прекрати. Прекрати думать о том, что он сейчас делает.Что чувствует эта гадкая шлюшка. Где сейчас его руки и рот.

«Уродина».

Он назвал её уродиной. Выплюнул это в лицо. Испасительная злость тут же придала сил. Грейнджер уверенным движением подняласумку и принялась искать в ней волшебную палочку.

Малфой не наложил заглушающее заклинание. Впервые.Забыл?

Пэнси так хороша, что он потерял голову?

Фу, да об этом даже думать не хотелось. Ладоньнаткнулась на рукоятку, и Гермиона уже вытянула руку, когда...

— М-м... да...

Прерывистый стон Пэнси буквально подкинул на месте,заставив выронить палочку.

Гриффиндорка отшвырнула от себя книгу, вскакивая наноги, и в два шага оказалась около двери в ванную комнату. Холодные пальцыстиснули изогнутую ручку.

Куда ты идешь? Что ты им скажешь? « Не моглибы вы прекратить трахаться, пока я занимаюсь»?

Нелепости какие.

Ладонь надавила, и дверь приоткрылась. В нос ударилзапах мыла, а учащающиеся стоны Пэнси стали громче, отдаваясь эхом в полумракекафельных стен. Взгляд упал на приоткрытую дверь в его спальню и край кровати,что был виден сквозь щель.

Девушка прикусила губу, соображая, что же теперьделать. Подойти и закрыть дверь как заботливая мамаша? Нет, лучше просто уйти всвою спальню и продолжить заниматься. Она ведь может поставить на свою комнатузвуконепроницаемость, чтобы посторонние звуки не отвлекали её. И об этом никтоне вспомнит. Она забудет о том, чем занимаются Малфой и Пэнси в соседнейкомнате.

Да, так она и поступит. Развернётся и уйдёт.

Гермиона несколько секунд не двигалась, а затем ногипонесли её к приоткрытой двери. «Что ты делаешь? Уйди отсюда. Иди заниматься!».

Мысли в голове неслись с невероятной быстротой,путаясь и сталкиваясь друг с другом. Запретная территория манила, и Гермионалишь сжимала кулаки, делая шаг за шагом вперед, минуя раковину, душевуюкабинку, ванну и зеркало.

Я не буду смотреть. Я только... только... Только что?

— О, Мерлин! Да... ещё!

От визгливого крика Гермиона подскочила на месте,замирая в шаге от двери, не отрывая глаз от края застеленной кровати, что будтобыла ориентиром в полумраке ванной.

«Грейнджер, просто развернись и уйди к себе!» —внутренний голос орал едва ли не громче Паркинсон.

Она ощущала дрожь в ногах, однако всё равно сделалаещё один шаг, кляня свой интерес. А в следующий момент дыхание застряло у неё вгруди.

Пэнси стояла, опираясь локтями о туалетный столик,совсем рядом с дверью в ванную. На лицо ей падали волосы, юбка задрана наталию, а наполовину расстегнутая блуза обнажала одну полную грудь, чтоподрагивала в такт резким движениям.

Гермиона застыла, чувствуя, как медленно опускаютсявнутренности, а к щекам приливает кровь. Она видела лишь его руку на талиидевушки. Пальцы впивались в ткань, толкая её на себя. Можно было услышатьпрерывистое дыхание, когда стоны слизеринки на какие-то мгновения затихали.

Его дыхание. Гермиона прислушалась. Вдох, хриплыйвыдох, вдох, тихое рычание и снова вдох, чуть быстрее предыдущего.

Она хотела увидеть его. Его лицо, его тело, егоглаза.

Последний, почти отчаянный шаг к приоткрытой двери —и вот она уже почти часть этого. Часть комнаты с плотно зашторенными окнами, скроватью, такой же, как в её собственной спальне, со шкафом и столом. Сучащённым дыханием и движением тел.

Он был без рубашки и стоял к ней боком. Широкийразворот плеч, распахнутые крылья выступающих ключиц, просматривающиеся линииребер, что при каждом вдохе выделялись на боках. Тугие мышцы живота напряжены,под светлой кожей чётко выступают кубики пресса.

Лицо застыло каменной маской, на виске выделиласьвена. Рот приоткрыт, влажный язык то и дело облизывает полные губы. Светлыеволосы отдельными прядями падают на лоб. Гермиона жадно следила взглядом за тем,как капля пота стекает по его груди, к пупку, оставляя влажный след на белойкоже. Она не успела подумать, как это неправильно, когда желание проследитьэтот же путь кончиком языка буквально впилось в неё своими горячими челюстями.С ужасом ощущая, как влажно стало внутри и как жжёт и тянет низ живота, онанепроизвольно облизала губы — одновременно с ним. Отчего сердце зашлось, и ейпоказалось, что на своих губах она ощутила его язык.

Она никогда не понимала влечения девушек к парням.Теперь же она осознала. Как это — когда хочется прикоснуться к коже губами,руками, ощутить её ближе к себе. Какая она горячая, и силу, скованную под кожейв этих руках. Сильных, стискивающих. Она вспомнила, как эти руки сжимали еёплечи, пока жёсткий язык проходился по её рту.

Дрожащий выдох вырвался из её губ.

Взгляд скользнул по крепкой жилистой шее, когда онзапрокинул голову и его белоснежные зубы впились в нижнюю губу. Так он кусал еёвчера? Так он хотел её, грязнокровную волшебницу, как хотел сейчас Пэнси? Мерлин...Как же он потрясающе красив.

— Драко... Драко, ну же!

— Заткнись.

Глухой голос врезался в мозг Гермионы подобно удару.Заставляя девушку вздрогнуть, сделать шаг назад. Кровь с новой силой бросиласьей в лицо, а удушающая рука желания на секунду отпустила её глотку. Что онаделает? Она подсматривает за тем, как Малфой трахает свою шлюху!

Грейнджер кинулась к двери в свою комнату, когда егогромкий и продолжительный стон достиг ее ушей, заставив остановиться. Сердцезамерло. Девушка прислушивалась к шумному дыханию, прислонившись лбом к деревудвери и ощущая, как сердце вылетает из груди. Чувствуя пульсацию где-то внутрии сжимая на железной ручке влажные пальцы.

Гермиона прекратила стискивать зубы, только когдаощутила резкую боль и привкус крови во рту.

Металлический и будто пустой. Он пробежал по языку иисчез в горле.

Мерлин побери их всех, если это нормально. Если она,стоящая в полутёмной ванной, прислушивающаяся к звукам, издаваемым кончающимДрако Малфоем, — это нормально. Гермиона тяжело сглотнула, осознавая, что ротнаполнился слюной, а затем медленно потянула дверную ручку на себя.

Она скользнула в свою комнату, плотно закрывая дверьи прислоняясь к ней спиной. На несколько секунд спрятав лицо в горячих ладонях,почувствовала, как глаза наполняются слезами.

Слезами непонимания и паники.

Что с ней происходит? Что, чёрт возьми, с нейПРОИСХОДИТ?

— Ох, Драко, это было прекрасно.

Теперь голос Паркинсон казался приглушенным. Гермионасжала зубы, подскочила к тому месту у стола, где валялась палочка, и шепнулазаклинание звуконепроницаемости. Спальня тут же погрузилась в гудящую тишину.

Почему она подсматривает за ним, ищет его взгляда,высматривает его фигуру в толпе слизеринцев? Когда это началось?

Неужели она, Грейнджер, испортилась? Сталанеправильной. Нет, нет. Так не должно быть. Девушка зажмурилась, отбрасываяпалочку в сумку, и перед глазами вспыхнула картинка, увиденная несколько минутназад. Его идеальное тело, обтянутое светлой кожей. Его дыхание.

Слёзы потекли по щекам.

Никогда в жизни она не думала, что будет плакать оМалфое. Никогда в жизни она не простила бы ему этого.

Глава 5

— Агуаменти.

Из палочки вырвалась небольшая струйка воды, наполняяподставленный заранее кубок. Курт, наблюдая за Гермионой, несчастно вздохнул,роняя голову на сложенные на столе руки.

— У тебя получится, не отчаивайся, — она ободряющеулыбнулась, стараясь, чтобы это выглядело убедительно. Пододвинула кубок кнему. — Пить хочешь?

— Нет.

Его приглушённый голос раздавался откуда-то снизу.

— Я безнадежен. Это всё равно что обучать магии водыдикого великана.

Девушка назидательно сложила ладони вместе.

— Великаны не так глупы, как могло бы показаться спервого взгляда. Я встречала одного, который беспрепятственно откликался насвое имя и некоторые команды...

Миллер, кажется, фыркнул, после чего поднялулыбающееся лицо на гриффиндорку.

— Это невероятно обнадеживает.

— Я не хотела сказать, что шансы обучить тебя равнышансам обучить великана... — Гермиона запнулась, заметив смешинки в его глазах.— Но тебе стоило бы отнестись к этому серьезнее, Курт.

— Прости. Но ты невероятно забавно сравнила меня спрактически безмозглым существом.

Гермиона сдержала улыбку, вновь пододвигая к молодомучеловеку кубок.

— Попробуй ещё раз.

Он вздохнул, расправляя плечи и прокашлявшись вкулак.

— Агуамэ-энти!

Брызги ледяной воды обрушились Гермионе на мантию и налицо. Она зажмурилась, сжимая губы.

— Чёрт... Прости!

Она приоткрыла один глаз, глядя на смущённого Курта,который уже тянулся к своей сумке.

— Агуаменти, Курт. А-гу-а-мен-ти. Потренируйся впроизношении, а на сегодня... — внезапно мягкая ткань заскользила по ее лицу.Миллер старательно промокал платком ее щеки. — Что ты...

— Вот, — он вытер кончик ее носа и лоб. — Прости. Ябездарен в заклинаниях воды.

Гермиона смущенно опустила глаза, улыбаясь.

— Не страшно. Ты только учишься. На сегодня мызакончим, уже поздно, — она сложила книги и поставила на место чернильницу,отправляя томики на полки.

Миллер наблюдал за ней.

— Ты не хочешь прогуляться?

— Что?

— Прогуляться. Совместить приятное с полезным.

— Я... не знаю, — Гермиона растерянно сжала рукамипалочку. — Уже поздно.

Курт взглянул на часы, удивлённо присвистнув.

— Действительно. Половина девятого. Время с тобоймчится незаметно, — он улыбнулся, заглядывая Гермионе в лицо. — Тогда позвольпроводить тебя до Башни старост.

Грейнджер пожала плечами, отправляя очередную стопкукниг на стеллаж.

Честное слово — единственное, чего ей хотелосьсейчас, это остаться наедине со своими мрачными мыслями, которые нагромождалисьодна на другую, представляя из себя уже довольно высокую и устойчивую пирамиду.И упирались, естественно, в одного-единственного человека.

Тут и думать не нужно было. Это злило её. ПоэтомуГермиона, не позволяя сомнению захватить сознание, быстро кивнула:

— Я не откажусь от компании.

Миллер радостно улыбнулся её словам, помогая срасстановкой книг. В библиотеке остались они одни, что казалось немногостранным и несло свой уют.

Через десять минут их шаги уже отдавались вкоридорах.

Курт забрал её тяжёлую сумку, перекинув её черезплечо, и говорил о чем-то, а Гермиона слушала вполуха, отвечая лишь изредка.Сегодня она была явно не настроена на болтовню. Часы занятий в библиотекетянулись так, будто прошло несколько недель. Однако Курт частично развевал еёмрачное настроение своими шутками и открытой улыбкой.

Миллер вел её по замку, задавая маршрут. Онипрогуливались медленно, спускаясь и поднимаясь на этажи. И время на какой-томомент действительно ускорило свой бег. Гермиона ощутила наконец-то себяспокойнее. С ним можно было не особенно напрягать голову ненужными мыслями.

Просто идти и кивать.

Мыслями же она постоянно возвращалась в спальнюМалфоя, слыша его дыхание, вновь и вновь слизывая капельку пота, что скользилапо его животу. Эти мысли забирали её всю, и сегодня, только сегодня,у неё не было ни желания, ни сил противиться им.

Но, Мерлин, как же сильно они злили! Потому что вушах всё ещё звучало это мерзкое, отвратительное «уродина». И холодный взгляд,изучающий будто бы.

Чёрт возьми. Да как можно вмещать в себе одновременнотакую злость и такое желание думать, обсасывать подкинутый сознанием образчеловека, которого она ненавидела всей своей душой.

Успокаивало одно — сейчас Гермиона придет в своюспальню, ляжет спать и завтра утром проснётся с совершенно пустой головой. Вней не будет ни чёртова Малфоя, ни картины, увиденной ею днём.

Ни этого идиотского словечка, которое медленно новерно, крошечным плотоядным червячком проедало кору её мозга.

— Ты ведь не слушаешь меня, верно?

— Верно, — автоматически ответила Гермиона. Миллермолчал несколько секунд, после чего она спохватилась, вскидывая голову, а онрассмеялся. — Я не имела в виду... ох, прости, Курт.

— Что случилось? — с прежней улыбкой спросил он и,кажется, совершенно не обиделся.

— Сегодня я... рассеяна.

— Да уж я заметил. Хочешь рассказать?

Конечно, Курт, послушай о том, как я засталатрахающегося Драко Малфоя и подсматривала за ним, чувствуя, как собственноетело начинает...

— Нет, прости.

— Без проблем, — он легко похлопал её по плечу, какиногда делал Гарри, когда не знал, что сказать. Но у Курта этот жест получилсядаже нежным. Он перехватил поудобнее сумку Гермионы и вздохнул. — Просто знай,что я выслушаю тебя... если что.

Грейнджер благодарно улыбнулась.

— Спасибо.

— Когда теперь мы увидимся? — спросил он, не глядя нанеё. — Я обещаю потренироваться и не залить тебя водой с ног до головы.

Гермиона рассмеялась почти против воли.

— Это не страшно. Со мной учится один парень, егозовут Невилл, вот он во время изучения этого заклинания в прошлом году вылил набедного профессора Флитвика столько воды, что тот не хотел пускать его в классна следующем занятии и даже поставил ему удовлетворительный балл, попросив неявляться на экзамен.

— Из тебя получился бы отличный учитель, миссГрейнджер, — Курт слегка обогнал ей, развернулся, идя спиной вперёд, и совершилшутливый поклон. — Немногих девушек я видел, чтобы они настолько тянулись кзнаниям, не замечая больше ничего вокруг.

— Вот уж сомнительный комплимент, — Гермионарассмеялась и на этот раз — совершенно искренне.

Миллер только пожал плечами и снова пошёл ровно.

— Я говорю правду. Хоть смейся, хоть не смейся. И всеже, когда мы позанимаемся?

Гермиона пожала плечами. Она не могла сказать, что ейне понравилось его общество. Курт отличным образом отвлекал её.

— Когда ты сможешь?

— Ну, на этой неделе не получится. Во вторникКвиддич, у нас будут тренировки три дня подряд.

Девушка застыла. Как она могла забыть! А ведь Гарриговорил ей о матче. Она так зациклилась на этом идиоте-Малфое, что совершеннозабыла о своих друзьях. Немыслимо!

— Ты в команде? — спросила она, глядя на Миллеракраем глаза, продолжая корить себя.

— Да. Вуд порекомендовал меня загонщиком, —распирающая его гордость была так ощутима, что Гермиона усмехнулась.

— Думаю, у тебя всё получится.

— Надеюсь. Эй, а это не Драко Малфой?..

— Что? — Гермиона ощутила, как сердце её падаеткуда-то в район пяток, когда подняла глаза и увидела, что им навстречуразмашистым шагом идёт он. — Да... это Малфой.

Он был ещё далеко, но, судя по походке и линии плеч —чрезвычайно зол. Девушка остановилась, придерживая молодого человека за локоть.

— Курт... я думаю, дальше я дойду сама.

— Ты уверена? — Миллер нахмурился, глядя на Малфоя,который, кажется, сатанел всё больше с каждой секундой.

— Да, конечно. Все в порядке. Иди, — Гермиона легко иторопливо стащила с плеча когтевранца свою сумку и подтолкнула того в спину. —Я завтра приду на вашу тренировку, договоримся о следующем занятии.

— Ну... Как скажешь, — Курт бросил последний взглядна Малфоя, а затем зашагал в противоположную сторону.

Гермиона коротко выдохнула и пошла навстречу этомуадскому вихрю, испепеляющий взгляд которого уже можно было почувствовать накоже.

Ей невыносимо хотелось развернуться и помчать вследза Миллером, лишь бы не оставаться с Драко наедине. Он уже был так близко, чтоможно было без труда рассмотреть крупную вязку его черного свитера и ремень наджинсах.

Гермиона никогда не признавала, как хорошо онвыглядел в повседневной одежде. И сейчас не собиралась. Лишь медленноостановилась, глядя на него.

Он замер в нескольких шагах так резко, что светлыеволосы упали на лоб, а носа Гермионы коснулся его запах, к которомупримешивался аромат мыла. Видимо, блондин недавно был в душе. Сознание противволи нарисовало ей картинку Малфоя, который намыливает свои плечи, прикрываяглаза от бьющих в лицо струй воды. А затем — следующую. Как он вдалбливается втело Пэнси.

Сердце забилось как ненормальное, а в щёки бросиласькровь. Мерлин...

Прекрати.

Прекрати, возьми себя в руки.

— Что случилось?

Она удивилась собственному голосу. В нём не было нитолики того удивления или смущения, что съедали её, будто пытаясь превратить впрах. Лишь бесконечная усталость, прохладная отчуждённость и... и что-то ещё, очём она подумать не успела, потому что Малфой буквально вывернул все еёвнутренности ледяным голосом, что с шипением тёк из его губ:

— Какой. Сегодня. День. Недели?

Она приподняла брови, вопросительно глядя в егобешеные глаза, чувствуя, как посасывает под ложечкой.

— Среда, — спокойно ответила она, поджимая губы,когда заметила, что желваки на его щеках пришли в движение.

— Ну так какого дьявола ты шатаешься с этим...Миллером, херова дура, если сегодня патрулирование? — процедил он, выплевываяслова ей в лицо. — Уже грёбаных десять минут.

Сердце пропустило удар.

Как она могла забыть о патрулировании! Она никогда ини о чём не забывала. Чёрт возьми, она действительно сходит с ума. ПрофессорМакГонагалл ей лично говорила, что нужно обходить замок каждую среду и пятницу.

Это... это просто ошибка. Недопустимая, невозможная.Это всё из-за него!

Раздражение взвилось в ней, подобно тонкой змейке.

— Я не забыла, ясно? — она вскинула подбородок, глядяна Малфоя. — Я начала патрулировать без тебя.

Гермиона не хотела понимать, какую чушь несёт.Патрулировать старосте с учеником младшего курса запрещено, это и дураку ясно.Драко же закатил глаза, видимо, подавив очередной приступ злости. Но губы его вследующий момент сжались.

— Скажи мне одно, Грейнджер. Какого долбанного хреная думаю о том, что нужно выполнять обязанности старосты, а ты в это времяпрохлаждаешься? Тебе не кажется, что мы немного поменялись, блядь,ролями?

На последних словах его голос из негромкого иугрожающего рычания перешёл на рёв, отчего по спине пробежали холодные мурашки.Девушка лишь сжала губы, поднимая голову так, как если бы собираласьпротивостоять ему, но понимала, что искать оправдания глупо. Стыд и так сжигалеё изнутри — и от воспоминаний, и от того, что она забыла о том, что онастароста, и от того, что последняя, самая дикая и бесящая мысль со всей дуриврезалась в нагромождение её устоявшихся, гнетущих — Малфой орёт на неё, какбудто имеет на это право.

Неожиданно в носу отчаянно закололо, а глаза опалилоогнём злых слёз.

Она яростно всплеснула руками, выдохнула через рот ис громким рычанием пихнула его в плечо. Он отпрянул.

— Не прикасайся ко мне!

Слова эти пролетели мимо ушей, потому что Гермионауже летела по коридору, стискивая руки в тугие кулаки и яростно моргая. Отзлости в груди можно было ощутить физическое шевеление, колющее, зудящее,словно миллион раскалённых игл.

Господи! Да как же сильно человека можно презирать!Ему впору умереть прямо там, где он стоит!

— Стой!

« Уродина».

Гермиона шла, не оборачиваясь, ощущая его уничтожающийвзгляд между лопаток. Шла, уставившись перед собой и кляня всех на свете —себя, его, Миллера, Гарри и Рона, за то, что их не было рядом, когда они былитак нужны.

— Я сказал: стой! — наверное, даже у Снейпа в апогееярости голос был теплее, чем у Малфоя сейчас.

Пусть идёт к хренову дьяволу со своими приказами.

Она заставляла себя идти, прислушиваясь к стуку своихкаблуков. А через секунду сзади раздались его шаги.

Страх толкнул её в спину.

На что она рассчитывала, когда побежала? Глупыйпоступок, выражающий лишь её слабость перед ним, которую она никогда бы непризнала.

Она не успела пробежать и нескольких метров, когдаощутила боль во всей голове и его пальцы, сжимающие волосы, отчего из глаз едване посыпались искры. Зато полились бесконечным потоком до этого сдерживаемыеслёзы.

— Не трогай меня!

Голос сорвался на отчаянный крик. Она сама не ожидалатакого.

— Я сказал тебе остановиться, — прошипел он,разворачивая её к себе лицом. Плохо соображая, что делает, она приняласьотпихивать его руки, которые пытались сжать её плечи. Снова. Как тогда.

Как каждый раз, когда он собирался совершитьочередное непоправимое. Нет, она не позволит! Она — гриффиндорка!

— Не прикасайся ко мне! Не прикасайся!

Голос еще эхом отдавался в каменном коридоре, когдаего пальцы наконец-то смогли сжать худые руки, отталкивая её к ближайшей стенес такой силой, что на какой-то момент весь воздух из её легких вырвался наружув невольном выдохе. Лицо его расплывалось.

— Я ненавижу тебя! — громко крикнула она, не обращаявнимания на угрожающе надвигающиеся глаза. — Я ненавижу тебя, Малфой! Ненавижу!

Он застыл в десятке сантиметров от неё. Так резко,будто её слова пробурили в его мозгу отверстие, через которое смысл сказанногонаконец-то дошёл до сознания. Он вглядывался в её лицо с такой дотошнойвнимательностью, будто заметил в нём что-то, что удивило его.

В любом случае, его ярость испарялась, Гермионаощущала это всем своим существом, кляня слёзы, что продолжали течь по лицу ишее.

— Какого хера ты плачешь? — на выдохе произнёс он, иот этого голоса, от неясной, страшной пародии на извращённую заботу, которуюразличила в нём Гермиона, её глаза зажмурились, а изо рта вырвался всхлип.

— Заткнись! Заткнись и отпусти меня! — захлёбываясьсобственным криком, она опустила голову, всхлипывая. Желая умереть от унижения,от того, что он заставлял испытывать, глядя на её слабость. Глядя, поедая еёкусок за куском.

Она клялась себе, что он никогда не увидит их.

И вот. Полюбуйтесь. Соплячка, трясущаяся от рыданийтак, что плечи ходят ходуном, а позвонок больно упирается в камень стены.

Гермиона считала удары своего сердца, не двигаясь,ощущая лишь его сжимающиеся руки на плечах. Задним умом она поняла — она знает,что с ними происходит. Это казалось таким легким, таким разумеющимся.

Это просто глупость. Огромная и липкаябездна глупости.

Отъявленное издевательство с его стороны и еёупрямство. То, что нельзя сталкивать. Никогда, никогда нельзя допускатьстолкновения этого. Но сейчас, когда его дыхание шевелило еёволосы, она понимала, что не хочет двигаться. И снова исполинская злость,накатывающая такими огромными волнами.

Она не должначувствовать этого. Того,что, кажется...

Ей это нужно.

Стало вдруг невообразимо нужно. День назад? Два? Нет.Ей нужно это сейчас. А, быть может, было нужно всегда. Просто он никогда преждене подходил к ней так близко, чтобы она вдохнула в себя эту нужду. Чтобы онапроникла в легкие и стала частью её.

Поэтому Гермиона стояла, зажмурив глаза. Стояла, непонимая, почему он не шевелится, а просто молча продолжает сжимать её плечи,ведь, кажется, прошло уже несколько минут. И ровно столько временипонадобилось, чтобы осознать — она вцепилась в плотную ткань свитера, сжав егопредплечья. То ли не подпуская к себе, то ли не желая, чтобы он отходил, тайноподпитываясь его холодным теплом.

То ли стремясь так сильно сжать его руки, чтобы они отвалилиськ чёртовой матери, потеряв приток крови.

Последний всхлип сорвался с её губ.

Она приоткрыла глаза и смотрела на крупную вязкуматерии перед собой где-то на уровне малфоевских ребер, не желая поднятьвзгляд. Медленно разжала руки, чувствуя, как пальцы с трудом расслабляются. Какна щеках остывают слёзы.

— Твоя сумка, значит.

Что?..

— Что? — Гермиона удивлённо подняла глаза. Малфойсмотрел пусто и отрешённо, сверху вниз. И расстояния между ними было прилично.

— Он нёс твою грёбаную сумку.

— Да. У тебя проблемы с этим?

Его бровь поползла вверх, образуя несколько складокна полуприкрытом волосами лбу.

— Нет. Просто удивился. Ты ему заплатила за это,наверное.

Гермиона тяжело вздохнула.

— Отпусти меня.

— Я не держу тебя.

Они оба уставились на стискивающие её плечи бледныепальцы. А затем снова друг на друга.— Малфой, пожалуйста. Я устала, давайпросто сделаем это и вернёмся в гостиную.

Конечно, она говорила о патрулировании.

Тихая просьба сорвалась с губ, прежде чем Грейнджеруспела проконтролировать свой голос, который дрожал и звучал так, будто ее билирозгами несколько недель кряду.

Всего одно мгновение — и пустота навалилась на неёвсем своим эфемерным телом. Его руки исчезли так внезапно, что она даже непоняла, как это произошло. Просто в один момент оказалась без поддержки.

Расправила плечи и вытерла ладонью влажные щеки,стараясь не придавать особого значения тому ветерку, что пронесся под ребрами,когда он сделал шаг назад. Со вздохом посмотрела на Малфоя, собираясь сказатьчто-то о его дурацкой привычке хватать её за плечи, но... сердце застыло.

Он смотрел сквозь неё.

Так, как в поезде.

Так, как всю свою жизнь.

Так, как должен был смотреть всегда.

Безразличие. Прохладное «ничего».

Гермиона опустила взгляд, осторожно обходя его,чувствуя, что горький комок в горле никак не желал рассасываться. Малфоймедленно сунул руки в карманы брюк. Приподнял брови, глядя на неё сотстраненной неприязнью.

— Мы тут всю ночь проторчим или, может быть, все-такиприступим к патрулированию? — холодно осведомился он, окидывая девушкувзглядом. Та прерывисто кивнула, не отрывая от него глаз.

Драко чувствовал сильнейшее желание стереть с её лицаэто растерянное выражение.

И влагу, оставшуюся на щеках от слёз. Малфойчувствовал, как покрывается холодной плёнкой сердце, потому что память сновавыбросила не тотобраз и упрямо держала его в сознании.

Он развернулся и пошёл по темному коридору слишкомбыстро, глядя прямо и слыша шорох легких шагов за спиной. А перед глазамистояло лицо Нарциссы, полное ужаса и слёз. Он видел его перед собой. Вот так жеприжимал к стене, когда она пыталась вырваться из его рук.

— Драко, отпусти меня!

— Так нужно, — хрипит он, сжимая дрожащие пальцы наеё плечах.

— Драко! Они хотят отнять у меня память!

— Они убьют тебя, если не сделать этого, — тихийголос его, будто чужой. Глухой и безжизненный. — Ты отправишься в Азкабанвместе с отцом, если не это.

— Лучше Азкабан, чем прожить всю оставшуюсяжизнь ТАК.

— Миссис Малфой, эта процедура совершеннобезболезненна.

Голос мистера Томпсона до крайности спокоен.

— У меня есть сын! Мне нужно быть с ним в здравомуме, а не оболочкой, не помнящей даже своего имени! — крик женщины отдаётся вгруди Драко, задевая сердце, мешая ему биться.

Он понимает, что вот-вот разожмёт руки, не позволивМинистерству отнять память матери.

А Нарцисса плачет, цепляясь пальцами за его одежду.Её слёзы, такие огромные, текут по щекам и падают вниз. На его руки.

— Отпусти меня, сынок! — она почти кричит, он ощущаетеё дрожь и отчаянный страх.

Ощущает, как это вливается в него самого, и пальцымедленно разжимаются. Но палочка мистера Томпсона появляется будто из ниоткуда,касаясь кончиком лба Нарциссы.

— Нет!

Женщина делает последнюю попытку вырваться, и Дракоотпускает её, но вспышка яркого света слепит глаза.

— Обливэйт!

И с этой вспышкой Нарцисса Малфойумирает.

Он убил её. Собственный сын.

Драко вышел из гостиной, привалившись к каменнойколонне в холле Малфой-Мэнора. Сухие глаза смотрели перед собой. Кажется, онникогда больше не сможет сфокусировать свой взгляд или же закрыть веки. Глазаматери на всю жизнь отпечатались на внутренней стороне сетчатки.

Неделю назад он отправил на казнь своего отца. Толькочто он уничтожил свою мать.

Обхватив колонну руками, он прижался к ней лбом иглухо завыл.

Это был странный звук, прерывающийся всхлипами, нослёз не было. Было лишь рычание и вой, что вырывались из его глотки, вместе сприходящим осознанием, что он остался сам.

В Мэноре, в Англии, в мире.

Сам.

Он стоял так долго, очень долго, пока дверь за спинойне открылась.

Драко обернулся, вперившись взглядом в ту, что былаНарциссой. Её глаза всё ещё были красноватыми от недавних слёз, однакобезмятежное и немного растерянное выражение лица говорило о том, что онаникогда больше не вспомнит их причины.

Она наклонила голову, глядя на Драко так, как смотрятпрохожие на улице.

— Кто этот молодой человек, мистер Томпс? — женщинаповорачивает голову и смотрит на шествующего за ней волшебника. Эти словагвоздями влетают в мозг Малфоя.

— Это ваш сын, Нарцисса.

Она вновь осматривает его. Чужими глазами. Чужимвыражением лица.

— Я рада знакомству. У меня очень красивый сын.

И снова вспышка. На этот раз — боли. Адской боли, чтосверлом впилась между рёбер, в сердце. А затем исчезла, сузилась до крошечной,сжатой капсулы, что осталась там навсегда. Вместе со всеми эмоциями, на которыеон был когда-либо способен.

— Я тоже... рад, — выдавил из себя Драко. — Прошуменя простить.

Он развернулся и, заставляя свои ноги двигаться,направил их в свою спальню, чувствуя лишь удары сердца в глотке.

...Малфой останавливается так резко, что Гермионаедва не врезается в его спину.

— Эй, осторожнее.

Она хмурится, обгоняя его и следуя дальше, неиспытывая особенного желания выяснять причину его остановки, однако через несколькошагов она осознаёт, что он за ней не идёт. Стоит, вперив взгляд перед собой.

— Малфой, — зовёт девушка, оборачиваясь, — кому-то нетерпелось закончить патрулирование побыстрее.

Он будто не слышит. Поднимает руку и проводит ею полицу. Затем снова, словно пытаясь снять с него невидимую пленку или вернуться вреальный мир из сна.

— Малфой? — Гермиона делает несколько шагов к нему. —Идём.

Иголочка страха колет её куда-то в затылок, когда онпереводит на неё взгляд. Совершенно расфокусированный, полный безнадёжного...отчаяния?

Мерлин. Да что же...

Она сделала ещё шаг, не отрываясь от его лица. Егословно не было здесь. Что происходит?

— Эй... — уже на порядок тише.

Он будто переживал каждый прожитый полный ужаса деньтой войны, которая закончилась. Он будто снова был там. Только... что-то ещёболее глубокое. Более личное. Такое, что все слова, сказанные этим человекомраньше, просто растворялись в той пустой и смертельно-тихой буре, что заволоклаего глаза.

Что творилось в нём? Что могло жить в человеке, укоторого взгляд затравленного дикого зверя?

Гермиона не поняла, зачем это сделала. Наверноепотому, что слишком сильно ощутила — он уходил. Глубоко в себя, так, что могвообще не вернуться. А она слишком боялась темноты, чтобы остаться самой в этомкоридоре.

— Малфой, — последний шаг, разделяющий их.

— Отойди, — беззвучно бросили его губы. А потом...

Где она взяла смелость, глупость, наивность... чтобыпроигнорировать это? Подойти к нему, просунув ладони под опущенными руками?Прижаться к крепкой груди, уткнувшись носом в крупную вязку его свитера?Ощутить, как напрягается вся его жилистая фигура.

На какую-то секунду он окаменел, а она закрыла глаза,понимая, что он сейчас оттолкнёт её. Закрыла их так крепко, что темнота сталапочти материальной. И запах дождя — тоже.

Уродина. Так тихо, что Гермиона даже необратила внимания на этот отголосок. Сосредоточилась лишь на том, какой прямойпод пальцами стала его спина. Обнимать Драко было странно. В первую очередьпотому, что он оказался... настоящим. Обычным? Живым.

Человеком, на границе того, чтобы отшатнуться от неё.

Поэтому она черпала его тепло ладонями, умываясь им,зажмурившись, вдыхая его запах, понимая, как это ужасно неправильно — обниматьМалфоя, прижимаясь к нему по своей воле, стоя посреди темного коридора.

Но Гермиона успокаивала себя только одним — ему этонужно. Вернуться, стряхнуть с себя то, что налипло к его сознанию густым слоем.И, возможно, сейчас это единственное, что могло его вернуть.

Вовсе не потому, что от желания сделать это у неёломило всё тело. Вовсе не поэтому.

Когда он поднял руку, она зажмурилась сильнее, ожидаятолчка, непроизвольно крепче сжимая пальцы на твердой спине. Сейчас.

Сейчас он оттолкнет ее. Скажет что-тооскорбительно-обидное и снова пойдёт вперёд, не оборачиваясь, как делал всегда.

Он должен был поступить именно так. Так бы поступилМалфой.

Но его рука лишь опустилась на её затылок, неувереннозарываясь пальцами в густые волосы.

Гермиона замерла, распахнув глаза. Глядя в тёмныйсвод потолка над их головами, перерезанный арочными дугами. И дрожащий светфакела далеко впереди.

Чувствуя едва ощутимые движения теплой ладони. Онабоялась вдохнуть в лёгкие хоть немного воздуха, потрясающе вкусного, когдаМалфой был рядом, чтобы эти ощущения не исчезли. Вторая рука его былапо-прежнему безвольно опущена, но ей было достаточно и того, что он касался ееволос, принимая объятье. Горячей спиралью что-то, не поддающеесяразумному объяснению, закручивалось у неё в позвонке, рассылая свои тёплыеимпульсы по всему организму.

Она медленно закрыла глаза, и ей казалось, что заспиной сейчас распахнутся белоснежные крылья.

— Это ничего не значит, Грейнджер, — тихий голоспрямо в её ухо. Знакомый и незнакомый одновременно. Искаженный несвойственнойему искалеченной нежностью, от которой едва не начало колоть в глазах.

— Да, — ответила, цепляясь за его свитер горячимипальцами.

— Ты ненавидишь меня.

Тёплое дыхание касалось шеи.

— Да, — её руки сомкнулись на его спине.

— Скажи это.

— Я ненавижу тебя, Драко Малфой, — прошепталаГермиона прижатыми к его плечу губами.

И ощутила тихий выдох, пошевеливший волосы, понимая,что не может этого объяснить.

Им просто было это нужно. Нужно как воздух.

— Хорошо, — севшим голосом произнёс он. И ещё тишедобавил: — Я тоже.

* * *

— В общем... я не знаю, как это объяснить, но с нейчто-то неладное творится.

Рон поглядывал на шагающего рядом Гарри.

— Думаешь?

— Конечно. Она мрачная и раздражительная... вечнопогружённая в свои мысли. Знаешь, как это бывает у девчонок, — Рон заискивающевсматривался в лицо друга. — Она вчера отчитала Симуса за то, что тот опоздална травологию. Вот шума-то было...

— Ну, она староста, — Гарри пожал плечами, выискиваяГермиону в Большом зале.

— У неё почти нет времени на нас, — Уизли нахмурился.— Когда ты с ней разговаривал в последний раз?

— Разговаривал?

— Да, Гарри. Разговаривал. «Привет, Гермиона. Как дела?Как ты поживаешь в своей Башне старост с этим ублюдком?». Это кпримеру.

Гарри бросил на Рона быстрый взгляд сквозь стёклаочков.

— А, ты имеешь в виду — разговаривал о Малфое.

— А тебе не кажется, что здесь ЕСТЬо чемпоговорить? — Рон неверящими глазами уставился на друга. — Да ладно, Гарри!Тебя не может не беспокоить это!

Его это охренительно беспокоило. С каждым днём всёбольше.

— Если бы что-то было не так, она бы сказала нам.

— Тогда что происходит? — Рон остановился, дергаядруга за рукав мантии. — Или ты не заметил, что за последнюю неделю мы с нейпоговорили от силы... ну... раза три! Она всё больше закрывается.

— Просто у неё нет времени заходить в гостинуюГриффиндора.

Гарри тоже остановился, оборачиваясь и поджимая губы.

Конечно, он заметил. И понимал беспокойство друга,сам часто думая о том, что происходит с Гермионой, однако что-то сдерживало его— не давало подойти и просто спросить. Он даже не знал, что должен былспросить. Что нужно было спросить. Это нужно было сделать еще давно. Бытьближе. Поддерживать.

Они же друзья, чёрт возьми.

Он на секунду представил себе жизнь бок о бок сМалфоем и его едва не передернуло. А каково было ей? Нечистокровной волшебнице.

Как Малфой её и вовсе не сожрал до сих пор.

Но... не сожрал ведь. И она вполне неплохо выглядит.Только действительно немного отрешённая. Вечно уставится в стол или в учебник.Гарри до сих пор не переварил ту ситуацию, когда она запретила ему начиститьушлёпку-Малфою рыло. Он повёл себя как истинный урод, а она запретила...

Избегала конфликта, то есть. Эта вечная тактичность ичувство ненужной вины перед профессором МакГонагалл, которой не хотелосьдоставлять лишних хлопот, когда-нибудь доведут её.

— Гарри, давай поговорим с ней, — Рон смотрел почтиумоляюще, и Поттер ощутил, как неприятное чувство стыда печёт в груди.

Что мешает просто подойти и узнать, как она? Вдруг ейнеобходима их помощь?

У Гермионы никогда не было проблем и это приучило ктому, что помощь ей не нужна. Никогда. Она всегда помогала им, но не наоборот.

И Рон чертовски прав.

И стыд, который ощущал Гарри, был вполнесправедливым.

Они просто забыли о том, что их лучшая подруга можетиспытывать какие-то личные трудности. А как можно забыть о лучшем друге?

— Хорошо. — Он решительно кивнул. — Давай отыщем еёдля начала.

— Вон же она.

Гарри перевел взгляд на ряд гриффиндорских столов итут же увидел Гермиону. Та сидела в отдалении от остальных, полностьюпогрузившись в изучение очередного талмуда, слегка прикрыв уши ладонями ишевеля губами. Она всегда делала так, когда у неё не получалось запомнитьчто-то или же выучить с первого раза. Шевелила губами, впечатывая слова впамять.

Вот она оторвала одну руку от уха и перелистнулаветхую страницу книги, бросая недовольный и строгий взгляд на стайкумладшекурсников, с щебетом промчавшихся мимо неё. Губы Гарри растянуланевольная улыбка.

По крайней мере её строгость при ней. А значит, всёне так плохо, как казалось Рону. Он схватил рыжего за шкирку и потащил попроходу между столами.

Гермиона честно пыталась понять, о чём читает. Честноперечитывала строки по несколько раз, заставляя губы шевелиться.

«Успехи заклинательных наук в основном полагаются...»

Полагаются, да.

Конечно, полагаются...

Мысли закручивались медленно и лениво.

Темный коридор Хогвартса. Запах. Пальцы в её волосах.

Тихое, почти бесшумное дыхание. У самого уха, догорячей дрожи по спине, которую, она могла поклясться, он ощущал.

«...полагаются на факт изучения...»

Это ничего не значит, Грейнджер.

Ты меня ненавидишь.

Тыменяненавидишь.

Проклятье, так ли это? Ненавидит ли? Конечно,ненавидит. Так было всегда. Это основная причина того, что так будет и впредь.Я ненавижу тебя. Ты так чертовски прав.

Скажи это.

Голос — низкий, уставший.

Гермиона зажмурилась, сжимая зубы. Прекрати. Прекратидумать об этом. Целое чёртово утро жить воспоминанием о минуте, проведеннойрядом, бесконечно рядом с ним, растворяясь в запахе, ощущая колючий свитерносом.

Гермиона со всей силы прикусила щеку изнутри,уставившись на текст почти с остервенением.

«...полагаются на факт изучения углубленногокурса...»

Прошло не больше минуты, когда она ощутила, что егопальцы исчезли с её затылка, а сам он оттолкнул её, отворачиваясь, в два шагаобходя и практически растворяясь в темном коридоре. Ощущая холодок в груди, онашла за ним, кусая губу и стараясь всем своим существом сохранить на рукахощущение тепла и твердости его спины.

А потом — стараясь забыть, выкинуть из памяти. Этоошибочное прикосновение, которое он допустил. Которое она себе позволила.Зачем?

Ему было больно, охренительно больно, Грейнджер почтипочувствовала эту боль. Ощущала её всем своим существом. Или же эта боль былаее собственной?

Малфой касался её сердца, ускоряя его бег. Когда онмолча разрешил обнять себя, он будто позволил этому глупому органу с минутубить в его ребра, словно в попытке достучаться. Ни черта не вышло.

Они не сказали друг другу ни слова, он даже невзглянул на неё ни разу, в то время как она так отчаянно всматривалась в егоспину, что раздеваясь в спальне, он мог бы обнаружить там сочную дыру. Онавидела его каменное, равнодушное выражение лица, когда Драко на секундуобернулся, вглядываясь в темноту коридора за ними.

Не за ними — тут же исправила она себя — заним и за ней.

Мимо пробежало пятеро второкурсниц, недопустимогромко смеясь и перекрикиваясь, что вернуло Гермиону в Большой зал. Онапроводила их взглядом, раздумывая, сделать ли им замечание, однако в следующуюсекунду ей на плечи опустились теплые руки, и кто-то с силой прижал её спиной ксебе, душа в крепком объятии.

Глупая мысль возникла и исчезла моментально, от ееабсурдности на мгновение даже захотелось расхохотаться. Она представила себереакцию окружающих, если бы Малфой вдруг подошёл и вот так обнял Грейнджер зашею. Скорее Дамблдор наймёт гиппогрифа в качестве преподавателя позельеварению, чем произойдёт что-то подобное. Он с ней даже не заговорит присвидетелях.

— Гермиона, мы рады тебя видеть.

Голос Гарри заставил ее улыбнуться. Рон плюхнулсярядом, глядя на девушку с немного напряженной улыбкой.

Гермиона перевела недоверчивый взгляд с одного другана второго и обратно.

— Говорите сразу — списать травологию?

— Нет! Что ты!

— Как ты вообще могла...

— Мы ведь не только за этим обращаемся к тебе!

— И вообще...

— Мы просто давно не общались, вот.

Гермиона нахмурилась, закрывая том и беря его в руки.

— Со вчерашнего дня, — с озадаченной улыбкойпроизнесла она, вставая.

Мальчики тут же вскочили, загораживая дорогу к выходуиз Большого зала. Вопросительный взгляд девушки медленно скользил с одного лицана другое.

Так...

— Ты ничего не хочешь нам рассказать? — Гарри смотрелей в глаза, надеясь разглядеть что-то, наверняка скрытое ее показнойневозмутимостью.

— Что рассказать?

— Как ты?

— Нормально, Гарри.

— Точно?

— Конечно, Рон!

Неловкая пауза заставила Гермиону плотнее прижатькнигу к груди.

«Ты ничего не хочешь нам рассказать?».Онахотела, очень хотела. Но стыд и страх сковывали язык. Малфой поселился в еёголове подобно опухоли, что требовала немедленного удаления. Он злил её,раздражал. Разрушал своим существованием. И своими прикосновениями.

Жестокими, и это было больно. Нежным, единожды — ещебольнее.

От небрежно брошенного «грязнокровка» она готова былавцепиться в него пальцами и колошматить, покуда хватало бы сил. Или пока он неубил бы её, свернув шею. А он мог. Перед глазами тут же ожили его мечущиеледяные молнии глаза.

А затем — тепло и колючий свитер крупной вязки.

Идиотка.

Нельзя было позволять себе этой слабости. Такаяглупая, глупая!

К черту этого кретина. Она не будет жаловаться своимдрузьям как маленькая, будто не может справиться со своими проблемами сама. Даи нет... нет проблемы. Есть её выдумка. И её взгляд, что притягивал к себеслизеринский стол всё утро.

Она не смотрела. Один лишь раз. Или два, может быть.Этого было достаточно, чтобы заметить — он отсутствовал.

Этоничегонезначит.

Ты такой идиот, Малфой. Как бы я хотела и вовсе незнать тебя.

Особенно — в этом году.

Гермиона заставила себя растянуть губы в улыбке,обращая ее к Гарри и Рону, которые стояли, глядя на подругу так, будто неверили ни на йоту в её ложь. Самое страшное было в том, что она тоже не вериласебе.

— Мне нужно идти.

— Пообещай, что скажешь, если этот урод хоть как-тообидит тебя, — вдруг сказал Гарри совершенно серьёзно, и Рон торопливо опустилглаза, будто только что их обоих заставили сознаться в каком-то постыдномпоступке.

Значит, все-таки они хотели поговорить о нём.

Внутренности Гермионы медленно стянулись в одиннебольшой ком, пока она заставляла свои губы растягиваться в улыбке ещё шире.

Обидит? А поцелуй на патрулировании считается? Илито, как он въедался в неё в гостиной старост, прижимая к себе, рыча ипрокусывая губы почти до крови? Или то, как он трахал вопящую Пэнси, несоизволив поставить заглушку на спальню?

По-видимому, нет.

— Конечно.

— Гермиона, пожалуйста. Мы уже просили тебя говоритьнам, что у вас там происходит. Но ты ничего не рассказываешь и закрываешься.

— Гарри... — Рон слегка толкнул друга плечом, но тотлишь отмахнулся, делая шаг вперёд.

Зелёные глаза за стёклами очков смотрели на девушку сбеспокойством. Таким искренним, что захотелось моментально открыться передними. У них ведь никогда не было секретов друг от друга.

Золотая Троица. Лучшие друзья.

— Все хорошо, Гарри, — гриффиндорка вдругпочувствовала, что ей становится немного легче оттого, что им не все равно. —Правда. С Малфоем не может быть чего-то неожиданного или необычного.Стандартный букет оскорблений, ты же знаешь его. Ничего не меняется.

Она слышала свой голос и хвалила себя за тоспокойствие, что он нёс в себе.

— Тем более, у меня всегда при себе палочка.

Кажется, он поверил. По крайней мере, смотрел уже безтого напряжения, что было в начале. Затем тонкие губы растянулись в улыбке, иГермионе показалось, что и он, и Рон выдохнули с облегчением. Ощущая в грудиочередную волну нежности, она протянула свободную от книги руку и обняласначала одного, а потом второго, шуточно лохматя их волосы.

— Я обещаю, что расскажу вам, если он обидит меня.

«Пялиться на людей из своей норы — не комильфо...»

«Ты — такая херня, Грейнджер»

«Я хочу, чтобы ты сдохла побыстрее»

«Фригидная сука»

«Ненавижу тебя, грязнокровка»

— Обещаю, что расскажу, слышите?

Гарри кивнул, все еще улыбаясь. Рон тоже кивнул, хотьи смотрел на неё с подозрением в своих плутоватых глазах.

— На воскресенье вроде бы запланирован поход вХогсмид, — он неуверенно переступил с ноги на ногу. — Мы ведь пойдем вместе?

Гермиона улыбнулась.

— Конечно, Рональд! Кто-то ведь должен проследить затем, чтобы ты не выпил все запасы сливочного пива в «Трех мётлах».

— Хорошо, — теперь и он разулыбался, и Гермионапочувствовала, что ей становится легче от этого. Будто небольшая гора скатиласьс плеч.

— Ну, раз мы всё решили... — она собиралась былоскользнуть мимо них, но ее задержал взгляд Гарри.

— Эм...

Гермиона едва сдержалась, чтобы не проигнорироватьэто.

— Что такое?

— Я только хотел спросить... — он прикусил губу ибыстро переглянулся с ухмыляющимся Роном. — Ты про травологию в шутку сказала,или...

Ох, Мерлин. Эти оболтусы...

И тут она по-настоящему рассмеялась, подавляя в себежелание вновь крепко обнять их обоих.

* * *

Капитан слизеринской команды стоит в тени трибуны,рядом с отставленной метлой, обмахивая влажное лицо полотенцем и критическимвзглядом цепляясь за носящиеся над головой фигуры в зеленых формах. Гермионахмурится, выискивая в воздухе когтевранцев. Возможно, это сплочённаятренировка? Но нет. Кажется, здесь только это змеиное гнездо.

Это еще что? Где Курт?

Она обвела взглядом поле и пустые трибуны.Чертовщина.

Взгляд снова падает на Грэхэма, что, приложив ладоньк глазам, хмурится от солнца, и она уверенным шагом идёт к нему. Его гулкий рёвна секунду оглушает.

— Твою мать, Уоррингтон! Какого хера ты вытворяешь?

— Отрабатываю забалт! — раздался голос откуда-тосверху, и Грэхэм сжимает зубы.

— Давай ты будешь отрабатывать херов забалт напротивниках, а не на Гойле! Нам играть во вторник! Идиоты, блядь, — он опускаетголову и несколько секунд промаргивается от солнца, потирая глаза. А затемзамечает Гермиону, которая удивленно молчит, услышав его последние слова. — Чтоты тут забыла?

— Что значит — играть во вторник? — его вопросостается проигнорированным. — Во вторник игра Гриффиндора и Когтеврана.

Грэхэм кривится, будто она произнесла какую-то несусветнуючушь.

— Брысь отсюда. Когтевранский матч отменяется, такчто Гриффиндорцам нужно будет изрядно напрячь очко в эти выходные.

— Пошёл ты, Монтегю.

— Ну ты смотри. Какая грязнокровная душка.

— Пошёл ты ещё раз, ясно? Матч не могли взять и отменить.

— Блетчли, разуй свои грёбаные глаза! Ещё раз этукомбинацию, и держись колец, чёрт тебя возьми. Держись колец, иначе я выдерутебя прямо здесь! — Грэхэм бьет себя кулаком по ладони и снова поворачивается кГермионе. — Послушай, ты. У меня нет времени на объяснения, у них там какие-тосвои проблемы, нам сообщили о замене команды утром. А теперь проваливай и несуй нос не в свои дела.

Гермиона нахмурилась, поджимая губы, из которыхгрозилось вырваться очередное оскорбление. Снова обвела взглядом трибуны,заметив лишь пару кучек слизеринцев с младшего курса, что пришли понаблюдать заходом тренировки. Несмотря на возраст, они уже зыркали на неё со злобой. То лииз-за красно-золотого галстука, то ли потому, что репутация нечистокровнойволшебницы шагает впереди своей хозяйки.

Надоедливые мошки. Они не стоили даже её внимания.Хотелось просто махнуть на них рукой. Грэхэм подобрал идеальный эпитет дляхарактеристики всего их факультета — идиоты.

Она развернулась и пошла с поля, но почти у самого выходаприглушённый расстоянием крик Монтегю врезался в ее барабанные перепонки,медленным льдом протекая в мозг:

— Эй, Малфой. Это к тебе приходила твоя шлюшка?Поговоришь с ней?

Отдаленный гогот слизеринских глоток откуда-тосверху. Спина холодеет. Ноги резко остановились, и она обернулась, глядя, как ссередины поля к Грэхэму шагает староста мальчиков, потный, с непривычно живымиглазами. Волосы его были растрёпаны ветром и слегка липли к влажному лбу, а всильной руке зажата метла.

— Что? — кричит через поле, не расслышав невнятныхслов, и Грэхэм услужливо их повторяет, тыча пальцем в её сторону, хоть и самислова относит порывом ветра. Гермиона со страхом переводит взгляд на Малфоя. Онразгоряченный и тяжело дышащий. Кажется, на его губах почти появляется улыбка,когда он подбрасывает в руке небольшой золотой мячик, поворачивая голову, нозатем взгляд останавливается на Грейнджер, и губы сжимаются. Словно крышказахлопнулась — лицо каменеет.

Несколько секунд они смотрят друг другу в глаза,после чего он отшвыривает снитч, который тут же золотой каплей взвивается ввоздух, и шагает к ней. Гермиона краем глаза замечает удивленно поднятые бровиГрэхэма и слышит короткий свист, что обозначает: перерыв. Ну, конечно. Принцунужно отдохнуть и поговоритьс грязнокровкой.

С «его шлюшкой». Да пошли они все к чёрту!

Гермиона сжимает в кармане палочку, мечтая пуститьСектусемпру прямо в лицо Малфою, который был уже метрах в пятнадцати от неё.Прежде чем он успевает открыть рот, она делает четыре отчаянных шага навстречуи с силой тычет ему пальцем в грудь.

— Ты, чёртов ублюдок, я не знаю, что ты наговорил им,но если этот долбанный кретин ещё раз назовет меня «твоей шлюшкой», япроткну его глотку своей палочкой, понял?

Малфой моргнул и на секунду, кажется, растерялся.Гермиона ощутила отголосок удовлетворения где-то глубоко внутри. Почти кактогда, в прошлом году.

В прошлой жизни.

Это чертовски придало сил.

— Я наговорил? — он стискивает в кулак свободную отметлы руку, одетую в перчатку с прорезями для пальцев. — Совсем крыша поехала,херова дура? Позорить себя перед ними? Может, это ты решила поднять себе цену?

Гермиона ощутила, как язвительные слова, что жужжалина кончике языка, исчезли. Она открыла рот, уставившись на Малфоя не в силахвыдавить из себя ничего, кроме:

— Что-о?..

— Что-о, — передразнил Драко, зло кривя губы. —Какого хера ты вообще здесь забыла?

— Какого ты вообще пошёл за мной?

— Я пришел дать тебе пинка. Чтобы убираласьпобыстрее.

— Я искала Курта.

— А, этого патлача. Его здесь нет. Проваливай.

— Как ты его назвал? — Гермиона сложила руки нагруди, глядя прямо на Малфоя.

— Идиот слабоумный, такой же лохматый, как и ты.

— Он собирает волосы в хвост. И ему идёт егоприческа.

Он поморщился, будто не поверил. Затем блеснулглазами, быстрым движением убирая со лба влажные пряди. Гермиона выдохнулапочти с облегчением. С начала разговора она сама хотела сделать это. Но, конечноже, не сделала.

Не сделала бы никогда.

— Хоть кому-то пришелся по вкусу грязнокровкин запах?

— Ещё раз назовешь меня так, и твоя глотка тожепострадает, Малфой. Кстати, о запахе, — она легко повела носом,морщась, — уж мой-то получше вашего будет. Чистая кровь и грязное тело, а?

— Я играл в квиддич, — ему адски захотелосьчто-нибудь ударить, пусть это будет даже каменная стенка или деревяннаятрибуна.

— Малфой оправдывается?

— Заткнись, — он сделал шаг к ней, но она торопливоотступила.

— Нет-нет, не нужно. Я не шучу. От тебя несёт как отсвиньи.

— Пошла вон!

Гермиона хмыкнула, получая какое-то извращенноеудовольствие от его раздражения. Сейчас, когда на них были устремлены косыевзгляды слизеринской команды по квиддичу, и он наверняка не полез бы к ней,хватая за руки. И ещё — ей невероятно нравился его запах, немного резкий,немного дикий, но всё же настолько густой и отдающий им самим, что хотелосьзарыться во влажные от пота волосы носом.

— Почему во вторник не будет игры с Когтевраном?

— Твой ненаглядный лохматый Миллер узнал, что тыпреследуешь его. И сбежал.

— Да-да, конечно, Малфой, — Гермиона склонила головуна бок, ожидая ответа, глядя на него с задумчивой поволокой на глазах. — Я жду.

— Ты идёшь, Грейнджер. Идёшь на хер отсюда.

Он резко развернулся и пошёл в сторону развалившихсяна траве слизеринцев, которые тут же закопошились и заговорили друг с другом,пряча глаза.

— И все же прими душ, — крикнула Гермиона ему вспину, ловя на себе его взбешенный взгляд через плечо и усмехаясь.

— Не приближайся ко мне, Грейнджер.

Малфой ощущал ветер на лице и сжимал зубы,останавливаясь возле взмыленных игроков и отбрасывая метлу в сторону. Хватаячистое полотенце и ожесточенно вытирая лицо. Смыть.

Смыть.

Смыть её взгляд.

Жаль, что вот так нельзя протереть мозги, приводя ихв порядок.

Чёртова дура, возомнившая себя центром Вселенной. Егогрёбаной Вселенной! Позволяющая себе занимать его мысли и появляться там же,где появлялся он. Дура. Дура. Он так долго растирал лицо, что оно начало печь,а когда отнял полотенце от глаз, словил на себе взгляды молодых людей.

— Что?— рявкнул он, комкая полотенце иотбрасывая его в сторону метлы.

Крэбб и Гойл тут же отвели глаза, как и вечновздыхающий Уоррингтон.

— Она горячая штучка, — с ухмылкой протянул Грэхэм,глядя на Драко и почти не смутившись.

Малфой не удержался и фыркнул.

— Ты что, больной, Монтегю?

Капитан покачал головой, открывая фляжку с водой иотпивая.

— А ты слепой, что ли?

Драко фыркнул, отворачиваясь. Какого хера Грэхэмговорит о ней? Какого хера он вообще смотрел на неё?

— Я бы подержался за её попку, — он хохотнул, и тутже послышалось согласное мычание Блетчли.

— Трахаешь её, а? Скажи, что нет. Я бы тоже не прочьподловить её в темном уголке.

Снова приглушённый гогот, который резко оборвался,стоило капитану и вратарю поймать взгляд Драко. Он понимает значение их какого-хера-с-ним-происходитвзгляда.Он и сам не знал, какого хера. Просто чувствовал, как что-то внутри не даёт импозволить говорить о грязнокровке подобные вещи. Даже он сам этого не делал.

Он сам не позволял себе думать о том, как трахал быеё.

Трахал бы, трахал.

Трахал. Это слово настойчивым звоном повисло вголове, отдаваясь от стенок черепа и замирая, закручиваясь в образы. Живые,движущиеся.

Дышащие.

Влажные.

У них был привкус корицы.

Однако в следующую же секунду Малфой растягивает губыв ухмылке.

— Повелись, идиоты? Ловите, ебите. Мне до одногоместа.

Он заводит волосы назад, пропуская их сквозь холодныепальцы. А затем разворачивается и шагает в сторону раздевалок своей неспешнойпоходкой, разминая шею на ходу.

— У нас еще тренировка, Малфой!

— Мне нужно уйти.

Вот так вот просто — и ни слова в противовес.

Малфой не знал, почему они до сих пор слушаются его.Ведь отца уже не было, и никто не подкупал это плебейское преклонение, котороепреследовало его с самого первого курса. Или, скорее, всю жизнь. Люди всегдастремились угодить ему. Даже те, кто был на одной ступени с ним — такие жечистокровные, такие же обеспеченные. Сделать так, чтобы Драко одобрительнокивнул. И это означало бы в высшей степени похвалу.

Или означало, что через Драко они пытались вылизатьзадницу его отцу.

Малфой покривился от этой мысли, вошел в помещениераздевалки и начал стаскивать с себя форму, отбрасывая её на лавку.

А возможно, в этом была суть всех аристократов —преклоняться друг перед другом, тщательно полируя друг друга языками и лестью.Тогда почему сам Драко никогда не делал этого?

Он всегда был пешкой, ощущая себя королём. Он былпешкой в руках отца. Пешкой, которую не щадили и которой делали первый шаг вкаждой игре. Но каким-то образом она никогда не бывала съедена. В этом былатактика Люциуса. Отец был поразительным стратегом, у которого всё былосхвачено. Все и всегда. Нужные люди подкуплены. Да и не только люди.

Драко воплощал в себе две роли сразу. Две грёбаныхсильнейших роли для своего отца — был его сильной и слабой стороной. Люциус былслишком уверен в нём. Слишком хорошо знал, что сын не осмелится предать его.

А сын предал.

Сын осмелился.

Драко разделся, проходя в душ и открывая воду так,чтобы горячие струи ударили прямо в лицо.

«Чистая кровь и грязное тело».

Снова она в его голове. Ни с того, ни с сего.

— Сука.

Он оскалился, ударяя кулаком по каменной стене. Сноваи снова, пока кожа на костяшках не рассеклась. Боли всё равно не было. Простожжение. Просто горячо.

И горячая кровь по пальцам, смешиваясь с горячейводой.

Маленькая сука, почему она позволяет себе говорить тевещи, которых бы не позволил сказать никто другой? Драко опускает руку иупирается в стенку лбом, ощущая, как прямые струи лупят в выступающие на шеепозвонки, и наблюдая за тем, как кровь капает с его пальцев на пол, смываемаяводой.

Чистая кровь. Чистая.

Видишь, какая она чистая, Малфой?

Смотри. Гордись.

Вот оно — твое величие. Вытекает из тебя как издырявой бочки.

Он закрыл глаза, стоя так целую вечность, гоня мысли.Гоня от себя подальше, и постепенно они начали затихать. Будто успокаиваясь,укладываясь в прежнем хаосе друг на друга. Но они замерли, недвижимые.

Вместе с отцом.

Вместе с Грейнджер. От этого становилось легче.

Произнесенное про себя имя — и во мраке под закрытымивеками вновь оживает она. Её глаза, что смотрят на него, будто он — это всё.Весь её мир. Все её существование. Именно это увидел он в карем море еёрадужек, когда она обняла его вчера.

А он позволил. Позволил, идиот.

Прижаться к себе, уткнуться, гладить свою спину ипоить запахом густых волос, который он тайком вдыхал, пока она бормотала что-тоо ненависти в его плечо. Он так ненавидел её тело.

Её руки, её губы, её глаза.

Он так, блядь, ненавидел его, потому что оно былогрейнджерским. А значит — никогда — его. Он не имел права касаться. Он такхотел и так не имелгрёбаного права. Вот Миллер — другоедело. Миллер мог бы трахать её до потери пульса. Или уже трахал. Недаром же онатак носилась за ним.

А ему, Драко Малфою, нельзя. Это бесило. Он ненавиделэто. И был этим всю свою жизнь.

Он был долбаной крайностью.

Никогда не отказывая себе ни в чем, он отказывалсейчас лишь потому, что эта слабость идет против принципа всей его жизни. Его иотца. Но почему тогда ему это так нужно?

Нужна она. Нужен её рот. Прямо сейчас.

Распахнутый, открытый перед ним, влажный и тугой. Онврывался бы в него языком. Глубоко, сильно, быстро. Её рот, который стал вдругидеей фикс. Грязной, бесконечно горячей и запретной.

Грейнджер. Грейнджер. Грейнджер.

Драко вновь ощущал жар. Не от воды. Вода грела еголишь снаружи, а огонь пылал внутри. В крови, в голове, в каждой нервной клетке.

В паху, тяжело пульсирующему.

Глухой стон полного разочарования в себе сорвался сгуб, отражаясь от каменных стен душевой. Рука, по которой всё ещё стекали капликрови, потянулась к члену. У него стоял. Чёрт.

Он зажмурился, выдыхая ставший вдруг горьким воздухиз лёгких, и замер с рукой на члене, не шевелясь.

Представь Пэнси. Прямо сейчас, представь, как онастоит перед тобой на коленях, делая привычный её губам минет.

Пальцы шевельнулись, проводя по горячей коже, истоило ему ощутить это движение, как образ Пэнси вынесло из головы волнойотчаянного желания.

Потому что это была Грейнджер. С её крошечным иядовитым ртом.

Нет, нет. Не думай о ней. Не думай. Но, кажется.

Поздно.

Рука пришла в движение, сжимаясь у самого основаниячлена, проводя по всей длине горячей, пульсирующей кровью плоти, разнося потелу горячие волны постыдного удовольствия, болезненных мурашек, собирающихся взатылке, в пояснице, в ступнях. Вызывающих желание двигать бёдрами навстречунеплотно сжатому кулаку, а мозг уже рисовал картинки, от которых Малфой плотнеезакрывал глаза, желая не только видеть, но и ощущать.

Закрой сильнее. Чувствуй. Это не твоя рука, не твоя.

Сердце колотится как ненормальное.

Она. Стоит за его спиной. Вода стекает по её лицу иволосам, которые тяжелеют, распрямляются. Скользкими змейками ложатся на острыеплечи и выступающие ключицы, и, блин, как же он хочет её угловатые руки. Еёцеликом, немного нескладную... но такую... Что просто крышу срывает.

А она протягивает руку, проводит по его спинеладонями, пропуская сквозь пальцы ручейки горячей воды. Прижимается к еголопаткам своей маленькой грудью, скользя ладонями вниз, к его животу, которыйтут же напрягается. И снова низкий стон срывается с губ, приглушённыйстиснутыми зубами.

— Ч-чёрт.

Малфой начинает быстрее двигать рукой. Воображениерисует тонкие пальчики, мокрые от воды, которые гладят его бёдра, а затемподнимаются к члену и обхватывают, сжимая.Сильнее и увереннее с каждымлихорадочным движением вверх-вниз.

Да-а, Господи.

Горячие губы скользят по его спине, кусая, вылизываякаждый позвонок. Он зажмурился, ощущая, как дрожит всем телом. Он пытался. Ноне мог ощутить этого, ощущая лишь её руку.

Слишком не такую.

Слишком грубую.

Слишком. Все было слишком. Так блядски слишком.Мерлин, помоги.

Он дрочил в душе как малолетка, судорожно сглатываяслюну, что не хотела течь по сухой гортани. Ловил губами влажный воздух, сжимаяего зубами. Дышал как херов утопленник, жмуря глаза. Это была она. На коленях.Перед ним.

Или нет.

Прижатая к стенке. И он — внутри. Влажно, туго,растягивал, входил, врезался. Слышал шлепки их тел, её крики. Нет. Не такие,как у Паркинсон. Нежные. От которых мурашки по спине и заряд по позвоночнику.Такие, как тот стон... в темноте коридора. Когда он чуть не проклял себя за то,что выпустил язык изо рта, целуя её в ответ.

Этот стон отдался в его ушах, вызывая судорожныефрикции. Драко вколачивался в свою ладонь, пачкая светлую кожу кровью.Стискивая в кулак свободную руку едва ли не до треска кожи, прижимая её кгубам, чтобы заглушить...

Ещё. Ещё, сжимает сильнее, принимает глубже,открывает рот шире.

Мерлин. Сколько её было в нем. Сколько. Её.Было.

Выйди из меня.

Пожалуйставыйдияпрошутебяпожалуйста.

Драко впился зубами в костяшки, с глухим рычаниемкончая, захлебываясь дыханием, вздрагивая, снова, снова, продолжая двигатьрукой. Грейнджер. Грейнджер.Грейнджер.

Ему казалось, что он падает. И он падает. Стоит наколенях; вода льется на спину, а он продолжает резкие движения.

Он вздрогнул в последний раз, выдыхая. Застыл,чувствуя, как на мгновение расслабляются мышцы шеи и плеч. И какпрекрасно-пусто на одно мгновение становится в голове. Но вдруг понимает, чтоеё лицо все еще смотрит на него, снизу. Она улыбается, облизывая губы. А онпроводит по ним пальцами.

Такая нужная. Такая правильная.

Его.

А потом он открывает глаза. Её нет. Конечно, её нет.И никогда не будет.

Злость наполняет тело. Спасительная. Он был рад ей.

Драко медленно поднимается. Выключает душ, выходит изкабинки.

Садится на ближайшую скамейку и опускает голову,зарываясь руками в волосы, чувствуя, как с голого тела на каменный пол падаютостывающие капли воды. Впервые в своей жизни ему захотелось, чтобы его голова быласлепа.

Чтобы ни одного образа не рисовала воспалённомусознанию. Ни одного чёртова образа.

Что мне делать?

Вопрос повис в воздухе, невысказанный. А она всёулыбается ему, стоя на коленях. А он всё гладит ее губы.

Глава 6

Нарцисса Малфой допивала чай с бергамотом, когда к нейявился перепуганный Ланки, сообщив, что в Мэноре гость.

Она никого не ждала этим вечером, поэтому,нахмурившись и ощутив знакомое беспокойство где-то в глубине грудной клетки,торопливо отставила чашку и встала, расправляя платье. Взволнованное состояниеэльфа не показалось Нарциссе странным — Ланки пугался каждого посетителя, нодаже он в этот раз превзошёл себя в подёргиваниях и заиканиях.

Спускаясь из библиотеки в гостиную, женщина стараласьуспокоить колотящее в груди сердце. Мистер Томпсон просил докладывать обо всехпосещениях поместья в Министерство. В последние два визита он был оченьнапряжён — всё вглядывался в её лицо будто в поисках каких-либо сведений, ноНарцисса ничем не могла ему помочь — память была кристально чиста.

Так глупо было потерять её! Как раз тот момент, когдаона могла бы так пригодиться.

Она не сдержалась и досадливо сжала кулаки, хмурясь,прислушиваясь к легкому стуку своих каблуков по каменным ступеням. Нарцисса ужепочти привыкла к Мэнору. Заново. Ежедневно будто впервые преодолевая каждыйтёмный коридор, отводя глаза от очередного портрета, что смотрел с опустевшейукоризной, ей казалось, что эта темнота накроет её с головой, поглотит иуничтожит в себе. Мистер Томпсон сказал, что она и её семья любили это...здание. Даже мысленно женщина боялась называть глыбу холодного камня своимдомом. Особняк напоминал склеп. Она не хотела жить в склепе.

Но теперь стало легче. Возможно, она просто втянула всебя часть холода, что исходил от ровной каменной кладки. Часть того, чем дышалМэнор. Иногда Нарциссе казалось, что он и дышал — ею.

В такие моменты она связывалась с Дереком Томпсоном,который приходил незамедлительно, почти в любое время суток. И писала Дракописьмо, которое никогда не имело ответа. Мысли о сыне пронеслись в голове,оставляя после себя след ледяной корки, горькой и неподъёмной. Не нужно думатьоб этом сейчас.

Мистер Томпсон — добрый, поддерживающий её — вот, ктосейчас рядом и кому она рассказывает обо всём, что беспокоит, пугает.Навещающий её, заботливо интересующийся, нет ли проблесков в памяти — он каждыйраз будто надеется, что она вспомнит что-то. Или боится. Каждую их встречу.Что-то заставляет его переживать, а значит, есть причины для беспокойства.Нарцисса и сама не знала, желает ли она вспомнить, что так старательно скрывалоот неё собственное сознание, но она полагала наверняка, что хочет помочь ему.Хотя бы чем-то. Но её даже не ознакомили с проблемой, по поводу которой сейчастак волнуется Министерство.

«Ежедневный пророк» писал об исчезновении семьи,которую разыскивали уже третьи сутки. Глядя на эту новость, Нарцисса вновь ивновь ощущала тревогу. Она не знала, почему. Не могла понять или вспомнить. Норуки холодели, когда она смотрела на фотографию мужа, горделиво взирающего нанеё с печатных страниц. При воспоминании о ледяных глазах и надменно вздёрнутыхбровях знакомая дрожь пробежала по спине, однако женщина решительно сжала губы.Мистер Томпсон повторял, что бояться ей нечего. Всё будет в порядке. Она верилаему.

Больше некому было верить.

На несколько секунд остановившись у тяжелой двери вгостиную, касаясь ручки кончиками прохладных пальцев, она затаила дыхание. Оттонкой полоски света, пробивающейся у самого пола, кажется, веяло могильнымхолодом. Нарцисса нахмурилась. Отругала себя за недобрые мысли и резко толкнуластворку.

В гостиной её ждал мужчина. Стоял спиной ко входу илюбовался закатывающимся за горизонт солнцем в распахнутом окне. Он былвысокого роста, худощав, дорого одет. Каштановые волосы достигали плеч.Женщина, прищурив светлые глаза, скользила взглядом по напряжённой фигурегостя, не имея понятия, как к нему обратиться, и потому молча сделала шаг вкомнату, не прогретую камином, отчего открытая кожа рук тут же покрыласьмурашками.

В одно мгновение фигура ожила, будто человек выдохнул,разворачиваясь к ней. Волосы, щедро посеребрённые ранней сединой на висках.Изогнутые брови, прямой нос, темные глаза и мрачный взгляд, впившийся, кажется,прямо в ком сжатых нервов под кожей.

— Здравствуй, Нарцисса.

Она вздрогнула. Голос полоснул лезвием по ушам —настолько знакомым показался, вызывая ледяной страх в застывающем сердце.

— Я не ждала гостей. Кто вы?

— Логан.

Нарцисса ожидала продолжения, однако гость молчал,постукивая тонким пальцем по подбородку и изучая её взглядом, как если бы онабыла экзотическим цветком. Или умирающим от неизвестной болезни человеком.

— Просто Логан?

— Ты действительно не помнишь меня, — недоверчивыеинтонации на несколько секунд смягчили режущий голос и женщина медленновыдохнула.

— Я... — она моргнула, чувствуя вдруг, что можетвот-вот упасть на пол, будто силы медленно выкачивали из тела.

— Нарци...

Для человека достаточно высокого, он двигался снеобычайной грацией и быстротой, Нарцисса даже не успела отступить — оноказался возле неё, скользя прохладными руками по её плечам.

Непонятным порывом. Будто он очень долго ждал этойвстречи и теперь... так сильно вглядывался ей в глаза.

— Это я, Логан.

Прикосновения его будто разорвались под кожей, иНарцисса отпрянула, отталкивая его руки.

Ужас сдавил гортань, и она прижала ладони к груди,глядя на мужчину распахнутыми глазами. Что-то внутри действительно вспомнилоего. Что-то громко вопящее, чтобы Нарцисса бежала подальше отсюда — из этойкомнаты и из Мэнора, но эти воспоминания никак не доходили до головы, будтонатыкаясь на глухую стену.

Запах, касание. Мерлин, кто он?

Почему от него пахнет смертью?

К столкновению со своим прошлым нужно было готовиться.Она должна была. Она зналаэтого мужчину и не моглавспомнить.Сердце кричало ей что-то, но слова было так сложно разобрать, когда внутри всёбудто рушилось и в то же время нерушимо замерло на месте.

— Что вы себе... Я не помню вас, — на выдохепроизнесла она, глядя на мужчину с предупреждением. Одна рука потянулась запалочкой, что была в складках юбки. — Или вы расскажете мне, что делаете в моемдоме, или я попрошу вас удалиться и больше не посещать меня.

Спокойный голос прерывался лишь дрожащим дыханием.

— Ты вспомнишь, Нарци. Ты уже вспомнила. Осталось лишьпозволить этим воспоминаниям прийти в твою голову.

— Замолчите! — Нарцисса выхватила палочку, направляяеё туда, где соединялись стороны его пиджака ровным рядом черных пуговиц. Логандаже бровью не повёл. Смотрел неотрывно, будто пытаясь вытащить что-то взглядомиз её головы. Что-то, что сидело за семью замками. Она вдруг поняла, что егокарие глаза можно было бы назвать красивыми, если бы не ужас, что сковывал еёизнутри при взгляде на них. — Если вы закончили, я прошу вас покинуть мой дом.

— Это не твой дом.

— Что вы имеете в виду? — тихо переспросила она, дожжения в кончиках пальцев сжимая палочку.

— Успокойся, Нарци.

— Что вы имеете в виду?..

Эти слова гремели в ушах, оглушая её. В комнате же ониедва отразились от стен. Мужчина усмехнулся так, будто знал что-то, что ейневедомо. «Да так оно и было», — горько подумала женщина. Она чувствовала себяизломанной марионеткой, которую вдруг превратили в человека. Только нитки еёспутались, и теперь за них дергали все, кому не лень. А она ничего не понимала,лишь беспомощно хлопая глазами и пускаясь в рваный пляс под чужую дудку.

Нарцисса не заметила перемены в лице Логана, но теперьон смотрел на неё со спокойной отстранённостью, вновь складывая руки на груди ипостукивая пальцем по подбородку.

— Что ж, — он сделал шаг вперед, и палочка в тонкойруке дрогнула, — я ухожу, Нарци.

— Сначала объясните мне, что вы имели в виду.

Он остановился в шаге от неё.

— Убери палочку.

Губы Нарциссы дрожали, когда она медленно опустиларуку. Несколько секунд оба молчали. Первым заговорил мужчина.

— Нужно было дать тебе время. Вспомнить, привыкнуть.Но его нет, ни одного лишнего часа, — он взглянул на наручные часы,обхватывающие кожаным ремешком запястье. — Мне нужно идти, сегодня суббота, уменя еще остались дела в Министерстве.

— Вы из Министерства? — на выдохе произнесла женщина,делая к нему быстрый шаг, однако Логан лишь сверкнул глазами, отступая к двери.— Вас прислал мистер Томпсон? Расскажите мне хотя бы что-то, вы ведь всёзнаете!

Тонкие губы растянулись в холодной улыбке, которой наудивление удалось скрасить его лицо. В уголках глаз пролегло несколько глубокихморщин.

— Появились вопросы, Нарци?

— Я просто...

— В понедельник в восемь вечера я вернусь. Буду ждатьболее тёплого приема, — Логан качнулся с пятки на носок, на секунду оказываясьв опасной близости от лица Нарциссы, что заставило её сделать шаг назад, а его— хмыкнуть. — И не стоит рассказывать Дереку о моем визите.

— Мистер Томпсон взял с меня обещание, что я будуговорить о каждом, кто посещает меня, — отчеканила она таким тоном, что неприходилось сомневаться ни секунды — Нарцисса расскажет об их встрече во всехподробностях. Но...

Один шаг — и они стоят почти вплотную, а под её кожейоживают нервные окончания, сплетаясь, сжимаясь, мешая дышать от страха.

Ледяной воздух вот-вот заморозит. Страх отключаетголову. Легкий запах его одеколона впивается в лёгкие, раскурочивая их. Будтоострый нож под рёбра — посылка из прошлого. Далёкого и недоступного. Онауверена — этот запах слышен ею далеко не впервые. И от него застывает кровь вжилах.

— Я не советовал бы. Рассказывать. Это может повлечьза собой. Море. Проблем. Нарци, — небольшой паузы вполне хватило,чтобы обоим заметить — женщина не дышит. — Поняла меня?

Логан произнес это очень тихо, но она слышала каждоеслово и верила ему. Этому голосу невозможно было не верить. Кажется, он могубить, стоит лишь засомневаться на секунду.

Отрывисто кивнула, он одобрительно кивнул в ответ.Несколько секунд сверлил её взглядом, а затем резко развернулся. Нарцисса молчанаблюдала, как он скользит к двери, выходит, плотно закрывая её за собой, ибыстрый выдох срывается с губ. Она поняла, что стояла, затаив дыхание, а ударысердца душили как обёрнутая вокруг шеи змея.

Нарцисса торопливо подошла к двери, приоткрывая её.Успевая заметить, как он пересекает полутёмный, освещенный прохладными факеламихолл и выходит из Мэнора. Судя по тому, как уверенно он передвигается поособняку, он здесь не впервые.

Салазар, помоги. Что здесь происходит? Что за животныйстрах бьётся в грудной клетке при виде этого человека? Почему он называет ееНарци, будто старый друг? Друг семьи...

Прижав пальцы к губам, женщина распахнула дверь,выбегая в холл, и, задыхаясь, рванула вверх по лестнице, путаясь в длинномплатье, перебарывая глупое желание оборачиваться через каждый второй ударсердца, чтобы проверить, не вернулся ли он. Не побежит ли за ней.

Она бежала по коридору, напуганная, провожаемаяукоризненными взглядами с бубнящих портретов. Собранные заколкой волосырассыпались по плечам, а полы платья норовили выпасть из влажных пальцев.Бежала, будто все призраки неизвестного прошлого вдруг погнались за ней, рванувшисьиз своего тягучего мрака, и самым первым из них был Логан, тенью скользивший заней, нагоняя, загоняя в угол. Приближаясь, обнажая зубы в волчьей усмешке.

«...Нет!..»

Тише, Нарци.

Из губ Нарциссы вырвался задушенный всхлип. Она зналаЛогана. Она его знала. Образ исчез моментально, сметённый волнойужаса, что сковывал от затылка и до негнущихся, подгибающихся ног. Она застыла,почти упала, привалившись к ближайшей из тяжёлых резных дверей.

Господи. Пожалуйста.

— Пожалуйста... — плечи мелко задрожали, а хриплые,прерывающиеся дыханием всхлипы скрючили стройное тело женщины, сгибая её,заставляя сползать вниз по косяку, прижимаясь лбом к холодному дереву.

От кого она бежала?

А главное — куда? Где ее нора, в которую можнозабиться как напуганной мыши? Где она?

Её нет.

У неё нет ничего. Ни прошлого, ни настоящего. Слёзытекли по щекам, а тело дрожало от страха, сжавшись на полу, наплевав на дорогуюткань платья. Растрёпанные длинные пряди лезли в лицо. Образ, который явилсяей, загнанной в угол, наступающий, улыбающийся.

Нарци...

Этого не было. Это было не с ней, а с той, кем онабыла до потери памяти.

Рыдания вырывались из горла, рождая что-то болееосновательное. Что-то под кожей, жужжащее в позвонке, зарождающееся в груди,поднимающееся. Душащее.

Находящее выход на языке. Крик. Тонкий, отчаянный, чтомолнией промчался по каменным стенам, отдаваясь где-то в сердце мрачной глыбыособняка, который ответил женщине незамедлительно — тишиной и огромным глоткомеё сил, моральных, физических. Глотком Нарциссы. Снова.

И что-то внутри отпустило как раз в тот момент, когдаона подумала, что сейчас просто умрёт.

Грудь беспрепятственно наполнилась воздухом.

Нарцисса сидела, покачиваясь, обхватив себя руками, ичувствуя, что снова может дышать и думать. Стерев со щёк слёзы, поднялась,придерживаясь за дверь, осторожно расправляя платье. Руки дрожали, когда онамедленно пошла по коридору, прислушиваясь к своим шагам и оттого успокаиваясь.Мысли будто выключились.

На секунду даже показалось, что она помешалась. Нонет. Она всё ещё осознавала, что происходило. К сожалению, так просто сойти сума невозможно.

Было пусто в груди, когда она со спокойной решимостьювошла в кабинет покойного мужа и остановилась перед портретом, занавешеннымтёмным куском шёлковой ткани. Она никогда не снимет её. Никогда больше невзглянет в живые глаза, что смотрели на неё с холста. Эти глаза пугали её. Еёпугало все в этом чёртовом мире. Так ли было там, откуда она пришла?

Первым её воспоминанием были слёзы на собственномлице. Может быть, она умоляла применить Обливейт, чтобы забыть, наконец-то отой жизни? Прошлой, зачёркнутой, стёртой. Которая тенью нависала над неютеперь. И она уже не знала, хорошо ли то, что её голова чиста, или плохо.Иногда создавалось ощущение, что все воспоминания по-прежнему остались в ней.Их просто нужно найти в себе. В лабиринте собственной головы, составить,правильно соединить хитро запутанные клубки цепочек, и всё вернется.

На несколько мгновений она прикрыла глаза,отворачиваясь от портрета, и стараясь прогнать ощущение, что она не должна бытьсейчас здесь. Кабинет мужа будто сам выталкивал её — обстановкой, грубой ихолодной, без излишеств. Запахом — немного резким, дорогих чернил и средствадля ухода за перьями. Огромным, пустым камином, распахнувшим свою пасть. В этотмомент она решила, что прикажет домовикам каждый вечер разжигать камины вкаждой комнате Мэнора.

Возможно, от огня особняк немного оттает. Но это позже.А теперь нужно сосредоточиться на написании письма.

Нарцисса мысленно складывала слова в строки, покаусаживалась за стол, доставала пергамент, искала новое перо и чернильницу.Логан приказал не говорить мистеру Томпсону о его визите, но он ничего не говорило других.

Женщина быстро облизала губы и склонилась надпергаментом, шепча молитву Мерлину, чтобы на это письмо Драко ответил.

* * *

Несмотря на то, что шторы были плотно задернуты и вкомнате царил полумрак, Гермиона проснулась в половину восьмого.

Скорее, по привычке, конечно. Полежала немного сзакрытыми глазами, вспомнив, что сегодня воскресенье и можно выспаться, однакосон отказывался возвращаться к ней. И хорошо, подумала, садясь и ёжась отутренней прохлады. Ей снилось что-то, от чего голова казалась теперьневообразимо тяжёлой.

К чёрту такие сны.

Девушка встала, потягиваясь и оправляя рубашку. Насекунду прислушалась. Наверное, это уже вошло в привычку — прислушиваться,чтобы знать, не бродит ли в соседней комнате Малфой. Что вряд ли, конечно — неподнял бы он свою аристократичную задницу с постели в такое время, да еще и ввыходной.

Пусть проспит поход в Хогсмид к чертям собачьим.

Так ему и надо.

Усмехнувшись своим по-детски мстительным мыслям, онапрошлепала босыми ногами в ванную, покосившись на дверь, ведущую в спальнюслизеринца. Ей вспомнился недавний инцидент с Пэнси, и в щеки бросилась кровь.Не дай Мерлин он узнал бы об этом. Всю свою жизнь Гермиона выслушивала быподколы от него лишь на эту тему.

Чувствуя привычное раздражение, что уже с утра в еёголове столько Малфоя, она подошла к раковине, заглядывая в зеркало. Растрепанаещё больше, чем обычно. Нужно поскорее приводить себя в божеский вид. Толькобуркнув ставший привычным Коллопортус, запечатавший дверь в спальню Малфоя,Гермиона умылась и вычистила зубы. Затем разделась и встала под горячие струидуша, прикрывая глаза и мурлыча какой-то незатейливый мотивчик себе под нос,думая о том, что совсем скоро ни одной лишней мысли не будет в голове — онабудет распивать сливочное пиво с Гарри и Роном. Только сейчас она поняла, каксильно соскучилась по ним.

Просто сидеть и болтать.

Обсуждать очередную глупую попытку Симуса и Лавандыбыть вместе, очередное наказание от Снейпа для Невилла, в очередной раз видетьпротивные слизеринские рожи за соседними столиками и отбивать их заносчивыешуточки. В Хогсмиде всё было проще. Даже со слизеринцами — там каждый отдыхал.Их подколы и попытки кусаться воспринимались иначе. Проще.

В Хогсмиде все занимались своими делами. Это былочем-то вроде нейтральной территории, где если и перебрасывались руганью, тобольше из вежливости, чем потому, что так хотелось.

Гермиона как раз наносила на волосы шампунь, когдауслышала грохот кулака по двери и подскочила на месте, едва не выронив из рукфлакончик.

— Грейнджер, твою грёбаную мать, сколько можнораспеваться?!

Судя по хриплому голосу, она его разбудила,задумавшись и неосознанно повысив громкость своих песнопений. А судя поинтонации, Малфой не любил, когда его будили. Она с тяжёлым вздохом приняласьсмыливать волосы, решив, что разумнее будет промолчать, ведь если день началсясо слизеринца, значит, и пройдёт он через задницу. Ведь настроение испортитькуда легче, чем снова поднять. Тем более, если его портит этот кретин. У негоже просто дар на подобные...

Ещё один удар по двери, и Гермиона снова вздрогнула,выронив флакон с шампунем, который больно стукнул её по пальцу на ноге. Онаохнула и нахмурилась, уничтожая взглядом матовое стекло кабинки, за которойедва просматривалась дверь, что осаждал Малфой.

— Идиотка! Чтоб тебя.

Последний удар был почти ленивым, и Гермиона решилаего не считать.

Прошло секунд десять тишины, нарушаемой лишь шумомводы.

Судя по всему, ушел обратно в постель, намереваясьпроспать еще несколько часов. Гермиона, слегка щурясь от бивших в макушкуструй, усмехнулась. Фиг ты поспишь, змеёныш.

Воодушевленная, она подобрала флакончик и, набравпобольше воздуха в лёгкие и используя шампунь в роли микрофона, запела с такимпристрастием, что собственный голос звонкой трелью отдался в ушах, вибрируя встенках стеклянного кокона:

— Лондонский мост падает,

Падает, падает!

Лондонский мост падает,

Моя милая леди!

Первое, что пришло в голову. Говорят, это обычноявляется самым правильным выбором.

Маггловская детская песенка «My fair lady», которуюона часто пела в детстве. Однако никогда — с таким увлечением. Старательно вытянувпоследние гласные, слегка сфальшивив и закусив губу, она сделала небольшуюпаузу, чтобы проверить реакцию.

Что последовала незамедлительно.

О дверь так шандарахнуло чем-то таким тяжёлым, чтоГермионе на секунду показалось, будто она оглохла.

— Закрой рот! — его разъярённый вопль ложился лечебнымбальзамом на душу. Пусть сегодняшнее утро будет признаноутром-самой-глупой-мести-за-все. Вдохнув поглубже, гриффиндорка снова запела,отставляя флакон и время от времени отворачивая голову от бьющих струй, чтобысмыть пену.

— Укрепи твердым бруском,

Укрепи, укрепи.

Укрепи твердым бруском,

Моя милая леди!

Она прислушалась и услышала его шаги. Дверь сновасодрогнулась.

— Ты, дура, сейчас сама превратишься в брусоксмоей легкой руки, если не прекратишь петь это маггловское дерьмо! Забыла, чтотвое хиленькое заклинаньице открывается простой Алохоморой?

Гермиона захлопнула рот прежде, чем ещё хоть звукуспел вырваться из её губ. Конечно, не забыла, но у неё и мысли не было, что онвздумает открывать дверь. Зачем? Чтобы полюбоваться на ненавистную Грейнджер?Она могла, конечно, поставить заклинание и посложнее, чтобы Малфой не смоготкрыть чертову дверь, но палочка осталась возле раковины.

— Уж кто из нас брусок, так это ты, Малфой, — буркнулаона, и могла поклясться, что услышала, как он фыркнул. — Прочь от двери. Черездве минуты я освобожу ванну.

Он стукнул еще раз, для достоверности или просто созлости.

— Засунь свой приказной тон себе в глотку,грязнокровка. Ты ответишь за то, что разбудила меня в такую рань.

Закатив глаза, Гермиона заставила себя смолчать ибыстро смыть с себя остатки шампуня и мыла.

Обмотавшись полотенцем, она юркнула в свою комнату,прикрывая за собой дверь и накладывая на неё несколько запирающих. На всякийслучай.

А когда обернулась к зеркалу, поняла, что отражение ейулыбается.

* * *

В гостиную она спустилась в прекрасном расположениидуха, уложив волосы особенно аккуратно. Не для Малфоя, конечно. Ей простозахотелось выглядеть сегодня привлекательной. Целое утро придется крутитьсясреди её мальчишек, и она серьезно настроилась развеять любые их подозрения поповоду того, что она стала какой-то «не такой».

Вчерашний вечер она провела в гостиной Гриффиндора,поедая с Гарри и Роном «Берти Боттс» и посмеиваясь над попытками Финниганасочинить приличный стих для Лаванды. Потом Невилл притащил волшебные шахматы,чем и занял всех почти до ночи. Они провели вечер так, как проводили всегда доэтого, с первого по шестой курс, и в Башню старост Гермиона вернулась вприподнятом настроении, далеко после отбоя. Услышала смех Пэнси и, нераздумывая, поставила на комнату заглушку, после чего упала в постель и уснула,впуская в голову какой-то дурацкий и неприятный сон.

Гермиона ухмыльнулась, ставя сумку на стол и думая отом, что останься Паркинсон до утра в соседней спальне, она бы тоже проснуласьот столь задушевных песен в душе. Но Малфой никогда не позволял ей остаться всвоей постели. Это были его личные размышления, в которые Гермионе вникать нехотелось, хотя какая-то очень глупая её часть в тайне радовалась от этого. Чегоименно — неясно. То ли от того, что даже для Малфоя есть какая-то святаясвятых, куда нет доступа кому попало. То ли от осознания того факта, что он нетакой ширпотреб, как казалось. Если только в определенном смысле.

За спиной раздался тихий стук, и девушка резкоразвернулась. На каменном подоконнике сидел огромный черный филин, узнатькоторого было не так сложно. Семейный почтовик Малфоев смотрел на гриффиндоркусвоими желтыми глазами сквозь стекло, нетерпеливо переминаясь с лапы на лапу. Вклюве зажат небольшой конверт.

Гермиона выпустила сумку из рук и подошла к окну,кусая губы. Малфой убьёт её, если узнает, что она приняла его почту. Чёрт,пусть сам разбирается со своими письмами. Намереваясь вернуться к столу, онавздрогнула от очередного стука. Птица смотрела на неё почти с недоумением, непонимая, почему у неё не хотят принять конверт.

Нахмурив тонкие брови, девушка решительно сжала губы иоткрыла створку, осторожно забирая письмо из изогнутого клюва. Филин тут жеблагодарно ухнул и хлопнул своими широкими крыльями по бокам.

Пергамент был даже не в конверте. Будто обычнаязаписка. Если присмотреться, можно было увидеть аккуратные буквы на сложеннойстороне. Может быть, это от Пэнси? Она могла устроить Малфою минутку романтики,пробраться в Башню сов и...

Или от Нарциссы?

Интересно было бы взглянуть на общение сына с матерью.Наверное, в таком сыночке она души не чает. Вырастила чадо на свою голову. Авозможно, послание от Люциуса, который на самом деле жив? И, может быть,Гермиона держит в руках опаснейший компромат, за прочтение которого её могутубить.

Она не сдержалась и фыркнула.

Нет. Читать чужую почту, а тем более почту Малфоя, онане станет. Просто положит это на стол, и пусть сам решает... Она уже почтипротянула руку, почти выпустила письмо из пальцев, но лихорадочный интереснездоровой волной накрыл грудную клетку.

Судя по тому, что писал «Пророк» — Нарцисса была не всебе после произошедшего летом. Что она писала сыну?

Чёрт, он же не узнает об этом. Достаточно просторазвернуть две половинки пергамента. Он ведь не в конверте, значит, ничеговажного там быть не может. Гермиона воровато обернулась, прислушиваясь. Тишина.Может быть, Малфой пошел в ванную или же выбирает рубашку, которую наденетсегодня. Покосилась на филина, который старательно вычищал перья, не обращаяособого внимания на девушку.

Она всё ещё сомневалась, а пальцы уже разворачивалишероховатую бумагу. Сердце билось в груди так, будто намеревалось пережеватьсамо себя своими же ударами. Кляня свое гриффиндорское любопытство, Гермионавпилась глазами в первые строки, выведенные мелким женским почерком.

«Мой сын Драко!».

И уставилась на эту фразу, моргая.

Странное обращение от родного человека к родномучеловеку, подумала она, снова хмуря брови. Представив себе на секунду, что матьобратилась бы к ней подобным образом, моя дочь Гермиона!, ей сталосмешно. Возможно, у аристократов положено официальное обращение к членам семьи.Интересно, а к мужу она тоже обращалась «мой муж Люциус»?

А возможно... она действительно была не в себе.

Гермиона продолжила читать, покусывая губу и чувствуясебя немного преступницей, но получая от того несказанное удовольствие.

« Надеюсь, у тебя все хорошо, и мои письма ктебе доходят. Сегодня вечером меня посетил мужчина, который представилсяЛоганом. Он вёл себя так, будто долгое время знал меня. Скажи мне, были ли уменя знакомые с таким именем?..»

Девушка перечитала последнюю строку, озадаченноприподнимая брови. Что значит «были ли знакомые»? Гермиона нахмурилась, непозволяя острой жалости взять над ней верх.

«... Он говорил очень странные вещи о...»

— Грейнджер, ты просто титан идиотизма, иесли думаешь, что твои вопли в душе это забавно или что они как-то подтверждаеттвоё...

Издевательский голос за спиной заставил Гермионуподскочить на месте, вскидывая голову, а внутренности — медленно сползти куда-тов район коленей, оставляя после себя лишь ледяную пустоту. Слизеринец стоял впроёме арки, ведущей на лестницу. Чёртово письмо жгло руки так, что хотелосьтут же выкинуть его, однако Гермиона замерла, глядя на Малфоя.

Он резко замолчал — взгляд упал на филина наподоконнике, а затем на письмо в тонких пальцах. И внезапно глаза сузились,становясь похожими на две глыбы льда. Тишина, повисшая в гостиной старост,напугала Гермиону даже больше, чем полет на Клювокрыле когда-то, с Гарри иСириусом. По крайней мере, и тогда, и сейчас у нее было ощущение, что онасейчас рухнет вниз и разобьётся.

— Какого хераты делаешь?

— Я...

Взгляд лихорадочно метался по комнате, похолодевшиепальцы теребили бумагу. Она буквально чувствовала, как он сатанел.

— Послушай...

Малфой подлетел к ней, не отрывая взгляда отпергамента, и гриффиндорка отшатнулась, автоматически заводя руки за спину иловя на своём лице его бешеный взгляд.

— Дай сюда, — зарычал он глухо, уничтожая её, прожигаяльдом из глаз.

— Послушай, я не хотела читать. Твой филин... яоткрыла окно... оно правда... там нет ничего такого.

— Дай сюда письмо!— его рёв эхом отдался вголове, разбиваясь о черепную коробку и вонзаясь острыми осколками куда-тоглубоко внутрь. До мяса. До кости.

— Мерлин, Малфой. Выслушай меня, — лепет, почтидетский, почти неслышный.

Резкое движение. Она зажмурилась — рука еговзметнулась в воздух. Сейчас он ударит её. Сейчас. Сама виновата.

Сама. Сама.

Сердце вторило бьющему в голове слову, а тело сжалось.Внезапный рывок крепких пальцев — и она каким-то невообразимым маневромприземлилась боком на диван, а письмо было вырвано из рук. Что это было? Он еёпросто отшвырнул на подушки вместо того чтобы ударить, как она и предполагала.

Со страхом приоткрыв один глаз и задыхаясь отколотящего в горле сердца, Гермиона уставилась на его напряженный профиль, азатем взгляд упал на руки, комкающие пергамент.

— Малфой...

— Ни слова, Грейнджер. Ни слова, блядь, иначе я убьютебя, — он цедил слова, комкая письмо с остервенением, а затем бросил его вкамин, не глядя. Дыхание было неровным, рваным. Руки сжимались и разжимались, азатем метнулись вверх и принялись завязывать галстук, который расслабленнойзмейкой свешивался из-под воротника легкой рубашки.

Гермиона молча смотрела за четкими, заученнымидвижениями, недоумевая, зачем он выкинул письмо, что уже горело в огне.

— Оно... оно было от Нарциссы.

— Я знаю, — рявкнул он, поворачивая к ней голову иуничтожая взглядом, — и ты не имела никакого долбаного права лезть туда.

— Я и не лезла. Твой филин постучал в окно и...

— И попросил прочесть мою почту?!

— Не нужно орать на меня!

Его взгляд вцепился в её собственный, и гриффиндоркепоказалось, что в гостиной зазвенели сталью два скрещенных меча.

— Не нужно совать свой нос не в свои дела, чтобы я неорал на тебя, чёртова сука!

Руки Малфоя оторвались от галстука и снова принялисьсжиматься и разжиматься на уровне её носа. Это чертовски нервировало. Казалось,малфоевским пальцам не терпится сжаться на её шее, и Гермиона отодвинулась вдальний угол дивана, соизмеряя расстояние до брошенной на столе сумки.

— Если я ещё раз увижу тебя рядом с тем, чтопринадлежит мне...

— Чёрт возьми, Малфой! Я ничего не украла, я всеголишь... — она замолчала, когда кончик его палочки уставился прямо ей в лицо.

— Не перебивай меня, Грейнджер.

Просто невероятно!

— Что? Убьёшь меня, да? В гостиной старост?

Гермиона резко поднялась на ноги, глядя ему в глаза.Палочка поднялась вслед за ней.

— Зубы прорезались? Аваду хочешь схлопотать?

— Твои угрозы, Малфой, такие пустые.

Его губы скривились. Захотелось убить её, убить сейчасже, эту маленькую заносчивую сучку. Прямо сейчас плюнуть Круцио ей в лицо.Смотреть, как она корчится на полу, откусывает от боли свой грязный язык.

Он чувствовал себя таким униженным и беспомощнымоттого, что не мог произнести непростительное заклятие. Не потому, что былонельзя. А потому что не мог.

Её глаза. Её волосы. Она.

Такая настоящая, живая, почти такая же разозлённая,как и он. Что он мог сделать? Что, кроме «пустых угроз» и беспомощной злости,когда у него в носу до сих пор жил её запах, который остался от её мыла ишампуня в душе?

— Тебе еще аукнется это, Грейнджер.

Он едва не подавился собственным ядом, выплёвывая этислова. Ненавидя её за неё саму. Ненавидя себя за столь хилую угрозу. Онаскривилась. Не верила. Да, не верь мне, грязнокровка. Я сам еще не знаю, чтосделаю, но заставлю тебя упасть на тот же уровень, где сейчас валяюсь я всобственных глазах.

Драко сжал палочку побелевшими пальцами и опустил её,пряча в карман штанов, с толикой удовольствия замечая облегчение во взглядегриффиндорки, тут же, однако, сменившееся мятежным огоньком.

— И что ты сделаешь?

Вызов. Вздернутый подбородок.

Чёрт возьми, как можно так меняться — минуту назад онмог поклясться, что видел страх в распахнутых глазах. Теперь же она сжималакулаки, выпрямив плечи. Взгляд хищно вцепился ему в лицо, и, Мерлин, эту лидевушку он назвал уродиной?..

Противостояние было прекрасным. Его можно было ощутитькожей.

Ему это... нравилось?

От шальной мысли новая волна ярости разорвалась где-тов сердце.

— Месть будет сладка, не сомневайся.

И что-то в его тоне заставило Грейнджер поёжиться. Онвидел это, ощущая расплывающееся в груди удовлетворение.

— Сколько пафоса, Малфой. Не заговаривайся, радиГодрика.

Он ничего не ответил. Громко фыркнул и опустилпалочку.

Когда она отвернулась, делая шаг к столу, взгляд скользнулпо её курносому носу и густым волосам. Надо же, она иначе причесалась, онтолько заметил это.

И едва не проклял себя за то, что заметил.

Вот уж кому нужно Круцио в голову, так это ему самому.Чтобы мозги встали на место. Неподвижные валуны собственных мыслей внезапносдвинулись, таща за собой другие, старые воспоминания, от которых под кожейзашевелились мурашки.

Люциус, тёмная комната. Крик Нарциссы. Обнаженный попояс мужчина на коленях перед алтарем. Огонь, скрип двери, взгляд отца.

«... Как ты посмел зайти сюда?!...»

«...Люциус, не нужно, он не знал!...»

Сердце останавливается, вспышка.

«...Отец, я... нет, пожалуйста...»

«...Круцио!...»

Удар. Боль.

Боль.

Больбольболь.

Драко выдохнул, судорожно сглатывая. Находя взглядомГрейнджер, которая рылась в своей сумке. Успокаиваясь. Мышцы шеи свело, и он нанесколько секунд закрыл глаза. Это будет жить в нём. Отец мёртв, а этоостанетсяв нём. Всегда. Пока не сведёт с ума.

И от этого становилось страшно. Все страшнее с каждымднём.

Бежать от страха. Страха нет.

Просто бежать.

Гермиона вздрогнула, когда портрет за ним закрылся.Ледяные пальцы выпустили палочку, а взгляд оторвался от стекла, в котором онавидела отражение Малфоя, пока тот не сорвался с места, пулей вылетая из гостиной.

Что за метаморфозы с ним творятся? Мерлин, она никогдане поймёт этого человека. Она и не хочет его понимать.

Закрыв сумку и повесив её на плечо, Гермиона бросилавзгляд в камин, на крошечный истлевший клочок бумаги, которую лениво доедалогонь. Сделала шаг. Рассмотрела слова и снова нахмурилась.

Мой сын Драко.

— Что за семейка... — тихо произнесла, вздрагивая отлёгкого шороха за спиной и оборачиваясь. Филина на подоконнике уже не было,лишь черная уменьшающаяся точка в небе, набирающая высоту. Порой ей хотелосьиметь такие же крылья и открытое окно перед собой.

Чтобы однажды закрыть глаза и улететь.

* * *

— Хогсмид — волшебное место, Гарри. Любые мысли здеськажутся лёгкими и... немного запутанными, — Рон отпил ещё из своего бокала иглуповато улыбнулся проходящей мимо официантке.

— Кому-то пора заканчивать со сливочным пивом,кажется.

— Гермиона! Твой нравоучительский тон сбивает меня снужной волны, — он нахмурил светлые брови, глядя на подругу с осуждением.

— Нравоучительный, Рональд.

Он скривился, вновь поднося бокал к губам. Гермионапереглянулась с Гарри и закатила глаза, будто это он был виноват в том, чторыжий наклюкался. Тот с усмешкой наблюдал за друзьями, грея руки о бокал сгрогом, присыпанным корицей. Они сидели в «Трёх мётлах» уже примерно час, и заэто время Рон успел опрокинуть в себя три порции сливочного пива. Зато...

Зато было уютно. Так, как должно было быть. Онивтроём, смеются и подкалывают друг друга. Гермиона пнула Рона под столом, когдаон послал очередной влюбленный взгляд сидящей за соседним столиком Парвати.

— Эй! Ты что?

— Прекрати засматриваться на неё, — процедилаГермиона, наклоняясь.

— Почему это?

— Рядом с ней сидит её парень, вообще-то.

— Дин?! — Уизли так громко фыркнул, что показалось,будто он чихнул, затем тоже наклонился и доверительно положил руку Гермионе наплечо. — Дин Томас это не лучший вариант для Парвати, Гермиона.

— Да что ты говоришь? Между прочим, она говорила, чтоочень счастлива с ним.

— Она просто не знала лучшего, — философски заключилРон, делая нелепый взмах рукой в воздухе, который, видимо, показался емуочаровательным, и он с удовольствием его повторил ещё несколько раз.

— Уизли, на тебя пикси напали? — раздался громкийголос Блейза со стороны окна, где сидели слизеринцы во главе с Малфоем. Шуткутут же поддержали шумным гоготом. Гермиона послала в их сторону уничтожающийвзгляд, отметив, что Малфой лишь хмыкнул, даже не повернув головы. Он все ещезлился на неё.

И не мудрено. У неё была возможность подумать, как онотреагировал на письмо в чужих руках. А тем более, в руках «дуры-Грейнджер».Могло быть и хуже. Нужно было сказать спасибо, что он действительно обошелсявсего лишь ором и запугиваниями.

Хотя что ещё от него можно было ожидать? От труса,который потерял свою единственную защиту и учился выживать в этом мире сам.Сколько раз уже она видела в его глазах страх? И размеры этого чувства поражалиеё. Кажется, страх был больше самого Малфоя в несколько раз и не перекрывалсобою разве что его самолюбие и презрительный, неизменный взгляд «насквозь».Наверное, если Малфой потеряет своё умение смотреть вот так, он потеряет самогосебя.

Он наклонил голову, и светлая прядь упала ему наглаза.

Каково было бы поправить её? Провести кончикамипальцев по его волосам и напряженной челюсти. Может быть, игриво, по линииноса, задержавшись на самом кончике. Каково было бы, если бы он улыбнулся ей,прикрывая глаза от этих прикосновений?

Почувствовав разливающуюся в животе эйфорию, онавздохнула, ощущая, как кружится хмельная голова. Скользнула взглядом к егосжатым губам и вспомнила поцелуй. Безумный, горячий. От которого подгибалисьноги.

Ощущение его скользящего языка. Он хотел её. Онхотел Её.

Мерлин, а ведь этого поцелуя больше никогда не будет.Не будет сжимающих рук и его горячего, твердого, возбужденного тела. Почему онни разу не дал прикоснуться к нему? Единственный раз, позволив ей объятье,которое, судя по всему, и рад был забыть как страшный сон. Такая честь снизошлана Гермиону Грейнджер. Малфой позволил ей потереться о его плечо носом. Но,чёрт возьми. Это было прекрасно. И так тепло.

Это объятье пахло лучше, чем любой самый приятныйцветок.

Взгляд скользнул по Пэнси, что жалась к Малфою сбоку,что-то рассказывая однокурснице, не упуская возможности касаться его. То пальцысожмутся на рукаве, то ладонь скользнет на лопатки. Гриффиндорка отвернулась,наткнувшись взглядом на Гарри, который, как оказалось, смотрел на неё в упор.Интересно, как долго?

— Что?

— Ничего, — он выжидающе приподнял брови.

Нам будет о чём поговорить, Гермиона, перевела она длясебя его «ничего» и вздохнула, отпивая ещё немного пива. Внезапно за окноммелькнул знакомый профиль, и девушка резко выпрямилась, пытаясь рассмотреть, непоказалось ли ей. По улице действительно проходил Курт, мило беседуя с ЛориДоретт с шестого курса Пуффендуя. Его рука поглаживала ее плечо, и выгляделиони... как пара?

— Что, Грейнджер, жениха заметила?

Ну, конечно. Кому ещё мог принадлежать этот голос, изкоторого так и лился яд.

— Удивлена, что тебе предпочли сексуальнуюпуффендуйскую попку?

— Заткнись, Малфой, — огрызнулся Рон, которыйпристыжено молчал после замечания Блейза про пикси, пока Гермиона вставала,игнорируя подкол.

— Вот уж Вислого спросить забыли. Закажи еще бокалпива, станцуешь нам на столе, — Малфой сощурился, кривя губы.

Кто-то ещё что-то добавил, но она не обратила особоговнимания, бросив Гарри: «я сейчас», и скользнула к выходу из «Трёх мётел». Ейнужно было узнать, почему он не сказал, что тренировку отменили и избегал еёпоследние пару дней.

Не то чтобы её это очень волновало, но всё же внутриостался непонятный и неприятный осадок. Может быть, он обиделся, что онапопросила его уйти тогда, когда её едва не прихлопнул у стены Малфой за забытоепатрулирование? В таком случае, нужно попросить прощение, наверное...

Дверь со скрипом распахнулась прямо перед лицомгриффиндорки, и в паб ввалились Майлз Блетчли и Грэхэм Монтегю. В грудьпоследнего и не преминула впечататься носом Гермиона, ощущая слишком сильныйзапах одеколона, что почти въедался в глаза. Тут же чьи-то руки сжали её плечи,прижимая к себе.

— О, какая встреча. Маленькая гриффиндорочка встречаетменя своими объятьями, — голос Грэхэма показался слишком громким. То ли потому,что он действительно громко говорил, почти орал ей на ухо, чтобы каждое слововсенепременно оценили слизеринцы, то ли потому, что отработанный за последниенесколько лет капитанский бас намертво въелся в его голосовые связки.

Она торопливо толкнула его плечи, однако крепкие рукивсё ещё прижимали её к себе, и от ощущения его тела так рядом начиналоподташнивать.

— Отпусти меня.

— Ну что ты, мне нравится обнимать тебя, детка, — онговорил, бросая выразительные взгляды за стол гогочущих слизеринцев. Краем ухаГермиона услышала, как отодвигается стул за их столиком.

— Оставь её в покое, кретин!

Рон. Вот чёрт. Не хватало ещё, чтобы рыжему расквасилилицо из-за такой глупости.

— Не надо, Рональд! — она повернула голову, стараясьдержать лицо в максимальном отдалении от самодовольной и смазливой рожиГрэхэма. — А если ты меня немедленно не отпустишь, то можешь распрощаться сосвоим хозяйством, — выплюнула она, переводя взгляд на Монтегю, выпирающаяширинка которого касалась её бедра. Он, кажется, возбудился. И от осознанияэтого хотелось выйти на улицу и плеваться. А лучше — сразу в душ. Смыть этугадость с себя.

— Ты об этом говоришь, кошечка? — он оскалился,ощутимо толкнувшись к ней тазом, и Гермиона поняла, что если он немедленно неотпустит её, а Блетчли не прекратит так мерзко ржать откуда-то сбоку, онапросто убьёт их обоих.

Неясно, как. Но убьёт.

Щёки пылали, а дыхание сбилось от ярости и отвращения.

— Грэхэм.

Этот голос.

Меньше всего она ожидала услышать именно этот голос.

Они обернулись — и Гермиона, и Монтегю. Даже Блетчлизаткнулся, кажется. Малфой смотрел на них со спокойным отрешением, стоя околосвоего места за столом и сложив руки на груди. В глазах его невозможно былоразобрать ни единой эмоции. Лишь сжатая челюсть выражала что-то вроде...раздражения.

— Отпустиеё. Не пачкай одежду.

Приказ заставил Монтегю моментально разжать руки.Гермиона тут же отскочила от него, выгибая шею словно гусыня.

— Прикоснись ко мне ещё хотя бы раз, урод, — прошипелаона, чувствуя, как через сетчатку глаз наружу рвется заряд яростных искр иискренне желая дать ему выход. Прямо в голову Монтегю. — И тебе непоздоровится.

— Мы ещё потискаемся, детка, — снова эта гадкаяулыбочка, но голос уже на тон ниже. Полон обещания. Затем он развернулся инаправился к столу. — Эй, она сама упала мне в руки! Я просто не сдержался.Посмотрите, она не сильно запачкала меня?

Гермиона смотрела на Малфоя, который даже не удостоилеё взглядом, садясь на свое место. Это заставляло поверить, что действительнокуда больше его волновала одежда Грэхэма, чем то, что этот кретин только чтоупирался ей в бедро своим стояком. Да и почему вообще Малфоя должно волноватьеё состояние? Удивительно уже то, что он прекратил представление, устроенноеМонтегю.

Гермиону передёрнуло.

Она перевела взгляд на напряженно застывшего Гарри,держащего за плечо Рона, который, судя по выражению лица, уже лежал бы с раскуроченнойминой, если бы Гермиона не попросила не вмешиваться в это. Взгляд Поттеракрасноречивее любых слов сказал ей, что её ждет допрос с адским пристрастием.Что же. Это справедливо. Правда, она ещё не знала, что рассказывать и как этовсё объяснять. Если она решит вообще что-то объяснять.

Едва заметно кивнув друзьям, она заметила, что тишинав «Трёх мётлах» снова начала исчезать в гуле голосов, что прекратился на времяинцидента. Дрожащими руками оправив одежду, девушка выскользнула за дверь,вдыхая в лёгкие спасительный свежий воздух.

Уже не было охоты искать Курта.

Просто хотелось побыть одной. И она побрела по улице,подальше от паба, подавляя в себе желание обернуться и убедиться, что серыеглаза не следят за ней сквозь оконное стекло.

Глава 7

Когда дождевая капля тяжело разбилась прямо о кончикноса, Гермиона вздрогнула, торопливо вытирая лицо. Тучи находили с самого утра,но придавать этому значение тогда, когда намечался прекрасный день, не казалосьнужным. Теперь же гриффиндорка лишь крепче обхватила себя руками, отстранённонаблюдая, как студенты, которыми сегодня кишил Хогсмид, ускоряют шаги, стремясьспрятать головы под навесами. Заскакивают в первые попавшиеся пабы имагазинчики. Откуда-то льется смех и вскрики. По мере того, как дождь увеличивался,улочка редела, а Гермиона брела вперед, хмурясь от прохладных капель и своихмыслей.

Прятаться не хотелось.

Ей нравился дождь. Сразу вспоминалось детство,загородный дом и бьющие в лицо капли. Шлепающие по лужам ноги. Мамин зовущийголос и мокрые подмигивающие васильки, что буйно разрослись прямо у крыльца.

Над раскинутым полем бьёт молния, и Гермионазабегает по ступенькам домой, прижимаясь к маминым ногам, обхватывая её колении чувствуя, как колотится в груди птица собственного сердца. От страха и отвосторга. Они стоят на веранде, и Гермиона не может понять, страшно ли ей,слыша раскаты рокочущего грома. Мама рядом, а значит, не страшно. Но дыханиевсё равно перехватывает, когда порыв ветра бросает в лицо мелкий рой капель.

Лёгкие руки гладят Гермиону по влажнымрастрепанным волосам.

— Это просто гроза, солнышко.

— Красиво... — шепчет она, прижимаясь щекойк маминым коленям.

Вздыхает, и запах мокрой земли так глубоковъедается в неё, что кажется, будто она лежит посреди поля, раскинув руки, итрава липнет к щекам, а на лицо падают капли. Падают и падают. К немупримешивается запах цветов, потяжелевший от влаги, и мать мягко проводитладонью по спине Гермионы.

— Идем в дом, маленькая.

Почему-то в горло толкнулся колючий ком, которыйникак не удавалось проглотить.

Ей вспомнилось грубое прикосновение Грэхэма, котороеона все еще ощущала на своих плечах. Ни крепкое тело, ни сильные руки невызвали в Гермионе ничего, кроме стойкого чувства отвращения, хотя чем-то отдаленноони напоминали прикосновения Малфоя, который держал её точно так же, в темнотекоридора. И кто знает, будь он на месте Монтегю, стала бы Гермиона так активновырываться?

Она на секунду представила себе, что это Малфойприжимался бы к ней пахом, топорщащейся ширинкой, своей горячей эрекцией,затянутой в ткань, и ощутила, почти с ужасом, как низ живота начинает тянуть.Она бы не вырывалась. Она бы хотела прижаться к нему, просить сжать рукисильнее, чтобы чувствовать его ещё больше. Горячего. С холодными глазами.

Этот контраст сводил с ума. По-настоящему сводил сума, потому что становился необходимым ей. Пусть не прикасаться. Пусть простосмотреть, чувствовать. Видеть, как выражения на его обычно непроницаемом лицесменяются одно другим. Видеть его рядом. Зачем?

Нужно.

И это слово вдруг показалось настолько масштабным,что захотелось разорвать свою грудную клетку, чтобы выпустить его наружу.Гермиона закусила губу так, что на глаза навернулись слёзы. Как он мог стать ейнеобходим за месяц? За один сентябрь она забыла, что была на свете когда-то таГрейнджер, что могла пройти мимо Малфоя в коридоре, не остановившись на нёмвзглядом.

Что могла сидеть на уроке, старательно записываяконспект и попутно делая замечания криворукому Рону, который в очередной раз поневнимательности записал бы неправильный состав зелья, а не напряженнозамирать, ощущая на своём затылке прямой взгляд. А мимоходом оборачиваясь,убеждаться, что сходит с ума, потому что он сидит, склонив голову и записываетчто-то или читает, или смотрит в сторону отвлечённым, пустым взглядом,настолько погружённый в свои мысли, что, кажется, он никогда и не выпадал изних.

Что когда-то могла просто не обратить внимания, чтоего волосы имеют самый удивительный оттенок, что знала платина. А руки стонкими пальцами и чётко выступающими фалангами — самые идеальные руки, какиеона когда-либо видела. И что за их прикосновение...

Гермиона крепко зажмурилась, осознавая, что смотриткуда-то сквозь завесу дождя и уже даже не идёт, а стоит на месте посреди пустойулицы. И в голове мысль: а у меня ведь сейчас взгляд как у него. Именно так онсмотрит. Мимо всего, что его окружает. И, возможно, в какой-то из плоскостейэтого дождливого мира их взгляды сейчас пересеклись.

— Господи, какая же дура.

Шёпот срывается сам собой, а ноги уже несутбезвольное, но основательно замерзшее тело к ближайшему пабу, под козырькомкоторого застыла в объятии пара. Гермиона против воли присматривается ипонимает, что это Курт. Настолько увлечён своим делом, что не замечает вокругничего — ни стены дождя, ни продрогшую Грейнджер, старосту девочек, замершую вдесятке метров, наблюдающую, как Лори Доретт зарывается руками в его влажныеволосы.

Всматривающуюся в эти движения.

В то, как тонкие пальцы пропускают густые тёмныепряди, сжимаясь в них, притягивая ближе, соскальзывая на затылок, ероша. А вголове, набатом, стучит — Лори Доретт, ты совсем не знаешь, чтотакое прекрасные волосы, в которые хочется вот так зарываться. И не толькопальцами. Лицом, носом, губами, зажмуренными глазами. Они совсем, совсем нетакого цвета, как у Курта Миллера.

Горько выдохнув, Гермиона отвернулась, ощущая себягрязной от того, что увидела их. Я обязательно поговорю с Куртом, решила она.Не сейчас, конечно. Потом. Попрошу прощения, что прогнала его, ничего толком необъяснив, когда увидела Малфоя, летящего по коридору.

Просто не подумала, что можно было бы сказать. Когдаона видела его, у неё не получалось думать.

Чужие ладони обхватили её, накидывая на плечи тёплуюткань так внезапно, что она вздрогнула. Сердце на секунду задушено трепыхнулосьи упало, покатившись, кажется, по той самой грязи, в которой стояли сейчасноги. Твердые руки волчком развернули её на месте.

Нет. Не теруки. Это был всего лишьГарри. Торопливо укутывал её в свою кофту и говорил что-то. Постойте.Говорил?..

— ...с ума сошла, дурочка. Давай, вот так вот, чтобыне мёрзла. Идём, идём быстрее, промокла вся.

Рука крепко прижимает её к груди так, что онаутыкается в его плечо носом. Запах меда, пряности и грога. Совсем нетотзапах. И уже вполне узнаваемый голос, вопящий изнутри — хватит исать егово всех подряд!

Да, да. Конечно. Хватит.

И отдалённая мысль, шепотком: но Гарри — невсе подряд.

Она закрывает глаза, понимая, что он продолжает отчитыватьеё, называет дурочкой, ругает и почти тащит за собой по улице, а их обувьчавкает по размокшей земле. И из губ вырывается ожидаемое: прости, Гарри. Я неподумала. Да, дурочка. Да, идиотка. Да, прости.Простипростипростигарри.

И его голос успокаивается, становится мягче.Наверное, потому, что он слышит то, что заставляет его прийти в себя. То, чегоон не понимает в её голосе. И не дай Мерлин ты поймешь, Гарри. Не понимай,прошу тебя.

Они останавливаются под крышей какого-то здания,лупящие струи прекращают терзать тело, и словно на секунду становится легче.Теперь от неё пахнет дождем. От неё пахнет им. Содрать с себя кожу, чтобы нечувствовать.

Слишком сильно. Слишком нужно.

Слишком.

Ненавижу это слово.

Гарри по-прежнему обнимает её. Чувствует, наверное,что ей нужно ощущать чье-то тепло, кого-то, удерживающего её здесь. Или боится,что она замёрзнет. Но она ведь уже замёрзла. Так холодно в животе и в груди. Иэтот холод забивался в кончики пальцев, которые, кажется, вот-вот посинеют.

— Всё в порядке?

Шёпот у него странный, так не похож на шёпот Гарри,который был в прошлом году. И снова осознание — они выросли. И снова тоскливыйвой где-то под рёбрами. Верните то, что было до этого сентября. Верните.

Она кивает. Жмурит глаза. Вздыхает.

От Гарри тоже пахнет дождем. Почти похоже на запахМалфоя. Почти. Совсем чуть-чуть и можно было бы назвать его отдаленно схожим.

Гермиона плотнее закрывает глаза, утыкаясь носом емув плечо, обнимает, цепляясь за влажный материал толстовки на спине друга,представляя, додумывая лёгкий запах шоколада, а вместо грубоватой тканимаггловской вещи — колючий свитер. И не осознаёт, что вода снова течёт по еёлицу. Солёная и такая позорно-выдающая её с головой. Хочется упасть и лежатьздесь. А потом умереть и больше никогда не думать ни о чём. Никогда нечувствовать ничего. Не представлять. Не сравнивать.

Как же гадко.

Но Поттер крепко держит. Сгребая её, прижимая к себеи повторяя одни и те же слова, от которых сердце снова ухает вниз:

— Не плачь. Мы ему этого так не оставим. Отметелимтак, что мама родная не узнает. Рожа слизеринская. Кретин. Не плачь только,Герми, слышишь?

Она отстраняется от друга, глядя на него распахнутымиглазами.

— О ком ты говоришь?

Он слегка хмурится. Смотрит на неё непонимающе.

— О Грэхэме, конечно.

Будто сам собой разумеющийся факт. Гермиона ненавидитвырвавшийся из груди облегчённый вздох.

— Ах, да. Конечно, — но тут жеисправляется: — Нет, не нужно метелить его. Он просто идиот.

И продолжает бормотать что-то о гормонах и отсутствииума у мальчишек его возраста, забывая на секунду, что перед ней стоит такой жесемнадцатилетний Поттер и молча гладит её по спине, позволяя высказаться.Гермиона знает — он радуется, что она уже не плачет. Гарри никогда не умелуспокаивать девушек. Почему-то вспомнилась лёгкая паника, с которой онрассказывал о поцелуе с плачущей Чжоу. Всё, что он умел, это подставить своёплечо и ждать, пока слёзы иссякнут. Но ей очень не хотелось, чтобы ончувствовал себя виноватым за то, что она никак не возьмёт себя в руки. А ончувствовал. Только один этот обречённо-понимающе-удручённый взгляд говорил отом.

— Где Рон?

— Остался с Симусом в «Трёх мётлах». Рвался со мной пойти,но я бы тогда вас обоих тащил... ну... ты знаешь же... — он замялся, и Гермионарассмеялась немного нервно, чувствуя острую благодарность к стоящему перед нейчеловеку.

Отстранилась, замечая, что чёрные густые волосысовершенно сырые и торчат в разные стороны, наверняка, как и её собственные.Подняла руку и пригладила их, пока Гарри немного смущённо поджимал губы, глядясквозь стёкла мокрых очков.

— Спасибо тебе, — слова вырвались совершенноискренне. Он улыбнулся и кивнул. Гермиона осторожно отстранилась от него,ощущая щемящую нежность в груди. Гарри. Их с Роном Гарри. Её Гарри. Надо же,она испытывает к своему другу совершенно материнские чувства, несмотря на то,что он давно вырос. Лицо его стало выразительным, с чётко выделенным подбородкоми тонкими губами. На оливковой коже сверкали изумрудные глаза.

— Что? — он выглядел смущённым, ещё больше чемпрежде. Хмурил брови и, не выдерживая её изучающих глаз, отводил взгляд.Гермиона улыбнулась.

— Просто... мы изменились, Гарри. Это так непривычноосознавать.

— А. Понимаю.

— Ты тоже заметил, да?

— Да, — пауза. — Герм, скажи честно. У тебя всёнормально?

Она уже открыла рот, чтобы ответить твердым«конечно», но Поттер перебил её:

— Правду, Гермиона. У тебя всё нормально?

Сжала губы, решительно кивнула.

И выдохнула:

— Нет.

Зелёные глаза тут же требовательно впились в её лицовзглядом. Гарри даже не обращал внимания на то, что с волос на стёкла очковпадают капли, стекая к щекам, оставляя после себя неровные дорожки, мешаясмотреть.

— Что случилось? Он, да? Малфой, да? Я убью его.

И шаг под дождь, будто прямо сейчас он готов вытащитьпалочку и швырнуть в слизеринца чем-то непростительным. Гермиона тут жевцепилась пальцами в его толстовку, затаскивая обратно, под крышу.

— Постой, Гарри. Ты не понял.

— Что здесь понимать? — его голос почти звенел отярости, и гриффиндорка узнала в нём того мальчишку, который сломя головубросался в любую перепалку ради любой чепухи, не жалея своей головы.

Открыла рот и поняла, что не знает, что сказать. Зачто уцепиться. Кажется, любая мысль, стоило ухватиться за нее, срывалась,выпадая из пальцев, как камень из крутого склона, усыпая голову мелкими комкамигрязи и пыли.

— Он ни при чем. Дело в том...

Она опустила взгляд, уставившись на его заляпанныегрязью кроссовки, будто ища в них поддержки. Этот разговор всё равнокогда-нибудь пришлось бы начать. И хорошо, что здесь нет Рона, иначе бы безкриков не обошлось.

— Гарри... — подняла голову, встретившись с нимглазами. Он смотрел почти со страхом, и у неё тоже сжалось сердце. Онкак будто знает, пронеслась в голове мысль, и Гермиона закусила губу, вновьвперив взгляд в его обувь.

— Ты смотришь на него.

Голос Поттера тихий, а в нём — осуждение. Хлёсткое,резкое, острое, смешанное с долей раздражения и злости. Какой-то отчаянной ибессильной. Каждый оттенок бьёт по лицу, давая заслуженные пощёчины. А ейстрашно поднять голову, но она решается.

В зелёных глазах догадка. Осознание и непонимание,полное, убежденное. Странное недоверие. И ни капли былой теплоты, заботы,дружеской нежности. Всё внутри Гермионы кричало: соври ему. Соври, скажи, чтоэто глупая ошибка. Это ведь и есть ошибка. У вас ведь ничего и никогда небудет. Ничего, никогда...

Она хмурится, кусает губу, качает головой, но такнеубедительно, что сама не верит в это немое отрицание.

— Смотришь, — перебивает он её тишину. — Сегодня смотрела.В Большом зале. На трансфигурации. На зельях...

Он задыхался, сжимая зубы.

— ...на травологии. А он перестал, ведь так? Пересталтебя замечать вообще. Что у вас, Гермиона?

Слова летели в неё как камни. Стучали в голове, почтиоглушая. Наравне со стуком сердца. Что у нас?

Что у нас? Что, если нет даже никакихгребаных «нас»?!

— Ничего.

— Не обманывай.

— Ничего, — твёрдо произнесла она, так резковскидывая голову, что мокрые волосы ударили по щекам. — Мерлин, Гарри!

Он смотрит с недоверием. Со странной надеждой, будтоумоляя заставить его поверить в обратное, и Гермиона смягчается. Заставляетсебя и давит улыбку. Самую искреннюю, на которую была способна, старательнорастягивает губы, мысленно вручая себе за это Оскары, один за одним, ипроклиная лживый смех, что резковато вырывается из груди.

— Гарри... что ты говоришь... я и Малфой!— она прикрыла рот рукой, продолжая смеяться, боясь, что эти смешки перерастутв банальную истерику, потому что слёзы снова набежали на глаза, грозясьполиться одним нескончаемым потоком по щекам. И она смеётся, зажимая зубамикончик пальца так, что от боли хочется выть, а затем — прижимая руки к лицу,жмурясь и глотая мерзкую, горькую слюну. — Надо же было такое придумать! Я иМалфой.

Когда Гарри отводит её руки от лица, она молитМерлина, чтобы он поверил ей. И, кажется, великий волшебник слышит её, потомучто в зелёных глазах облегчение. Такое огромное, что на какой-то миг Гермионекажется, что оно наиграно.

— Прости, я такой дурак, — Поттер улыбается.

Оглушённая биением собственного сердца, она смотритна него, краем сознания отмечая, что ливень постепенно редеет, как часто ибывает с сильными дождями — они кратковременны.

— Так что у тебя случилось?

— Да мелочи. Ничего серьёзного. Немного устала,столько новых забот появилось.

— Он точно не доставляет тебе хлопот?

— Конечно.

Снова это слово.

Почему всегда, когда она врёт, она произносит именноего?

— Прости, Герми, — он выпускает её пальцы, неловкотопчется на месте и пытается засунуть руки в карманы джинсов, но мокрая тканьслишком неподатливая. — Я просто вдруг подумал... Ты расстроенная в последнеевремя, и мы с Роном переживаем. А тут ещё эти взгляды. Но ты-то никогда им незаинтересуешься, я точно знаю.

Поттер заглядывает ей в глаза, и она твёрдо кивает,закусывая щёку. Слава Мерлину. Слава Мерлину, он верит ей. И продолжает что-тобубнить, что такая как она никогда и ни за что не станет увлекаться хорьком,трусом, заносчивым слизеринским принцем, потому что... просто потому что. И ещёмного-много слов. Совершенно ненужных, и гриффиндорка вздыхает почти соблегчением, когда голос Рона окликает их обоих с другой стороны улицы.

— Эй, вы, там! Промокли? А нечего было шастать поддождём! — придерживаясь за Финнигана, рыжий улыбается и машет рукой. — Идитеуже сюда, я замучился вас ждать!

— Идём, Гарри, — Гермиона ободряюще обнимает друга заплечи, и тот наконец-то замолкает. — Дождь уже почти закончился.

Поттер потирает лоб и, вздохнув, тоже закидывает рукуна плечо Гермионе.

Так они пересекают улочку, обнявшись. Что-то пьянолопочет Рон, но удивленно замолкает, когда они принимают и его тоже в своекрепкое объятие. И вот здесь, в коконе её любимых мальчишек, от которых слегкапахло выпивкой, Гермиона понимает, что с ними случилось что-то.

С нейслучилось.

И так, как было ещё совсем недавно, не будет уженикогда.

* * *

Он пришёл в понедельник, в восемь вечера.

Нарцисса была уверена, что Логан ни на минуту незадержится. Но надежда, что он и вовсе не придет, теплилась в ней, пока ровно ввосемь в библиотеке не появился Ланки, и женщина уже знала, почему эльф такнапуган. В поместье посетитель.

— В Мэноре гость, миссис Малфой. Ланки попросил егодожидаться хозяйку в гостиной, как и в прошлый раз, — чередуя слова сторопливыми поклонами, такими низкими, что тонкие уши касались пола, произнесон.

Нарцисса кивнула, вставая с кресла. Расправила платьепохолодевшими руками и, стараясь не прислушиваться к ударам своего сердца,поспешила вниз. За окнами сгущались сумерки.

Страх её сегодня был не таким изжирающим, как впрошлый раз. Сегодня она надеялась получить ответы на терзавшие её вопросы.Может быть что-то, что могло бы помочь Дереку Томпсону. Или что-то, что моглобы помочь ей самой. Ведь за всё время после потери памяти, Логан былединственным человеком, который что-то в ней пробуждал. Воспоминания или, скорее,образы. Определенно, негативного характера. Но результат!

Главное — результат.

С последних ступенек она почти спрыгнула, понимая,что запыхалась, спеша в гостиную, поэтому перед дверью остановилась,приглаживая волосы и снова расправляя платье. Вновь ей казалось, что лучиксвета из-под двери, окрашивающий её легкие домашние туфли в тёплый цвет огня,морозил кожу.

Мерлин, помоги.

И она легко толкнула дверную ручку.

Сегодня на нём другой костюм— и этооказалось первой глупой мыслью в голове женщины. Логан снова стоял у окна,сцепив руки за спиной. Тёмные волосы собраны и перехвачены лентой, открываяаккуратные хрящи ушей, а огонь из камина бросает на седину у висков свои мягкиеблики.

Логан обернулся почти сразу же, и Нарцисса застыла,ощутив себя так, будто в грудь ударило ледяной волной. Зря она надеялась, чтовторая встреча будет легче. Руки медленно холодели, хоть и воздух в гостинойсегодня был куда теплее.

— Ты приказала эльфам разжечь камины.

Тихое замечание его режущим по памяти голосомзаставило её замереть, покрываясь мурашками, подавляя в себе желание убежатькак маленькой девочке. Но она тут же нахмурила лоб. У неё есть цель. Возможно,он единственный, кто сможет помочь. И неважно, что чувствовать при этом, будьто страх или холод.

Её решительный шаг вперёд заставил его вскинутьправильной формы брови, и это стало единственной данью удивления от гостя.

— Холодает. Я начинаю мёрзнуть в этом здании, —спокойно произнесла она.

Логан обернулся к камину, а затем вернулся взглядомна её лицо.

— Определённо.

Он смотрел на неё со странным подозрением, и Нарциссепочему-то показалось, что она проворачивает ловкий фарс с этим страшным,пугающим мужчиной. Будто пытается одурачить его. Мнимость всего этого спектаклябыла шита белыми нитками. Это всё равно что ребенок, показывающий фокусвзрослому человеку.

Нарцисса сжала перед собой руки, выпрямляя спину доболи.

— Вы обещали рассказать мне.

— Нет, это ты хотела рассказать мне, Нарци.

— Что?

— То, что ты вспомнила.

Она сжала губы, глядя на него, ощущая дрожь всцепленных пальцах. По мере того, как его тон становился жестче, узел в животезавязывался всё туже, становился всё холоднее. Она заставила себя смотретьпрямо.

— Я не помню ничего. Совершенно ничего, — голос сталтише, пока не упал почти до шёпота. Вот она, хваленая смелость. И в руки себяне возьмешь, когда он смотрит вот так. — Я ждала вас, чтобы...

— Ты ждаламеня?

— ...чтобы вы объяснили мне, что происходит в моейголове.

Логан смотрел на неё, прищурив глаза, а она отвелавзгляд, чувствуя давление — внутреннее, внешнее. Этот человек уничтожал её,вытеснял из гостиной, из собственного тела. Будто сама душа хотела сбежатьподальше от этого места. Туда, где нет Логана.

Он молча развернулся, шествуя обратно к окну, закоторым всё ещё можно было различить очертания деревьев, розовых кустов иограды, окружающей особняк свободным каменным кольцом. Но с каждой секундойсумерки становились плотнее, погружая сад в ночной бархат. Где-то беспокойнокрикнула птица, и Нарциссе послышался в этом крике отчаянный вопль: « беги!».Она вздрогнула и перевела взгляд на мужчину, внезапно замечая на его шее, подсобранными волосами, изображение ворона, раскинувшего свои крылья по обестороны позвонка.

Заинтересованная рисунком, она напрягла взгляд,пытаясь рассмотреть его, но Логан снова обернулся всем телом. Определённо, этотмужчина привык выигрывать на внезапности.

— Ты видела, что пишут газеты, Нарци.

Это прозвучало утвердительно, поэтому она непосчитала нужным кивнуть. Лишь смотрела на него, ощущая, как ускоряетсясердцебиение от осознания, что что-то заставило его начать говорить. И тут жекрохотный червячок сомнения заворочался где-то в груди. Нужно ли это тебе?

А затем тихий внутренний голос — разве ты незаметила, Нарцисса, что тебя уже давно не спрашивают, что тебе нужно?

— Твоего мужа казнили в тюрьме за то, что ты и твойсын дали против него показания, которые подтвердились тем, что в Мэноре на тотмомент находилось четырнадцать трупов магглов...

Создалось ощущение, будто в грудь ударилиПетрификусом.

Дыхание Нарциссы перехватило, и она против волиподнесла руку ко рту. Остальные слова потонули в звоне, который так иразорвался в ушах, а глаза распахнулись, глядя на мужчину с ужасом инедоверием. Желудок сжался. А гость всё продолжал говорить:

— ...ты была одной из сподвижниц этого движения —удаления нечистокровных волшебников.

— Ч-что значит удаления? — женщина едвашевелила онемевшими губами.

— А как ты думаешь?

— Я убивала людей?

Он в два шага оказался перед ней, и Нарцисса неуспела удивиться, только через несколько секунд понимая, что упала бы на пол,если бы руки Логана не поддержали её за локти. Она ощутила запах его одеколона,отчего очередная судорога ужаса прошла по сознанию — и голова закружилась,заставляя закрыть глаза.

Тёмная комната. Пылающий факел. Мужчина наколенях.

«...Империо!...»

— Скажите мне, Логан. Я убивала людей?

Он смотрел на неё с напряжённым ожиданием. Хотелоськрикнуть ему, чтобы он не молчал, но страх заталкивался в глотку, душил изакручивался тошнотворными кольцами, не давая произнести ни слова.

Она ощутила, как опускается в кресло, что внезапнооказалось за спиной. Логан разжал пальцы на её локте, и она испытала от этогодобрую долю облегчения. Хорошо бы, чтобы он ещё и отошёл от неё. Ей и без тогобыло нечем дышать. Оглушённый известием, мозг так и норовил разорваться отнапряжения и ожидания ответа.

— Нет.

Облегченный выдох вырвался из груди, и комнатазакружилась перед глазами. Нарцисса улыбнулась, прикрывая веки.

— Мерлин. Слава Мерлину, — её шёпот казалсясовершенно обессиленным. За несколько секунд она успела наречь себя убийцей.Представить, как от ее рук погибает человек, и от этого становилось страшно.Мысли гнетущей тучей нависли над головой. — А что же Люциус? Как я... почему...

— Позволила Министерству уничтожить своего мужа икаждого, кто нёс с ним этот крест правосудия волшебного мира?

Она осмелилась поднять глаза на Логана, которыйсмотрел на неё со странным напряжением во взгляде, однако губы кривились, какесли бы он собирался выругать её как маленькую девочку.

— Это не правосудие. Правосудие не в смерти, — голосНарциссы стал на один миг жестче, и бровь мужчины коротко приподнялась, вновьвыражая удивление.

— Люциус Малфой был жестоким человеком. Слишкомжестоким, отчего ты и посчитала, что он сошел с ума... Он позволял приспешникамто, что тебя несколько пугало, Нарци.

От холодного и застывшего в ушах «Нарци» свеложелудок. Нарцисса поджала губы, не отрывая от гостя глаз, будто пытаясь увидетьответ во взгляде. В какой-то миг женщина поняла, что всматривается в его лицо.Он красивый мужчина. С чётко очерченным ртом и проницательно-карими глазами, отвзгляда которых становилось муторно, что делало его похожим на ту птицу,изображение которой было вытатуировано на его шее.

— Сначала ты терпела это без пререканий. Потомпыталась прятаться. Сбегать.

Произнесённые слова медленно, с расстановкой,шевелили ледяной ком в желудке. И от того, что он говорил, ей становилось ещестрашнее. Но воспоминания не двигались в голове. Был просто страх от осознания,понимания, от чего она бежала.

— Ты закрывала Драко в его комнате, накладываявсевозможные заклятия, чтобы он не узнал ни о чём. Люциус не хотел, чтобы сынбыл в курсе того, что происходило в Мэноре.

— Что... что происходило в Мэноре? — несмелым эхомповторила Нарцисса, сжимая пальцы и следя взглядом за Логаном, который началмедленно расхаживать от камина до окна, то рассматривая свои ногти, тоостанавливаясь и глядя на портреты, которые, польщенные вниманием, притихали.Наконец он соизволил изречь:

— То, о чём писали газеты.

От осознания, что дом, в котором она сейчас живёт,был пыточной, повесткой в один конец для стольких людей, женщине едва удалосьпобороть тошноту.

— Мерлин... он убивал их... здесь?

— Ну, не прямо здесь, — саркастичнопротянул Логан. — Обстановка гостиной не располагает к этому, не находишь?

— Где?

— В нижних комнатах.

Нарцисса зажмурилась, резко выдыхая воздух через рот.

Она ни разу не была в темнице. Ни разу после того,как потеряла память. Стоило ей подойти к лестницам, что вели в подземелья,сердце заходилось, а руки начинала сотрясать дрожь. Примерно так, как было припервой встрече с Логаном. Она чувствовала, что Мэнор скрывает в своем камнекакие-то тайны, но знать, что в этих стенах погибали люди, было выше её сил.

Крошечная, но острая мысль ледяной иголкой прошиламозг, заставляя вскинуть голову, и на момент забыть обо всём, что было толькочто услышано, но не обдумано. Она чувствовала себя так, как было припервой встрече с Логаном.

Он поймал её взгляд и будто понял, что она сейчасспросит, потому что сжал губы и сделал шаг вперед, сокращая между нимирасстояние, словно испытывая её сегодняшнюю шаткую храбрость.

«Спросишь?»

— Откуда вы знаете всё это?

Голос тихий, едва слышный, но звенящий. А может быть,он звенел лишь у неё в черепной коробке.

Нарцисса не поняла того одобрения, что мелькнуло вего глазах, однако тут же сменилось настороженностью и открытым вызовом.

— Я работаю в Министерстве, Нарци. Я обязан знатьподобные вещи.

Это было логичным объяснением. Министерство знаетвсё. Но в эти объяснения не вписывалось то, что чувствовала сама Нарцисса,когда находилась рядом с ним — его взгляд сейчас такой прямой, что почти давилна глазные яблоки. Кажется, Логан даже не моргнул ни разу. А женщина почти недышала. Что это?

Он ждет? Он понял, что она хочет спросить?

— В таком случае, откуда Министерству известны такиемелочи? Что я закрывала Драко в своей комнате? И что Люциус позволял делатьприспешникам? Сомневаюсь, что каждый из них предоставил полный отчёт по этомуделу. — Медленно поднимаясь на ноги, Нарцисса чувствовала себя так, будто идетпо крупицам еды, раскиданной на полу. Прямо в его ловушку. Как глупое животное— на приманку.

Ей казалось, что она вот-вот словит Логана за хвост,так, что он не вывернется из этой хватки. Но внезапно поняла, что он хотел,чтобы она додумалась до этого. Сама.

И логическая цепочка на этом прервалась, потому чтоон сделал к ней последний шаг, разделяющий их, почти упираясь в грудь женщинысвоей грудью. В этот раз она даже почти не придала значения запаху егоодеколона. Сердце почти не трепыхнулось, потому что усиленно било в ребра,ожидая его ответа.

— Умница, — тихо произнес он, и губы растянулись вуже знакомой волчьей ухмылке, от которой захотелось отпрыгнуть прочь,захлопнуть дверь и бежать. Снова какой-то мутный образ вспыхнул перед глазами,но тут же исчез. Нарцисса задохнулась воздухом, вскидывая голову и глядя ему влицо.

Догадка в её глазах.

— Ответь на свой вопрос, — подначивал он. — Скажимне, откуда я знаю. Скажи.

Она поняла. И не поверила.

Сделала шаг назад, но колени уперлись в кресло и подогнулись.Женщина не удержалась и села, глядя на него теперь снизу вверх.

Доминант. Этот взгляд. Эта улыбка.

«...Нарци, не кричи...»

«...Ты не сделаешь этого, Логан!..»

«...Тш-ш-ш...»

Тш-ш-ш... — отдалось в ушах, в голове, во всейкомнате. Тш-ш-ш. Ярко, четко. Воспоминанием. Сковывая руки, обдавая почтифизическим холодом, вырывая судорожный всхлип из горла — становилось нечемдышать.

— Господи, вы один из них.

Слова рухнули в заряженный воздух комнаты камнями.Огромными валунами, прибившими её, Нарциссу, к месту. Ей казалось, что онаникогда не сможет пошевелить ни рукой, ни ногой. Она медленно моргнула, незаметив торопливо скользнувшей по щеке слезы. Лишь ощутив, как тёплая капляразбивается об обнаженную ключицу. Нарцисса даже не поняла, что плакала.Смотрела на Логана так, будто сам Мерлин сейчас ухмылялся с его лица, глядя нанеё.

— Вы один из них, — судорожный шёпот. Почему она немогла в это поверить? — Вы — приспешник.

— Умница. Ты всегда была умной девочкой, — Логанпротянул руку, и женщина отшатнулась, вжимаясь в мягкую спинку кресла,всхлипывая, втягивая в себя воздух. Смерть. Он пах смертью. Дрожь началасотрясать её тело, а когда холодные пальцы коснулись влажной щеки, Нарцисса,почти не осознавая, отшвырнула его руку, вскакивая.

Моментально оказываясь на безопасном от негорасстоянии, упираясь руками в спинку дивана, что замер теперь между ними.

— Убирайтесь! — её крик зазвенел воконном стекле, впитался в потрескивающий камин. Логан сделал шаг назад,поднимая голову и сжимая губы. Глядя на неё уже с иным выражением — никакогоснисхождения. — Убирайтесь вон и никогда не возвращайтесь в Мэнор! Если ещёхотя бы раз я увижу вас здесь, я тут же сообщу об этом Дереку Томпсону!

Он усмехнулся, медленным жестом засовывая руки вкарманы брюк.

— Интересно, кому он поверит. Сошедшей с ума женщинебез памяти, которая спутала свой очередной ночной бред с явью, или же мне,человеку, который работает с ним уже много лет? — он блефовал. Нарцисса хорошопомнила его фразу о том, что у него могут возникнуть проблемы, если онаобмолвится хотя бы о том, что Логан посещал поместье.

Но, чёрт возьми, как для блефа, он был адскиубедителен и спокоен.

— Я не сумасшедшая, ясно?! — прокричала она, отрываяруки от мягкой ткани, впиваясь ногтями в ладони. Вытерла кулаком влажные щёки.— Он поверит мне. Он верит мне.

— Верит, пока ты ему нужна, Нарцисса. — Женщинавздрогнула. Логан впервые повысил на неё голос, и это напоминало далекий раскатгрома. Да и своё полное имя, сорвавшееся с тонких, искривленных раздражениемгуб, было странно услышать от этого человека. — Что с тобой будет, когдаМинистерство наконец-то бросит это дело? Или когда Томпсон убедится, что ты ничерта не помнишь? Тебя просто упекут в Мунго, вот и всё. А там можешь говоритьвсё, что душе угодно. Там твои слова не стоят ни кната.

В комнате зазвенела тишина, нарушаемая лишь её шумнымдыханием. Логан смотрел на женщину с серьёзным выражением в глазах, впервые.Без насмешки, без снисхождения и надменности.

— А если он поймёт, что ты вспомнила хоть что-то,тебя убьют, — холодный голос вновь был совершенно спокоен. — Он же, Дерек. Тутже. Непростительным. У него есть разрешение сделать это, без суда и следствия.И ты даже не предстанешь пред Визенгамотом, как было с остальными.

Логан обошел диван, делая к ней несколько уверенныхшагов.

— У него есть приказ, Нарци, — голоспонижен почти до шёпота. Она не шевелилась. — Приказ убить тебя, если появитсяхоть толика намека, что ты вспоминаешь что-то. Потому что тебя тут жезаподозрят в том, что ты замешана в недавнем убийстве, о котором писал«Пророк». Ты единственная, кого оставили в живых. Потому, что ты донесла наЛюциуса. Ты сдалась им, сама.

— Нет, — её голос тоже был тих. Практическиобескровлен, безэмоционален. Она и сама была словно потухшая свечка соборванным фитилем. — Не единственная. Ещё вы.

— Кто об этом знает?

— Я.

— Сумасшедшая женщина без памяти. Вот кто ты.

Он был так близко, что она без труда рассматривалакаждую глубокую морщинку в уголках его глаз, вокруг рта. Несмотря на это, лицоказалось молодым. И внезапно, совершенно нелепо и не вовремя мозг сгенерировалвопрос: интересно, сколько ему лет? Нарцисса тряхнула головой, списывая это насамозащиту организма. Она не хотела принимать то, что он говорил.

— Что вам нужно от меня?

Ей показалось, что она услышала облегченный вздох.Логан сделал шаг назад, и комната прекратила сужаться до размеров его лица.

— Отдыхай, Нарци.

Надо же.

Она так спокойно отреагировала на это обращение. Дажепочти проигнорировала его.

— Что значит « отдыхай»? — женщинауставилась на Логана с непониманием. — Вы появились в Мэноре для того...

— Для того чтобы поставить тебя перед выбором. Носейчас ты всё равно его не сделаешь. Поэтому пока отдыхай.

— Я не собираюсь делать никакого выбора. Оставьтеменя в покое, — процедила она, вновь вскидывая подбородок.

Он усмехнулся.

Кивнул.

— Думай. Думай хорошо. А мне нужно идти.У меня мало времени.

— Времени на что? — вопрос зачем-то вырвался самсобой.

— На сегодняшнюю ночь.

Глаза Логана сверкнули, отразив огонь, что дрожал вкамине, когда он развернулся и пошёл в сторону выхода. Нарцисса наблюдала засвоим гостем с отвратительным бессилием, сковавшим руки и ноги разом.

— Вы сказали... — он замер у двери, остановленный её голосом,— что Мэнор принадлежит не мне. Что вы имели в виду?

На этот раз он усмехнулся слишком обречённо, чтобыэто могло как-то задеть женщину, замершую у окна. Несколько секунд Логансмотрел на неё, а затем дверь за ним закрылась с легким хлопком. Не нужно былоснова подсматривать — она знала, что он уверенным шагом идет к выходу изособняка, минуя освещенный факелами холл.

А через несколько секунд она поняла, что осталась вособняке одна. Не было больше ни слёз, ни сил на осознание того, что теперьраспирало изнутри черепную коробку. То, что он рассказал. Вспышки воспоминанийв голове. Безостановочный страх. Нарцисса закрыла глаза, приваливаясь спиной коконной раме.

Мерлин, помоги.

В саду снова крикнула странная птица, так громко, чтоженщина вздрогнула.

« Беги!».

И её дрожащие руки торопливо закрыли окно.

* * *

Утро вторника принесло с собой дождь, бьющий в окно.Осень вступала в свои права — и даже магия не в состоянии была изменить этого.

Гермиона открыла глаза, уставившись в балдахин своейкровати и чувствуя тупую, бьющую в затылке боль. Она плохо спала. Вчераслишком поздно вернулась из комнат Гриффиндора, где нынче стала проводить всёбольше времени, едва не наткнулась на Филча, да еще и под утро, кажется, Малфояподняла нелёгкая — в гостиной старост слышались шаги и голоса. Гермионапривычно списала это на его ночных посетительниц и даже подумывала спуститьсявниз, чтобы проучить и старосту мальчиков, и всю его поклажу, однако не стала —закрыла глаза и снова погрузилась в беспокойный двухчасовой сон.

Половина восьмого утра — известили часы, и Гермионасо вздохом поднялась с постели, хмурясь от боли в голове. Не хотелось опоздатьна завтрак. При мысли об этом желудок протестующе заурчал. Сегодня онасобиралась не спеша, с неприсущей ей леностью. Видимо, дождь так влиял.

Натянув на себя форму, она остановилась у зеркала,поправляя волосы. Каждый божий день она заглядывала в это зеркало и удивлялась— такое ощущение, что с каждым подъёмом все больший беспорядок на голове.

Заклинанием заставив волосы принять приемлемую форму,она вышла из комнаты, хватая сумку и вешая её на плечо. Торопливо спустилась вгостиную, привычно осматриваясь на предмет забытых женских вещей. Как-то разПэнси оставила свои отвратительно-розовые трусики прямо на диване.

Странно, что Малфой её не подначивал этим. Хотяпроизошло это не так давно, а со слизеринцем они не виделись с похода вХогсмид. В понедельник общих занятий у них не было, а оставшуюся от учёбы частьдня Гермиона провела на поле для квиддича, куда ее потащил Рон, чтобыпонаблюдать за тренировкой гриффиндорцев. Вчера, в отличии от сегодняшнего дня,погода была куда лучше, и они сидели прямо на траве, болтая и хлопая в ладоши,когда Гарри совершал особенно удачный пируэт.

— Не выпендривайся, Гарри! Оставь немногозапала на завтрашнюю игру. — Мы их сделаем, Рон! — голос Поттераприглушён высотой и ветром. — Вот увидишь!После тренировки Гермиона зашлав библиотеку, чтобы взять том по травологии для написания реферата, потомпоискала Курта и не нашла его, после чего поплелась в гостиную Гриффиндора.Мальчики были очень рады её видеть и даже согласились вместе сделать домашнеезадание.

Понедельник прошёл как-то неестественно. То липотому, что они ни разу не пересеклись с Малфоем, то ли потому, что Гермионачувствовала себя немного скованно после разговора с Гарри. Но в любом случаепонедельник уже закончился, и это означало, что начался новый день, важный иответственный вторник — в полдень начиналась игра.

Гриффиндорка уже коснулась двери, когда взглядостановился на «Ежедневном пророке», брошенном на столе. Не увидь она застывшеебледное лицо, сжимающее губы на первой странице и огромную статью под ним, онабы даже не обратила внимание на газету. Однако огонёк беспокойства вспыхнул вгруди, и пальцы выпустили дверную ручку.

Пока ноги несли её к столу, девушка напрягала зрение,пытаясь рассмотреть заголовок, ощущая, как сердце начинает стучать всё сильнее.Оставалось всего пару шагов, когда дверь распахнулась, с грохотом ударяясь остену. Гермиона подскочила на месте, оборачиваясь и прижимая руки к груди.Хорошо, что её сейчас не было там.

Малфой залетел в гостиную, кажется, не замечая передсобой ничего. Выглядел он так, будто всю ночь провел в комнате Пэнси. Рубашкане заправлена в брюки, галстук отсутствует, волосы на затылке взъерошены,словно в них часто запускали руки. Только лицо напряжено и бело как снег.Игнорируя возмущения Желтой Дамы, он рывком захлопнул дверь и застыл, широкоразводя руки и упираясь в дерево ладонями и лбом.

Гермиона видела, как тяжело вздымается его спина.

Она замерла, боясь пошевелиться, боясь бытьобнаруженной. Но Малфой стоял, недвижим, с застывшими от напряжения плечами инизко опущенной головой, и, кажется, его не интересовало совершенно ничего,будь то хоть появившийся посреди комнаты венгерский хвосторог. Кулакислизеринца были сжаты, а дыхание — все тяжелее с каждой секундой.

Гермионе стало страшно — что будет, когда он поймёт,в каком состоянии она его увидела? Да и что случилось-то, собственно, чёртвозьми?

Губы уже сложились, чтобы произнести его имя, но— бааах! — её перебил грохот, когда кулак Малфоя соприкоснулся сдверью, заставив девушку снова подскочить на месте, а сердце пуститься в пляс.

Какого дьявола? Девушка не успела прийти в себя.

И снова — бах! — она зажмурилась.

Низкое рычание.

Бах! Бах!

Гермионе показалось, что он сломал дверь, по которойлупил так, будто она была самым его смертным врагом. Стоять без движения онабольше не могла, поэтому, приоткрыв глаза, сделала шаг вперед, замечая, каксильно тряслись его плечи и он сам. Ей стало страшно.

— М-малфой, — голос почти не слышен, но он вздрогнулвсем телом и обернулся, сверля её взглядом.

Грудь вздымается. Челюсть сжата.

— Она ни при чём, — глухо, будто по ту сторону. Будтоон не говорил, а просто слишком громко думал.

Гермиона моргнула.

— Что?

И в следующий момент её оглушил его рёв:

— Она не причастна! Они не понимают! Чёртовыпридурки, идиоты... тупые... тупые мрази. Она ни при чём! Грейнджер. Блядь,Грейнджер...

Его голос сорвался. Малфой запустил руки в волосы иснова зарычал, мечась по гостиной.

— Малфой, пожалуйста. Сядь, — несмелый шаг к нему, ион обернулся таким рывком, будто сейчас вцепится в неё зубами и разорвет начасти. Девушка отступила, затаив дыхание и пытаясь перебороть панику.

— Она ни при чём ко всему этому! Дамблдор...МакГонагалл... эти уроды из Министерства. Они допрашивали меня так, будто яприкрываю её, понимаешь?! А она... она ни при чём, я знаю. Она ничего непомнит. Я же знаю... Я был там, видел. Я держал её...

Его снова начала сотрясать дрожь, и он сел,практически упал в кресло, роняя голову на сложенные руки.

На секунду гриффиндорке показалось, что Драко Малфойсошел с ума прямо у неё на глазах. Взгляд её скользнул по его сгорбленнойфигуре.

Светлые пряди на затылке слегка спутались. Изоттопыренного воротника выглядывала светлая кожа шеи, почти сразу же прячась вволосах, демонстрируя несколько выступающих гребнями позвонков. Широкие плечи,обтянутые белой тканью, безостановочно трясутся. Она сделала было шаг к нему,когда взгляд наконец-то упал на заголовок «Ежедневного пророка».

« Люциус Малфой — шут или убийца?».

Сердце упало.

— Нет...

Дрожащими руками Гермиона схватила газету,разворачивая её, глядя в бледное, незнакомое лицо мужчины, затравленновзирающее на неё с первой страницы. Взгляд скользил по строкам, пропускаяполовину слов. Глаза наполнялись слезами, а сердце кололо так, будто вот-вотостановится. Мозг выхватывал лишь отдельные фразы, но и их хватало, чтобыпонять.

Сегодня ночью была обнаружена зверски убитая семьямагглорожденной... отряд Министерства сумел задержать одного из виновников... 1октября, во вторник состоится собрание Визенгамота... на допрос приспешника,задержанного и доставленного...

Голова закружилась, и газета едва не выпала из рук.Глаза судорожно искали имя. Имя волшебницы, родителей которой убили.

...На опознание тел были приглашены... Следствие,раскрытое Министерством... Приговорят ли к казни пойманного преступника...Решение суда...

Наткнувшись, наконец, на имя, Гермиона ахнула,прижимая руки ко рту и упуская «Пророк», что безвольно упал у её ног.

Она подняла опустевший взгляд, заметив, что Малфойслегка повернул голову, уткнувшись виском в сжатые кулаки, один из которых былрассечен о дверь, пачкая светлую кожу кровью. Сидит, смотрит на неё сухимивоспалёнными глазами. Будто не спал целую ночь. Кажется, он успокоился. Пришёлв себя. Теперь отстранённо и совершенно спокойно наблюдал за её реакцией, агриффиндорка чувствовала, как бледнеет кожа её лица и холодеют щёки.

Приступ тошноты едва не согнул пополам.

— Лори Доретт...

Малфой легко кивнул, глядя на неё, не отворачиваяголовы.

Не потому, что хотел увидеть её реакцию или ее страх.Просто потому, что он знал, что не один здесь и сейчас. На него смотрели еёогромные глаза, и ужас, колотивший изнутри, изнурительный допрос какими-токретинами из Министерства — всё это отступало. Потому что их было двое —старосты, взрослые дети, напуганные до полусмерти. Каждый своим. Но напуганные,дрожащие — если не внешне, то внутренне.

Будь здесь сейчас кто угодно, он бы чувствовал то жесамое облегчение, уверял себя Драко, ощущая отголоски озноба где-то в плечах.

Грейнджер на удивление быстро собралась. Осторожнонагнулась, взяла в руки газету. Аккуратно сложила, положила на стол. Застыласпиной к нему, кажется, прижимая руки к лицу. Он же смотрел куда-то сквозьоконное стекло, прислушиваясь к колотящему дождю.

— Драко, ты должен сказать правду. Ты же нехочешь, чтобы мы поили тебя сывороткой правды?

— Мистер Оливар, я не позволю применятьподобные методы к своим ученикам — мистеру Малфою незачем врать. Мы выдернулиего из постели по вашей просьбе, мальчик в шоке...

— Я в порядке, профессор, — бросил Драко, неглядя, давясь собственным голосом, не отводя ненавидящего взгляда от мерзкоготолстяка в очках, присланного Министерством, который пытался выдавить из Малфояпризнание в том, что он замечал за матерью какие-то просветы в памяти, пока жилв Мэноре.

— Альбус, если вы ещё не поняли, у нас дватрупа сейчас в Министерстве. Считаете, это шутки?

— Я понимаю, — голубые глаза старика смотрятсквозь очки-половинки. — Но у вас также есть один задержанный, у которого былобы логичнее разузнавать информацию о преступлении, чем у ученика, которыйнаходился в своей постели, за много миль от места убийства.

— Наш задержанный не в себе. Лопочет что-тоо Мэноре, больше мы не разобрали ничего связного.

Сердце Драко едва не вылетело в гортань,когда он услышал слова Оливара.

— Не трогайте Нарциссу! Она ни при чём!

Дамблдор успокаивающе сжал пальцы на плечеМалфоя, и тот едва удержался, чтобы не сбросить руку. Оливар же гнул своюлинию:

— Его мать...

— Его мать лишена памяти, насколько мнеизвестно. Нарцисса Малфой проживает в Малфой-Мэноре и находится под тщательнымнаблюдением в а ш и х людей.

— Профессор Дамблдор, — Оливар начиналтерять терпение, а Малфою, которого уже начинало потрушивать, до охрененияхотелось бросить непростительное прямо в жирную рожу. — Мне нужен лишь ответ навопрос.

— Мистер Малфой, дайте, пожалуйста, ответмистеру Оливару.

— Моя мать не имеет отношения к этомуубийству! — снова выпалил Драко прежде, чем Дамблдор успел закончить. — Несмейте трогать её.

Он сам не понимал своего рвения защитить её.

Эта женщина уже не была его матерью, этобыла лишь фальшивая оболочка, но сейчас Драко знал, что может убить любого, ктоприблизится к ней. Она была ни при чём.

— Вы довольны?..

Оливар молча кривил рот, отчего становилсяпохожим на жирного тюленя. Затем перевел взгляд на Дамблдора.

— Мы ждем вас сегодня в Визенгамоте, Альбус,— коротко бросил он и торопливо засеменил к камину.

Малфой вздрогнул, услышав её тихий всхлип и поднимаяглаза. Грейнджер по-прежнему стояла у стола, комкая кончиками пальцев уголокгазеты. Край щеки, который ему был виден, блестел от слёз.

Он тяжело поднялся, делая несколько шагов к ней,замечая, как напрягаются тонкие плечи, застывая, ощущая его приближение. Еслион испугался за свою мать, которая уж точно не виновата в произошедшем, токаково было сейчас грязнокровке? Её страх действительно был подпитан фактами —кто-то взялся за истребление нечистокровных семей.

Драко стоял в нескольких шагах от неё и не знал, чтоделать.

Внезапные мысли, лишние, ненужные, лезут в голову.

Сколько писем от Нарциссы он не прочёл? Сколько писемсгорело в огне камина? Кто знает, о чём она писала. Вдруг... вдруг онадействительно...

Нет.

Нет, блядь. Нет, этого не будет. Нарцисса саматолкнула Драко на то, чтобы он донёс на отца. Какой смысл ей было начинать всёсначала? А вдруг она всё помнила? Всё это время. Врала ему. Зачем?

Херовы мысли.

Херова грязнокровка.

Он смотрел в спутанные кудри, достигающие её лопаток,и ненавидел их. Так первобытно, так правильно ненавидел. Хотелось взять и...и... Он сжал руки от бессилия и едва не вздрогнул, когда она обернулась, глядяему в глаза. Драко нахмурился, пытаясь отвести взгляд, но она сделала к немукрошечный шажок и стояла, дрожа всем своим телом, что уместилось бы в еголадонях, кажется. А в глазищах цвета горячего шоколада плескался страх. Такойявный. Отражающий его собственный. Он хотел прижать её к себе.

Зачем?

Она не позволит. Он не станет. Это не к месту. И...

И это, блядь, неправильно!

Верхняя губа напряглась. Драко старательно вызывал всебе раздражение. На неё, на её слезы, на дождь, на Оливара. О, да. На Оливара.Жирный сукин сын.

Малфой почти зарычал, а кулаки сжались сами собой.Она заметила, опустила взгляд.

— У тебя кровь.

— Что? — он не понял, о чем она говорит, пока непоймал взгляд Грейнджер на своей руке. Надо же. А он и забыл. — Заживёт.

— Я могу залечить.

— Пошла к чёрту со своей заботой.

— Тогда тебе стоит посетить больничное крыло.

— Мне повторить, Грейнджер, чтобы ты пошла к чёрту иподавилась там своей грёбаной заботой?

Она замолчала. Отвернула лицо.

Он отвернулся в противоположную сторону.

— Нюни не распускай, — бросил почти небрежно куда-тов сторону окна.

— Да, конечно, — шепнула потрескивающему в каминеогню.

Вздрогнула от его раздражённого вздоха и сжалась,когда он в два шага обошел её, направляясь к себе. Закрыла глаза, не в силахостановить новые слёзы, что снова текли по лицу. Благо, он их не видел.

— Первых уроков не будет, — его голос откуда-тосзади. — Старуха и Дамблдор вызваны в Министерство.

Гермиона кивнула, чуть не прокусывая губу, жмурясь.Пытаясь остановить горячие ручейки, струящиеся по щекам, что, остывая,скатывались по шее и собирались в углублении ключиц.

— А игра? — тихо, чтобы не услышал дрожи в голосе.

— Перенесли. На завтра.

Снова кивнула.

Уйди. Ради Мерлина, уйди.Так тяжелонаходиться с тобой в одной комнате.

Видимо, он научился читать мысли, потому что вследующую секунду Гермиона осталась одна.