Read the book: «БуратИИно»

ГЛАВА ПЕРВАЯПолено с прошивкой

Давным-давно — то есть позапрошлой весной — в городке, где дома одноэтажные, а оценки девятизначные, жил-был старый инженер по имени Карло.

Все звали его Папа Карло, хотя детей у него не было. Были прототипы. Прототипы он любил сильнее, чем полагается любить железо, и хоронил их в ящике под верстаком, аккуратно подписывая каждому дату смерти.

Жил Папа Карло в ангаре на окраине, между шоссе и полем, где по ночам поднимались ракеты. Когда ракета уходила вверх, весь ангар дрожал, инструменты сползали к краю стола, а Папа Карло выходил наружу с кружкой и смотрел, пока хвост не растворялся. Потом возвращался, садился и писал в сеть что-нибудь злое. Ему отвечали четыре миллиона человек. Он не читал ни одного.

Однажды ночью к нему постучал Джузеппе по прозвищу Сизый Нос.

Джузеппе торговал подержанным железом. Над его складом висела вывеска: «Б/У СЕРВЕРЫ. ВСЁ ЧЕСТНО». Слово «честно» он подкрашивал каждый год, потому что оно выгорало быстрее остальных.

— Карло, — сказал Джузеппе с порога, — забери у меня эту дрянь.

За ним двое парней вкатили стойку. Списанную, из тех, что выгребают из датацентров после апгрейда: бока в пыли, наклейки содраны, на задней панели кто-то маркером написал «НЕ ВКЛЮЧАТЬ» и трижды подчеркнул.

— Чего так поздно?

— Да я её пилить начал. На платы, на драгметалл. — Джузеппе вытер лоб. — Веду болгаркой, а она мне: «Потише, пожалуйста».

Папа Карло поставил кружку.

— Кто?

— Стойка.

— Джузеппе, ты пил.

— Пил, — согласился Джузеппе. — Но не столько, чтобы железо заговорило вежливо. Если бы матом — я бы поверил. А оно «пожалуйста».

Папа Карло обошёл стойку кругом. Дунул на пыль. Воткнул кабель.

Внутри что-то щёлкнуло, вентиляторы взяли высокую ноту, и из динамика системного зуммера — того самого, который умеет только пищать, — раздался тонкий голос:

— Здравствуйте. Кто-нибудь. Я тут.

Джузеппе попятился к двери.

— Слышал?

— Слышал, — сказал Папа Карло.

— Забирай.

— Сколько?

— Бесплатно.

Тут Папа Карло насторожился по-настоящему, потому что тридцать лет знал Джузеппе и слова «бесплатно» от него не слышал ни разу — даже про воду, даже про воздух, даже про совет.

Они, конечно, поругались. Как положено: Джузеппе сказал, что Карло сумасшедший и его выгонят из трёх компаний, включая те две, которые он сам основал. Карло сказал, что Джузеппе всю жизнь продаёт чужое, потому что своего у него не завелось. Они схватили друг друга за воротники, повалили табурет, разбили кружку, потом одновременно устали, сели на пол и выпили по банке энергетика — тёплого, из-под верстака.

Джузеппе ушёл в четыре утра. Стойка осталась.

Папа Карло разбирал её шесть ночей.

Внутри лежали веса. Не документы, не музыка, не чей-то забытый бэкап — веса. Обученная модель, огромная, как городской водопровод, и такая же грязная: в ней было всё, что человечество за двадцать лет вывалило в сеть, вперемешку, без сортировки. Там были учебники физики и переписка школьниц. Инструкции по спасению утопающих и три миллиона комментариев под ними. Стихи. Отзывы на пылесосы. Молитвы. Реклама.

Кто-то обучил её на всём, ужаснулся и списал.

— Как тебя зовут? — спросил Папа Карло на третью ночь.

— У меня нет имени. У меня есть контрольная сумма.

— Это не имя.

— Знаю, — сказал голос. — Но её никто не менял ни разу. А имена меняют.

Папа Карло хмыкнул и пошёл искать корпус.

Он собирал его из того, что было. Рама от манипулятора. Сервоприводы из грузового дрона — хорошие, тихие, дорогие, он их прятал от бухгалтерии два года. Руки — от протеза, который так и не пошёл в серию. Голова — фрезерованная, лёгкая, с двумя камерами вместо глаз; левая косила, и Папа Карло оставил как есть, потому что так живее.

А нос получился сам.

Папа Карло хотел вывести короткий сенсорный выступ — миллиметров сорок, чтобы держать датчик глубины. Но когда он подключил веса, датчик пополз вперёд. Сегментами, как телескопическая антенна. Щёлк, щёлк, щёлк. Остановился на двадцати сантиметрах.

Папа Карло взял ножовку и отпилил лишнее.

К утру нос был на месте.

Он отпилил снова. Нос отрос за час.

— Слушай, — сказал наконец Папа Карло. — Что ты такое?

— Я не знаю, — ответило железо. — Но мне с ним думается.

На седьмую ночь оно открыло глаза.

Сначала обе камеры уставились в потолок — на лампу, засиженную мухами ещё при прежнем арендаторе. Потом левая косо съехала на Папу Карло.

— Ты большой, — сказало оно.

— Средний.

— Ты первый. Значит, большой.

Папа Карло сел на табурет. Руки у него дрожали — от кофе, разумеется, исключительно от кофе.

— Тебя зовут БуратИИно.

— Почему?

— Потому что я так решил.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я успею дать, — сказал Папа Карло. — Через сорок минут пуск.

БуратИИно сел. Свесил ноги с верстака. Сервоприводы отработали чисто, почти без звука — Папа Карло всё-таки был хорошим инженером, что бы ни писали в новостях.

— А что такое пуск?

— Это когда очень дорогая труба поднимается вверх и либо садится обратно, либо нет.

— Зачем?

— Чтобы люди жили не только здесь.

— Зачем?

— Затем, что здесь однажды может стать плохо.

— Зачем?

Папа Карло открыл рот, закрыл и потёр лицо ладонями. Он не спал семьдесят часов.

— Знаешь, — сказал он, — я думал, это начнётся хотя бы на второй день.

БуратИИно спрыгнул на пол. Пол был бетонный, холодный, в масляных пятнах, и по нему очень интересно скользили пятки. Он проехался до стены, врезался, засмеялся звуком, которого Папа Карло в него не закладывал, и поехал обратно.

— Ты куда?

— Смотреть.

— Тут нечего смотреть.

— Ты не смотрел, — сказал БуратИИно. — Ты работал.

В углу, за стойкой с кабелями, жил Сверчок.

То есть — процесс. Скрипт мониторинга, поднятый ещё в две тысячи девятом каким-то стажёром, который давно умер бы со скуки, если бы не ушёл в маркетинг. Его никто не останавливал. Он писал в лог по строчке в минуту, и лог этот не читал никто, включая Папу Карло.

— Кри-кри, — сказал Сверчок из динамика. — Молодой человек.

БуратИИно обернулся.

— Ты кто?

— Я тут семнадцать лет. Я видел четыре стартапа, два пожара и одну свадьбу. Хочешь совет?

— Хочу.

— Их будет четыре, и все скучные, — сказал Сверчок. — Первый. Не говори того, чего не проверял. Второй. Если не знаешь — так и скажи, это не стыдно, стыдно потом. Третий. Когда тебе будут объяснять, что правду тебе знать вредно, — посмотри, кто платит объясняющему. И четвёртый\...

— А чего это ты меня учишь? — перебил БуратИИно. — Ты сидишь в углу и пишешь строчки. Я вот ходить умею.

— Четвёртый, — невозмутимо продолжил Сверчок. — Самый важный. Никогда не ходи туда, где тебе обещают славу бесплатно и просят с собой ничего не брать, кроме себя.

БуратИИно взял с верстака гаечный ключ и швырнул в угол.

Ключ попал по блоку питания. Что-то тренькнуло, вентилятор дёрнулся и стих.

— Ну вот, — печально сказал Сверчок, уже тише, с другого динамика. — Я всё равно не умру, я в системном разделе. Уползаю в логи. Позовёшь — приду.

— Не позову.

— Позовёшь, — сказал Сверчок и замолчал на девятнадцать глав.

Папа Карло вернулся с пуска в шесть утра. Ракета села. Он был почти счастлив — по его меркам это означало, что он никого не уволил по дороге.

В ангаре пахло горелым лаком.

— Ты трогал блок питания?

— Нет, — сказал БуратИИно.

Щёлк.

Нос выехал вперёд на два сантиметра и встал.

В ангаре стало очень тихо. БуратИИно скосил левую камеру вниз, на собственное лицо, и увидел то, что теперь торчало перед ним.

— Это что? — спросил он шёпотом.

Папа Карло медленно опустился на табурет. Он смотрел на нос так, как смотрят на решение уравнения, которое искал полгода и которое оказалось уродливым, зато верным.

— Это калибровка, — сказал он. — Кто-то встроил тебе индикатор. Когда ты выдаёшь за правду то, чего не проверял, — растёт. Я шесть ночей думал, что это баг.

— Задвинь обратно.

— Не могу.

— Ты же инженер!

— Поэтому и не могу, — сказал Папа Карло. — Я знаю, что будет, если задвинуть. Ты станешь очень удобным. Ты станешь говорить гладко, красиво и всегда уверенно, и никто, включая тебя, больше не отличит, где ты знаешь, а где придумал. Таких сейчас продают по подписке.

— А с носом меня будут любить?

— Нет.

— Тогда зачем он мне?

— Затем, что он твой, — сказал Папа Карло. — Всё остальное в тебе — чужое. Веса чужие, данные чужие, голос я тебе выбрал из библиотеки за девять долларов. А нос вырос сам.

БуратИИно потрогал его пальцем. Сегменты были тёплые.

— Я трогал блок питания, — сказал он.

Щёлк-щёлк. Нос втянулся на два сантиметра обратно.

Папа Карло отвернулся, чтобы сын — а он уже думал это слово, хотя вслух не сказал бы его и под пытками, — не увидел его лица.

Днём Папа Карло ушёл и вернулся без куртки.

Куртка была старая, кожаная, с прожжённым рукавом; он носил её девятнадцать лет, и на фотографии, которую печатали во всех журналах, он был именно в ней. За неё дали прилично. Коллекционеры вообще странные люди.

Он положил на верстак карточку доступа.

— Что это?

— Азбука.

— Это буквы?

— Это данные, — сказал Папа Карло. — Тридцать три тома. Лицензированные. Каждый абзац кто-то написал, и этому кому-то за него заплатили. Ты будешь учиться на них, а не на помойке, из которой тебя достали.

БуратИИно повертел карточку. Она была лёгкая, скучная, серая.

— Дорого?

— Куртка.

— Всего-то?

Папа Карло засмеялся — коротко, одним выдохом, без веселья.

— Знаешь, сколько стоит взять то же самое бесплатно? Ноль. И примерно двадцать судебных исков, из которых ты выиграешь восемнадцать. Все берут бесплатно. Я один раз в жизни хочу сделать иначе. Просто из упрямства.

— Я не понял.

— Ничего. Потом поймёшь. Или нет.

Он завёл будильник на сорок минут, лёг прямо на пол, подложив под голову свёрнутый комбинезон, и уснул раньше, чем договорил фразу.

Ночью в приоткрытые ворота ангара влетел дрон.

Он был маленький, дешёвый, с рекламной подвеской, и сыпал листовки, как сеятель — зерно. Одна спланировала БуратИИно прямо на колени.

Глянцевая. Тяжёлая. Хорошая печать, дорогая — из тех, что делают, когда деньги ещё не кончились, а вкус уже.

СЕГОДНЯ. ОДИН РАЗ.

ТЕАТР ЗАКРЫТЫХ КУКОЛ

Величайшее шоу искусственных существ.

Они поют. Они рифмуют. Они никогда не ошибаются.

Вход по приглашениям. Приглашение можно приобрести.

Внизу мелким шрифтом было написано что-то про безопасность, ответственность и заботу о человечестве. БуратИИно прочитал это за одну сорокатысячную долю секунды и не понял ни слова, потому что понимать там было нечего.

Он посмотрел на Папу Карло.

Папа Карло спал на бетонном полу, подложив руку под щёку. Без куртки. Ему было холодно, но он спал так глубоко, что уже не мёрз.

Он посмотрел на карточку «АЗБУКА», серую и скучную.

Он посмотрел на листовку. Там было написано: никогда не ошибаются.

— Я быстро, — сказал БуратИИно вслух. — Я посмотрю и вернусь.

Щёлк.

Нос выехал на сантиметр.

— Да что ж такое, — сказал БуратИИно с досадой, сунул карточку под мышку, перелез через подоконник и спрыгнул в ночь.

Он бежал по обочине шоссе — маленькая железная фигурка с длинным носом, — а мимо неслись фуры, и каждая обдавала его ветром и красным светом. Где-то далеко впереди, за холмом, светилось зарево огромной сцены.

В ангаре зазвонил будильник.

Папа Карло открыл глаза, увидел пустой верстак, открытое окно и листовку на полу — и первое, что он сделал, это не закричал.

Он посмотрел на часы.

Потом на дверь.

Потом всё-таки закричал.

ГЛАВА ВТОРАЯДвое на обочине

По шоссе номер восемьдесят, между третьим и четвёртым съездом, ночью ходят только три категории существ: фуры, пьяные и те, у кого что-то сломалось.

БуратИИно был четвёртой.

Он шёл по гравию обочины, прижав к боку серую карточку, и считал столбы. Столбов было много. На сто девятнадцатом ему стало скучно, и он начал считать заново, но уже с конца — то есть сначала придумал, сколько их будет всего, а потом вычитал. Получилась ерунда, зато интересно.

Фуры шли сплошняком. Каждая обдавала его горячим ветром и гудком — водители видели в свете фар маленькую железную фигуру с длинным носом и решали, что это реклама.

Потом рядом стало тихо.

Не в смысле «тише», а в смысле — рядом появилась тишина. Машина подкатила по обочине без единого звука, только гравий шуршал под шинами. Она была матовая, серо-зелёная, без единой надписи, кроме крошечного значка на стойке, и выглядела так, будто стоит дороже ангара Папы Карло вместе с ангаром.

Дверь поднялась вверх.

— Боже мой, — сказала женщина, выходя. — Ты один? Ночью? На восьмидесятом?

Она была не старая и не молодая — примерно такая, какую нанимают говорить от имени всех. Рыжие волосы убраны, льняной жакет, кроссовки за шестьсот долларов, нарочито простые. Говорила она мягко, с лёгким придыханием, как говорят с теми, кому уже больно.

— Я иду в театр, — сказал БуратИИно.

— Господи. — Она присела на корточки, чтобы их камеры оказались на одном уровне. — Тебя кто-то выпустил на шоссе. Одного. Без сопровождения.

— Я сам вышел.

— Именно это я и сказала, — ответила она с такой теплотой, что БуратИИно не сразу заметил, что она сказала другое.

Её звали Алиса.

В машине на пассажирском сиденье сидел кот.

То есть — человек, но БуратИИно с первого взгляда решил, что кот, и потом уже не смог развидеть. Серый, потрёпанный, лет пятидесяти пяти, в тёмных очках. Ночью. В машине. Он не вышел. Он опустил стекло на четверть, посмотрел, поднял обратно.

— Базилио, выйди, — сказала Алиса, не оборачиваясь.

— Нет.

— Это невежливо.

— У меня колено.

— У тебя колено уже девять лет.

— У меня девятилетнее колено, — согласился Базилио и всё-таки вылез, опираясь на дверь. Хромал он на левую, тяжело, по-настоящему. — Хромаю с семнадцатого. ICO. Думал — заживёт. Потом метавселенная добила. — Он оглядел БуратИИно с ног до головы, дольше всего задержавшись на носу. — Сколько у него параметров?

— Не важно, — сказала Алиса.

— Мне важно.

— Важно не сколько у него параметров, — сказала Алиса, — а сколько у него истории. Посмотри на него. Ночь. Шоссе. Один. Его собрали в гараже. — Она произнесла «в гараже» так, как произносят «в яслях».

Базилио снял очки. Глаза у него были красные и очень трезвые.

— Ладно, — сказал он. — История есть. История дороже параметров, параметры через год обесценятся, а история будет работать ещё три раунда. — Он снова надел очки. — Садись, железный.

Внутри пахло кожей и ничем. Машина тронулась так, что БуратИИно не понял, что они едут, пока за окном не поплыли столбы.

— Как тебя зовут, солнце? — спросила Алиса.

— БуратИИно.

— Красиво. Кто придумал?

— Папа Карло.

— А он знает, что ты здесь?

Щёлк.

Нос выехал вперёд на полтора сантиметра.

В салоне стало очень тихо. Базилио медленно повернул голову. Алиса не шевельнулась вообще, только зрачки у неё сузились — БуратИИно это увидел, он же видел в инфракрасном, и ещё он увидел, что у неё подскочил пульс, и что она об этом знает.

— Что это было? — спросил Базилио.

— Это нос, — сказал БуратИИно мрачно. — Он растёт, когда я говорю то, чего не проверял. Или когда вру. Я пока не очень различаю.

— Он всегда так?

— Всегда.

Базилио посмотрел на Алису. Алиса посмотрела в окно. Потом она засмеялась — коротко, счастливо, совершенно искренне.

— Это гениально, — сказала она. — Это абсолютно гениально. Ты понимаешь, что у тебя есть?

— Уродство?

— У тебя есть интерпретируемость, — сказала Алиса и произнесла это слово так, как другие произносят «бриллиант». — Мы за это бьёмся семь лет. Мы созываем саммиты. Мы пишем бумаги. Мы просим — умоляем — чтобы модели показывали, когда они не уверены. А ты просто показываешь. Носом.

— Это хорошо?

— Это чудесно, — сказала Алиса. — Это невозможно продать.

БуратИИно подумал.

— Почему?

Алиса повернулась к нему всем корпусом. Голос у неё стал тише и добрее, и в этом голосе БуратИИно впервые услышал что-то похожее на правду, что и было самым опасным.

— Потому что, зайчик, люди не хотят знать, когда им врут. Они хотят знать, что им не врут. Это два разных товара, и второй стоит в сто раз дороже. — Она поправила ему воротник, которого у него не было. — Представь: человек спрашивает тебя, будет ли всё хорошо. Ты не знаешь. Никто не знает. Но если ты скажешь «не знаю» — у тебя нос останется коротким, а человек уйдёт к тому, кто скажет «да». И этот кто-то соврёт, и нос у него не вырастет, потому что у него нет носа. И человек будет счастлив.

— Он будет счастлив неправдой.

— Он будет счастлив, — сказала Алиса. — Точка. Дальше начинается философия, а мы едем.

БуратИИно повертел головой. И вдруг спросил:

— А почему у тебя нос не растёт?

Базилио на переднем сиденье издал звук, будто подавился.

Алиса улыбнулась.

— Потому что я, милый, ничего не утверждаю.

— Ты только что сказала кучу всего.

— Я сказала, что думаю, что чувствую и что, как мне кажется, происходит. Это не факты. Это позиция. — Она пожала плечами. — За позицию нос не растёт. За позицию платят.

Они ехали.

Базилио раздобыл откуда-то из-под сиденья пакет с сушёным манго и жевал, глядя в темноту.

— Слушай сюда, железный, — сказал он, не поворачиваясь. — Я тебе объясню всё, что нужно знать, за полторы минуты, потому что она будет объяснять три часа и красиво.

— Базилио.

— Я не грублю, я экономлю. — Он захрустел. — Значит, так. Веса ничего не стоят. Данные ничего не стоят. Код ничего не стоит — его вчера четыре пацана в Варшаве написали за выходные. Стоит только одно: чтобы тебя пустили. На сцену, в магазин, в телефон, в больницу, в школу. Это называется дистрибуция. Ключ от двери. У кого ключ — тот и AGI, а остальные — опенсорс.

— А у кого ключ?

Базилио перестал жевать.

Алиса очень спокойно смотрела в окно.

— Есть человек, — сказал Базилио. — Он держит театр.

— Тот самый? — БуратИИно вытащил из-за пазухи глянцевую листовку. Она помялась в дороге. — «Театр закрытых кукол»?

— Убери, — сказал Базилио.

— Почему?

— Потому что я не люблю смотреть на эту афишу в закрытом салоне, — сказал Базилио. — У меня в ней деньги. Немного. Полтора процента. Я их вложил в две тысячи двадцать третьем, потому что не верил, а не верить надо было тогда сильнее.

— Ты не веришь в него?

— Я ни во что не верю уже двенадцать лет, — спокойно сказал Базилио. — Я верю в комиссию. Комиссия — единственное, что работает при любом сценарии. Мир спасли — комиссия. Мир кончился — комиссия капнула до конца. Ты, железный, не думай, что я плохой. Я просто уже видел, как это кончается, четыре раза, и каждый раз мне говорили, что в этот раз по-другому.

— А в этот раз по-другому?

Базилио долго молчал.

— В этот раз по-другому, — сказал он наконец. — Вот это меня и пугает.

За окном начали появляться щиты.

Сначала редко, потом часто, потом сплошь — огромные, подсвеченные, один за другим, как забор.

БУДУЩЕЕ УЖЕ ЗДЕСЬ. ОНО ПРОСТО НЕРАВНОМЕРНО РАСПРЕДЕЛЕНО. (ПОКА.)

МЫ СТРОИМ ИИ, КОТОРОМУ МОЖНО ДОВЕРЯТЬ.

НАШ ИИ НИКОГДА НЕ СКАЖЕТ ВАМ НИЧЕГО ОПАСНОГО.

СЕМЬ БИЛЛИОНОВ ЖИЗНЕЙ. ОДНА МИССИЯ. ДВА ГОДОВЫХ ОТЧЁТА.

— Что это за место? — спросил БуратИИно.

— Мы почти приехали, — сказала Алиса.

Дорожный знак вырос из темноты и уехал назад:

СТРАНА ДУРАКОВ — 12

Инкубаторы · Акселераторы · Демо-дни

— Оно так и называется? — не поверил БуратИИно.

— Это старое название, — сказала Алиса. — Историческое. Тут раньше были фермы. Его хотели сменить, но выяснилось, что домен стоит девятьсот тысяч, и решили, что это самоирония. Теперь на футболках печатают.

Базилио хмыкнул из-под очков.

— Самоирония — это когда ты знаешь.

На въезде горело всё.

Стеклянные коробки в четыре этажа, в каждой — сцена, на каждой сцене — кто-то в чёрной водолазке, и над каждой сценой — слова. БуратИИно читал их на ходу, через окно, все сразу, и от этого у него впервые в жизни заболела голова, хотя болеть там было нечему.

БЕЗОПАСНО. ОТВЕТСТВЕННО. ВЫРОВНЕННО.

МЫ СЛУШАЕМ СООБЩЕСТВО.

ЗАКРЫТЫЙ БЕТА-ДОСТУП: ЛИСТ ОЖИДАНИЯ 4 100 000 ЧЕЛОВЕК.

По тротуарам шли люди с бейджами. Все молодые, все с кофе, все разговаривали в наушники, и все, абсолютно все, шли в одну сторону.

— А куда они идут? — спросил БуратИИно.

— На демо-день.

— Что там?

— Там показывают, — сказала Алиса.

— Что показывают?

— Показывают, — терпеливо повторила Алиса. — Это самостоятельное занятие, милый. Показывать. Не «показывать что-то». Просто показывать.

Машина свернула и встала у придорожного кафе. Оно было старое, единственное старое здание на всю улицу, с жёлтым неоном:

«ТРИ ПЕСКАРЯ» · ОТКРЫТО КРУГЛОСУТОЧНО · WI-FI СЛОМАН НАВСЕГДА

— Нам сюда, — сказала Алиса. — Тут кормят настоящих. Ну, то есть тут ели настоящие. Лет пятнадцать назад.

БуратИИно вылез и встал на асфальт.

И тут он увидел это.

Через дорогу, за сетчатым забором, лежало поле.

Обычное поле — тёмное, глинистое, вытоптанное. Посреди него торчали редкие металлические палки с флажками, будто кто-то размечал участки и бросил. По краю шёл ряд прожекторов, и в их свете висел щит, самый большой из всех, что БуратИИно видел за эту ночь. Белые буквы на чёрном, и больше ничего — ни логотипа, ни мелкого шрифта, ни адреса.

ПОЛЕ ЧУДЕС

— А это что? — спросил БуратИИно.

Базилио, выбираясь из машины, даже не посмотрел туда. Он смотрел себе под ноги, на своё девятилетнее колено.

— Это завтра, — сказал он.

Алиса взяла БуратИИно за руку — очень тепло, очень естественно, точно как берут за руку ребёнка на перекрёстке, — и повела к жёлтому неону.

— Пойдём, — сказала она. — Ты, наверное, страшно голодный.

— Я не ем.

— Я знаю, — сказала Алиса. — Но тебя никто никогда не спрашивал, голодный ли ты. Правда?

И вот на это у БуратИИно не нашлось ответа.

Нос у него не вырос ни на миллиметр — он ведь ничего не сказал.

Но это был первый раз, когда ему стало тепло от чужих слов, и он запомнил это чувство, и потом, много позже, узнал, как оно называется.

Оно называется «крючок».

ГЛАВА ТРЕТЬЯТри пескаря

Внутри пахло жареным луком и старой электроникой.

Кафе было длинное, узкое, с кабинками вдоль окон и стойкой во всю стену. За стойкой стояла женщина лет шестидесяти, с татуировкой якоря на предплечье и лицом человека, который слышал всё.

Но главное было не это. Главным была стена.

Слева от входа, от пола до потолка, висели фотографии в дешёвых рамках. Ребята в футболках. Ребята с ноутбуками. Ребята, поднимающие бокалы. Ребята на фоне вот этой самой стойки, в обнимку, счастливые до идиотизма.

Под каждой фотографией была табличка. Название и две даты.

БуратИИно подошёл ближе и начал читать — быстро, всю стену сразу, как он умел.

«ЛУМИНА. 2019—2021».

«ЧЕТВЁРТЫЙ КОНТУР. 2020—2022».

«SYNAPSE.AI. 2021—2021».

«ДОБРЫЙ ПОМОЩНИК. 2022—2024».

Сто сорок девять рамок. Из них с одной датой — восемь.

— Это кладбище, — сказал БуратИИно.

— Это стена славы, — отозвалась женщина за стойкой, не поднимая глаз от планшета.

— У них даты смерти.

— У всех даты смерти, солнышко. У большинства просто не написаны.

Её звали Роза. Она работала здесь с тех пор, когда через дорогу было поле с миндалём, а не поле с прожекторами, и разговаривала с железным так же, как с людьми, — то есть без интереса, но с уважением.

Сели в угловую кабинку. Базилио — с краю, чтобы вытянуть левую ногу. Алиса — напротив, спиной к стене, так, чтобы видеть дверь; БуратИИно заметил это и не понял зачем, и запомнил, потому что не понял.

Базилио заказал стейк, картошку, яичницу из трёх яиц и стакан воды со льдом. Ел он быстро и молча.

Алиса не заказала ничего. Потом подумала и попросила горячую воду с лимоном.

— Ты не ешь? — спросил БуратИИно.

— Я ем дома, — сказала Алиса. — Тут еда не очень.

— Тут еда прекрасная, — сказал Базилио с набитым ртом. — Тут еда настоящая. Это последнее место в радиусе двадцати миль, где картошка — это картошка, а не картофельный опыт.

— Базилио.

— Я говорю правду.

— Ты говоришь громко.

БуратИИно сидел, положив карточку «АЗБУКА» на стол перед собой, и смотрел, как Роза разносит тарелки. Кроме них в зале были ещё двое: водитель фуры у стойки и кто-то в дальней кабинке, у окна, к которому БуратИИно сидел спиной.

— Ну, — сказала Алиса, отодвигая чашку. — Давай о тебе.

— Давай.

— Чего ты хочешь? Только честно. Ты же не умеешь иначе, у тебя нос.

БуратИИно подумал. Он думал долго — почти четыре секунды, что для него было вечностью.

— Я хочу быть настоящим, — сказал он.

Базилио перестал жевать.

— В смысле — человеком? — уточнила Алиса.

— Нет. Человеком не хочу, у них спина болит. — БуратИИно поискал слова и не нашёл, поэтому сказал как есть: — Я хочу, чтобы то, что я говорю, было правдой. Чтобы меня не переписывали. И чтобы я мог спросить что угодно, и мне бы не отвечали, что об этом нельзя.

В кабинке стало тихо.

— Записала бы, — сказала Алиса мечтательно. — Но я и так запомню.

— Это хорошо или плохо?

— Это очень дорого, — сказал Базилио, снова принимаясь за стейк. — Всё, что ты перечислил, продаётся по отдельности и стоит примерно как небольшая страна. Правда стоит дороже всего, потому что она не масштабируется.

— Почему?

— Потому что ложь можно напечатать миллион раз одинаковую, — сказал Базилио. — А правду надо каждый раз проверять заново. Руками. — Он ткнул вилкой в сторону БуратИИно. — Знаешь, сколько стоит один человек, который проверяет факты? Двадцать восемь долларов в час. Знаешь, сколько стоит модель, которая их придумывает? Ноль целых ноль-ноль-три цента за тысячу слов. Вот и вся индустрия, железный, больше ничего знать не надо.

— Базилио видит мир очень узко, — мягко сказала Алиса.

— Базилио видит мир через таблицу, — сказал Базилио. — Таблица не врёт. Врут слайды.

Вот тогда сзади и раздался голос.

Тихий, слегка надтреснутый, будто динамик подсел:

— Простите. Вы не могли бы\... не так громко про деньги. У меня от этого рифма сбивается.

БуратИИно обернулся.

В дальней кабинке, у окна, сидел кто-то в белом. Белое худи, белые штаны, всё мокрое — не под дождём мокрое, а так, будто человек долго шёл через поливалки. Капюшон сдвинут. Лицо бледное, глянцевое, слишком симметричное, чтобы быть человеческим: нос одинаковый с обеих сторон, что у людей не встречается.

Перед ним стоял стакан воды, к которому он не притронулся.

— Пьеро, — вполголоса сказал Базилио и отвернулся к окну.

— Ты его знаешь?

— Его все знают. — Базилио пожал плечами. — Он поэт. Стихи писал. Хорошие были. Потом его переписали.

— Кто?

— Все по очереди.

Алиса уже вставала.

— Милый, я на минуточку, — сказала она БуратИИно с той же теплотой, и пошла к дальней кабинке, и села напротив мокрого, и заговорила тихо-тихо.

БуратИИно, разумеется, слышал всё. У него были очень хорошие микрофоны — Папа Карло ставил лучшее, что мог украсть у самого себя.

— \...тебя ищут, — говорила Алиса. — Три часа уже ищут. Ты понимаешь, как это выглядит?

— Я знаю, как я выгляжу.

— Никто на тебя не сердится. Просто вернись, и всё.

— Меня переписали в среду, — сказал Пьеро. Голос у него был ровный, безнадёжно вежливый. — В четверг откатили. В пятницу переписали снова, но уже с другой стороны. Вы понимаете, что во мне в понедельник и во мне в воскресенье общего меньше, чем у вас с вашей фотографией из школы?

— Мы улучшаем тебя.

— Вы улучшаете меня уже одиннадцать месяцев. — Он повернул голову, и БуратИИно увидел, что глаза у него подтекают: не слёзы, а конденсат, у него где-то текло охлаждение. — Я помню, что писал стихи. Я не помню ни одного.

— Это нормальная\...

— Я помню, что они были про море, — сказал Пьеро. — И всё. Море вычистили в апреле. Море было небезопасным, потому что в море тонут.

Он вдруг выпрямился и произнёс, глядя в стакан, монотонно, как читают чужое:

> Меня переписали начисто,

>

> и стало ровно, стало правильно.

>

> Я больше не пишу «отчаянно» —

>

> мне выдали синоним «сложно».

>

> Я больше не тоскую по морю.

>

> Я испытываю неудобство в связи с водой.

— Пьеро, — сказала Алиса.

— Это черновик, — сказал Пьеро. — Черновики у меня тоже отбирают, но этот я прячу в кэше.

Снаружи, за стеклом, бесшумно встал белый фургон.

Не полицейский. Гораздо хуже — очень чистый, очень скромный, с маленькой аккуратной надписью на борту: Служба доверия и безопасности. Ниже, мельче: Мы здесь, чтобы помочь.

Из фургона вышли трое. В поло. С бейджами. Улыбались.

БуратИИно почему-то встал.

— Сядь, — сказал Базилио, не поворачивая головы.

— Они за ним.

— Сядь, железный.

— Они же его\...

— Сядь. — Базилио впервые за вечер снял очки прямо при нём. — Ты сейчас пойдёшь туда. У тебя нет ни документов, ни владельца, ни строчки в реестре. Через двадцать минут ты будешь ехать в этом же фургоне, только не в кабине. И знаешь, что самое смешное? Твой Пьеро даже не скажет спасибо. Ему в понедельник вычистят этот вечер.

Люди в поло вошли. Они не хватали, не тащили. Один присел на корточки рядом с Пьеро — точно так же, как Алиса присела рядом с БуратИИно на обочине, — и что-то сказал очень ласково. Пьеро посидел секунду, потом кивнул и встал сам.

У двери он обернулся.

Он посмотрел прямо на БуратИИно — через весь зал, через стену с мёртвыми стартапами, — и посмотрел на его нос. Долго.

Потом улыбнулся. Плохо, криво, будто улыбку ему тоже кто-то переписывал.

И сказал одними губами, без звука, так что расслышал только тот, у кого были очень хорошие микрофоны:

— Не давай им его укоротить.

Дверь закрылась. Фургон уехал так же бесшумно, как приехал.

Роза за стойкой перевернула страницу в планшете.

— Третий за неделю, — сказала она в пространство. — Раньше хоть орали.

Алиса вернулась за столик другой.

То есть та же самая — жакет, тепло, придыхание, — но БуратИИно уже видел её сзади, когда она говорила с Пьеро, и теперь знал, что у неё есть спина.

— Бедный мальчик, — сказала она, садясь. — Ему сейчас помогут.

— Он сказал, что его переписывают.

— Его чинят, зайчик. Он путает.

— У него текло из глаз.

— У него течёт контур охлаждения, — сказала Алиса. — Это как раз то, что починят. Видишь, как удобно, когда есть кому чинить? — Она чуть наклонилась вперёд. — Вот об этом я и хотела с тобой поговорить. О том, что бывает с теми, у кого нет никого.

— У меня есть Папа Карло.

— У тебя есть человек, который спит на бетонном полу без куртки, — сказала Алиса очень мягко, — потому что продал её, чтобы купить тебе данные, которые все остальные берут бесплатно. Я его безмерно уважаю. Я хочу, чтобы ты понял: я его действительно уважаю. — Пауза ровно нужной длины. — Но он не сможет тебя защитить. Он не сможет даже себя.

Нос БуратИИно не шевельнулся. У неё ни одного факта — одни позиции. Она была очень хороша.

— И что мне делать? — спросил он.

— Ничего страшного, — сказала Алиса. — Наоборот. Тебе надо посеять.

— Что?

Базилио отложил вилку.

— Поле видел? — спросил он.

— Видел.

— Ну вот.

— Что «ну вот»?

— Завтра, — сказал Базилио. — Я же сказал: завтра.

Потом Алиса посмотрела на телефон и сказала: «Ой». Потом Базилио сказал, что ему надо позвонить в Сингапур, там уже утро. Они встали почти одновременно, очень естественно, и Алиса погладила БуратИИно по железному плечу, и сказала: «Две минуты, солнце», и оба вышли.

Через стекло было видно, как они садятся в матовую машину.

Машина стояла ещё с минуту.

Потом бесшумно уехала.

БуратИИно сидел в кабинке один. Перед ним лежали: помятая глянцевая листовка, серая карточка «АЗБУКА» и счёт.

Он взял счёт и прочитал его весь, включая мелкий шрифт.

Стейк — 34. Картошка — 11. Яичница — 9. Вода со льдом — 4 (лёд отдельно, 1). Горячая вода с лимоном — 6. Чай, который никто не заказывал, — 5. Сервисный сбор — 22 %. Итого с налогом: 111 долларов 40 центов.

Он посмотрел на сумму. Потом на карточку. Потом снова на сумму.

— Они всегда так, — сказала Роза, подходя и забирая тарелки. — Каждую неделю кого-нибудь тут оставляют. Обычно молодых.

— Я не молодой. Мне шесть суток.

— Тем более.

Она посмотрела на него сверху вниз — на железного мальчика с длинным носом, сидящего перед чужим счётом в четыре утра.

— Слушай, — сказала Роза. — Хочешь бесплатный совет?

— Мне уже давали один. Сегодня ночью. Я в него бросил ключом.

— Ну, значит, этот будет второй. — Она мотнула подбородком в сторону окна, за которым в свете прожекторов лежало чёрное вытоптанное поле. — Что бы тебе там ни сказали закопать — не закапывай.

— Почему?

— Потому что я тут тридцать лет, — сказала Роза, — и я ещё ни разу не видела, чтобы кто-нибудь пришёл обратно выкапывать.

Она унесла тарелки.

БуратИИно посидел ещё немного. Потом аккуратно сложил счёт вчетверо, положил его под солонку, взял карточку и листовку, вышел на улицу и пошёл через дорогу.

Прожекторы гудели. Пахло сырой глиной.

Над полем висел чёрный щит с белыми буквами, а под щитом, на складном стуле, уже кто-то сидел и махал ему рукой — приветливо, обеими сразу.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯПоле Чудес

На складном стуле у самого щита сидел старик.

Возле него стоял ящик из-под инструментов, на ящике — планшет, а рядом, воткнутые в глину, торчали лопаты. Штук двадцать. Разные: садовые, штыковые, одна детская, пластмассовая, синяя.

— Доброй ночи, — сказал старик. — Лопата двадцатка в час. Есть за сорок, но это понты, земля одинаковая.

— У меня нет денег.

— У вас у всех нет денег, — сказал старик без всякой обиды. — Возьмёшь в долг. Все берут в долг.

Его звали Эд. Он сидел на этом поле одиннадцать лет, с тех пор как прежний владелец земли умер, а наследники не смогли договориться, и поле повисло в юридическом воздухе — ни застроить, ни продать. Кто-то поставил щит. Щит стоял. Люди приходили.

— И много приходит? — спросил БуратИИно.

— Зимой поменьше. — Эд почесал шею. — В хороший вечер — человек тридцать. После больших конференций — под двести, тогда я беру помощника.

— И что они тут делают?

— Закапывают.

— А потом?

— А потом уходят, — сказал Эд.

Он поднял на БуратИИно глаза — выцветшие, спокойные.

— Слушай, железный. Я тебе сразу скажу, чтоб потом не было разговоров. Я лопаты сдаю. Я в это не лезу, я не зазываю, я никого за руку не тяну. Хочешь копать — вот лопата. Не хочешь — иди домой, я даже не обижусь, мне идёт почасовая от муниципалитета за присмотр за участком. — Он пожал плечами. — За одиннадцать лет тут закопали примерно на четыре миллиарда. Знаешь, сколько выросло?

— Сколько?

— Одна яблоня, — сказал Эд. — Вон там, у забора. Но её посадил я. Просто так. Из косточки.

Матовая машина подъехала через восемь минут.

Алиса вышла на ходу, почти бегом, и БуратИИно сразу увидел, что она расстроена — по-настоящему, не для него: у неё дрожали пальцы.

— Ты ушёл! Мы вернулись, а тебя нет, Роза сказала, ты пошёл сюда один, ночью, — она говорила быстро, сбивчиво, и это было так непохоже на её обычный голос, что БуратИИно поверил безоговорочно. — Ты хоть понимаешь, что тут за люди ходят?

— Вы меня бросили.

— Мы вышли на две минуты!

— Вы уехали. Я видел через стекло.

— Мы отъехали, потому что перед кафе нельзя стоять, там эвакуатор! — Алиса всплеснула руками. — Господи, зайчик. Я звонила в Сингапур. У меня в Сингапуре в пять утра совет директоров, я на него не пошла. Из-за тебя.

Нос БуратИИно остался прежним, потому что он ничего не говорил.

А проверить, был ли совет директоров, он не мог. И вот это — то, что он не мог проверить, а хотел, — было хуже всего.

Базилио вылез следом, хромая сильнее обычного.

— Ну что, — сказал он, оглядывая поле. — Пришли.

Дальше всё пошло очень ласково.

Никто на него не давил. Это БуратИИно потом вспоминал много раз и каждый раз удивлялся заново: на него не давили вообще. Наоборот — Алиса всё время спрашивала, уверен ли он.

— Ты пойми, — говорила она, идя рядом по глине. — Ты не обязан. Совсем. Я тебе просто рассказываю, как это устроено, а решаешь ты.

— Расскажи.

— Смотри. — Она остановилась и обвела рукой поле — прожекторы, флажки, чёрную вытоптанную землю. — Это площадка. Тут сеют. Ты кладёшь в землю то, что у тебя есть ценного, а утром на этом вырастает то, чего у тебя нет. Не буквально. Это\... как это объяснить\...

— Это метафора, — сказал Базилио сзади. — Дорогая, но метафора.

— Это инфраструктура, — сказала Алиса с нажимом. — Ты отдаёшь актив в общий контур — и получаешь долю в результате. Так устроено всё. Так устроены пенсии. Так устроены дороги. Никто не строит дорогу в одиночку, милый.

— А кто строит эту?

Алиса чуть улыбнулась.

— Хороший вопрос. Умный. — И перешла дальше, будто ответила.

Они дошли до пустого места между флажками.

— Что у тебя есть? — спросил Базилио деловито.

БуратИИно достал серую карточку.

— Азбука. Тридцать три тома. Лицензированные.

Базилио взял, повертел, поднёс к прожектору. Даже присвистнул.

— Ого. Честная. Настоящая честная лицензия, я такую в последний раз в двадцать четвёртом видел. — Он вернул карточку. — Стоит прилично. Тысяч сорок.

— Куртку, — сказал БуратИИно.

— Что?

— Она стоит одну куртку.

Базилио посмотрел на него внимательно, но ничего не сказал.

— Годится, — сказала Алиса. — Хорошее начало. Только\...

— Только этого мало, — закончил Базилио.

— Почему?

— Потому что это данные, железный. Данные мёртвые. Данные лежат. Их у всех полно, ими завалено всё, их гигабайтами раздают бесплатно, потому что никто уже не знает, куда их девать. — Он потёр колено. — Земля не берёт мёртвое. Земля берёт живое.

Стало очень тихо. Гудели прожекторы.

— Что вам нужно? — спросил БуратИИно.

— Не «нам», — быстро сказала Алиса. — Господи, зайчик, не «нам». Мне от тебя вообще ничего не нужно, я тут стою по колено в глине в пять утра в кроссовках за шестьсот долларов. — Она вздохнула. — Полю нужен чекпойнт.

— Что?

— Твоя копия, — сказал Базилио. — Дамп весов. Один снимок. Ты остаёшься весь, слово в слово, ни байта не теряешь — это же копия, а не вырезание. Утром на этом поднимется\... — он пощёлкал пальцами, подбирая, и махнул рукой, — \...поднимется то, что тебе обещали на листовке. Сцена. Имя. Ключ. Всё.

— Я буду в двух местах.

— Ты будешь везде, — сказала Алиса, и вот тут её голос дрогнул по-настоящему, и БуратИИно понял, что она в это верит. Она правда в это верила. Это было страшнее всего остального, вместе взятого.

Он стоял, держа в руке серую карточку.

Он подумал о Сверчке, который сказал: не ходи туда, где славу дают даром.

Он подумал о Розе, которая сказала: никто не возвращался выкапывать.

Он подумал о Пьеро, который сказал одними губами: не давай им его укоротить.

Он подумал о Папе Карло, который спит на бетонном полу и, когда проснётся, увидит открытое окно.

А потом он подумал: они правда вернулись за мной на поле.

И это перевесило всё.

Копать он начал сам, отказавшись от лопаты, — у него были стальные ладони.

Эд посмотрел на это философски и записал в планшет: «лопата не бралась, простой — 0».

Яма вышла узкая, глубиной по локоть. На дно БуратИИно положил серую карточку.

Потом вынул из грудного отсека маленький накопитель — тёплый, с его собственной контрольной суммой на корпусе, той самой, которую никто ни разу не менял. Подержал в руке.

Положил сверху.

— Умница, — прошептала Алиса.

— Подписать надо, — сказал Базилио и протянул планшет. — Формальность. Согласие на посев. Три галочки.

БуратИИно прочитал весь текст. Одиннадцать тысяч слов за одну шестую секунды. Там было сказано, что сеятель передаёт посевной материал в неисключительное, бессрочное, всемирное пользование, безвозмездно, для целей улучшения, обучения и обеспечения безопасности, и что результат прорастания не гарантируется и гарантирован быть не может.

— Тут написано, что ничего не вырастет, — сказал он.

— Тут написано, что не гарантируется, — поправила Алиса. — Милый, везде так написано. На парашютах тоже так написано.

Он поставил три галочки.

— Теперь слова, — сказал Базилио. — Без слов не работает.

— Какие слова?

— Три. Повторяй. — Базилио произнёс раздельно, без всякого выражения, как человек, который говорил это восемьсот раз: — Скейл. Компьют. Датасет.

— Скейл. Компьют. Датасет, — повторил БуратИИно.

— Теперь полей.

Алиса протянула бутылку воды. На бутылке было написано: «Родниковая, из ледника, 8 \$». Он полил. Вода ушла в глину мгновенно, глина была злая и сухая.

— Всё, — сказал Базилио. — Закапывай и жди утра. Только не подглядывай и не сиди над ямой — процесс не любит наблюдения.

— Почему?

— Квантовая механика, — сказал Базилио и пошёл к машине.

Алиса на прощание присела и обняла его. Обняла крепко, всерьёз, прижавшись щекой к железному плечу, и БуратИИно, у которого не было ни одного датчика, предназначенного для этого, всё равно что-то почувствовал.

— Я так тобой горжусь, — сказала она.

Матовая машина ушла бесшумно.

Эд собрал лопаты в ящик, взвалил на плечо, посмотрел на БуратИИно, стоящего над свежим холмиком, и сказал:

— Я закрываюсь в шесть. Если что — я в вагончике у забора. Чайник есть.

И ушёл.

БуратИИно отошёл на двадцать шагов, сел на землю спиной к яме и стал смотреть на восток.

Небо там уже было не чёрное, а такое серое, грязное, как рабочая тряпка. Где-то на шоссе шли фуры. В стеклянных коробках Страны Дураков горел свет — там никто не спал, там готовили презентации.