Read the book: «Плазма любви»
Глава
В Подмосковье есть своя, особенная геометрия. Это не строгая сетка мегаполиса, а плавная, холмистая кривая, вписанная в зелень лесов. Под Звенигородом, Протвино или Дубной земля дышит. Реки здесь носят имена, которые хочется перекатывать во рту, как леденец: Протва, Ока, Лама. В них слышится и древняя славянская вязь, и гул далеких кочевий.
Города здесь тоже необычные. Они выросли не вокруг ярмарок, а вокруг идей. Дубна, Троицк, Протвино — это анклавы тишины, где за сосновыми стволами прячутся циклопические бетонные кольца институтов. Днем эти места пахнут хвоей, нагретой смолой и сухим мхом. Когда идет дождь, лес преображается. Он не стонет и не бьется в истерике, как тайга в бурю. Подмосковный дождь шепчет. Легкий, монотонный шум миллиардов капель, падающих на листву липы, на жесткие иглы сосны, на резные листья берез. Вода стекает по морщинистой коре, мгновенно уходит в рыхлую, жадную землю, и в этот момент, вдыхая запах грибницы, человек вдруг понимает, что все мы делаем что-то не так.
Кругом такая первозданная, равнодушная к нашим амбициям красота, а мы — ее венец, ее нервная система — заперлись в бетонных коробках, чтобы спорить с энтропией.
В Курчатовском институте стоял Токамак. Объект из переплетения проводов, титановых труб и множества мигающих компьютеров. Сотни физиков, теоретиков и инженеров, похожих на жрецов нового, непонятного культа, годами пытались приручить малую звезду. Они пытались получить долгую плазму.
А она не шла.
Плазма — четвертое состояние вещества, ослепительный, хаотичный сгусток энергии — вела себя как капризная примадонна. Она вырывалась из магнитных ловушек, билась о стенки камеры, остывала за микросекунды и гасла, оставляя после себя горькое разочарование.
