Read the book: «Попаданец. Разведгруппа 1941: Среди нас предатель»

Пролог. Груз-200

Запах прелой хвои и железа.

Он узнал этот запах за секунду до того, как открыл глаза. Запах того самого леса. Сырой, тягучий, с привкусом горелого пороха и ржавой крови. Таким пахнет только одно место на земле — западная сторона Московской дуги. Осенью. В сорок первом.

Грудная клетка не вздымалась. Сердце не билось.

Он просто лежал лицом в мох и знал: сейчас начнётся.

— Группа, стоп. Круговая.

Голос лейтенанта Корсакова ударил по перепонкам так же отчётливо, как и тогда. Слишком поздно. Всегда слишком поздно. Корсаков командовал «круговую» уже после того, как первый «кукушник» сорвал ветку у него над ухом.

Свист.

Он помнил этот свист. Пуля. Вторая. Третья.

В прошлый раз — в тот самый раз, который теперь оказался настоящим — его убило вторым выстрелом. Прошило левую лопатку навылет, перебило позвоночник, и он упал лицом вперёд, не сделав ни одного ответного выстрела. Просто рухнул, как мешок с костями, и смотрел, как группа умирает вокруг него в течение сорока семи секунд.

Сорок семь секунд ада.

Сейчас — он знал это так же чётко, как своё имя — сейчас будет то же самое.

— В укрытие! — заорал Корсаков, хватая за плечо молодого радиста Лёньку Сокола. — Леха, на фланг!

Тело не слушалось. Ноги отказывались бежать. Руки отказывались доставать оружие.

Потому что он уже был мёртв. Мёртв в той реальности, где эти события случились впервые.

Но каким-то чудом — проклятием? наградой? приговором? — он снова оказался здесь.

В лесу под Можайском.

В том же самом дерьме.

С теми же самыми людьми, чьи имена уже выбиты в его памяти на гранитной плите.

— Свиньин, мать твою, встал! — Корсаков пнул его сапогом в бедро.

Он встал.

Автоматически. На ватных ногах. Тряхнул головой, сбрасывая оцепенение, и поднял ППШ. Сейчас польются очереди с левого фланга. Сейчас из-за того замшелого валуна выскочит пулемётчик, которого в прошлый раз они не заметили. Сейчас Лёнька Сокол поползёт к рации, и пуля снесёт ему полчерепа ровно через четыре шага.

Всё это уже было.

Только тогда он не знал самого главного.

Кто.

Выстрелы грянули минуту спустя. Всё, как в том, первом варианте.

Корсаков упал первым — пуля вошла под ключицу, он ещё успел выстрелить в воздух перед тем, как захлебнуться кровью. Сокол сделал три шага и рухнул лицом в грязь, дёргаясь в агонии. Сержант Васильев начал отходить вправо, поливая из диска куда-то в темноту, — его накрыло очередью из «МГ-34» через три секунды.

Оставались только двое.

Он и тот, кого он сейчас видел впервые за обе жизни.

Потому что в прошлый раз он умер на двадцатой секунде боя.

А сейчас выжил.

Сейчас он стоял за сосной и смотрел, как его группа превращается в мясо, и внутри нарастало чёрное, липкое понимание.

Засада была слишком точной.

Пули ждали их раньше времени.

Кто-то знал маршрут. Кто-то назвал время и место.

— Сюда! Бежим! — крикнул тот, последний. Старшина Прядко. Низкорослый, коренастый, с вечно потухшим окурком в углу рта. Тот самый Прядко, который в прошлый раз почему-то выжил. Тот самый Прядко, которого в донесении похоронили третьим.

Он посмотрел в глаза Прядко.

В них не было страха.

В них был холодный, спокойный расчёт.

— Быстрей, кому сказал! — рявкнул старшина и рванул в чащу, оставляя его одного под пулями.

И тут — всё кончилось.

Не выстрелом. Не болью.

Просто мир схлопнулся, как консервная банка под сапогом. Лес исчез. Люди исчезли. Только запах хвои и железа остался, да ещё этот взгляд — ледяной, оценивающий, чужой.

Прядко.

Или нет?

Или он просто искал врага там, где его не было?

Сознание хлынуло в тело, как ледяная вода в лодку.

Он открыл глаза.

Потолок. Дощатый. Низкий. Пахнет махоркой, потом и дешёвым мылом.

Напротив — на нарах — сидел Лёнька Сокол. Живой. Целый. Крутил в руках незнакомую рацию и улыбался чему-то своему.

Рядом дремал Корсаков, подложив под голову планшетку.

В углу курил Прядко.

Тот самый Прядко, который в прошлый раз смотрел на него глазами без страха.

— Очухался, Свиньин? — бросил старшина, даже не повернув головы. — А то «Центр» уже час вызывает. Думали, ты того. Перетрухал.

Он сел на нарах.

Пальцы сами легли на кобуру. «ТТ» был на месте. Холодный, тяжёлый, родной.

Сорок первый год.

Разведгруппа «Грифон».

Шесть человек.

Один предатель.

И ровно семь дней до той самой засады, которая убьёт всех, если он не успеет.

Только вот проблема — он не знал, кто.

Помнил лица.

Помнил голоса.

Помнил, как они умирали.

Но не помнил, кто нажал на спусковой крючок той, первой, невидимой очереди.

Потому что в прошлый раз он умер слишком рано.

А сейчас кто-то дал ему второй шанс.

Или второй приговор.

Глава 1. Переподготовка

Он открыл глаза.

Потолок был дощатым, низким, с длинной трещиной, похожей на карту незнакомой реки. В трещине копилась копоть — здесь курили много, не открывая форточек. Пахло махоркой, прелым портяночным сукном, дешёвым хозяйственным мылом и ещё чем-то неуловимо тоскливым — тем специфическим духом казармы, которую покинули все, кроме смертников.

Каптёрка.

Он узнал это место по запаху раньше, чем по обстановке.

Двадцать четвертый барак. Запасной пункт формирования разведывательных групп. Здесь обкатывали тех, кому предстояло уйти за линию фронта и, скорее всего, не вернуться. Сюда свозили штрафников, уголовников, бывших «языков» и просто отчаянных дураков, которым терять было нечего.

В прошлый раз он пробыл здесь десять дней.

В этот раз — он не знал сколько. Потому что в прошлый раз он не помнил, как просыпался утром первого дня.

А сейчас помнил.

Холодная волна страха — не панического, а какого-то тёмного, узнающего — прокатилась от затылка до копчика. Он резко сел на нарах, сжимая пальцами тощую солдатскую подушку.

Сердце колотилось где-то в горле.

Сосед.

Слева от него, на соседних нарах, спал человек, свернувшись калачиком и накрыв голову шинелью. Торчали только рыжие, давно не мытые вихры и край обветренного уха.

Он знал это ухо.

Знал эти вихры.

Знал, как этот человек будет кричать через двадцать три дня.

— Толян, — прошептал он одними губами.

Сосед не отозвался. Спал. Сопел. Жил.

Анатолий Бережной. Двадцать лет. Бывший студент-историк из Саратова. Призван в октябре, после двух недель обучения отправлен в разведку. Робкий, застенчивый, с вечно дрожащими пальцами и бесконечной любовью к трофейным немецким сигаретам, которые он так и не успеет попробовать.

Погибнет первым.

В прошлый раз Бережной умер на двадцать третьи сутки после выхода. Не в бою. Не от пули. Он просто отстал от группы в лесу, заблудился в трёх соснах и наскочил на немецкий дозор. Его нашли повешенным на перекладине старого скита — фрицы не стали возиться с пленным разведчиком, сделали показательную казнь. Обмотали колючей проволокой. На грудь повесили табличку: «Partisan».

Он нашёл его сам.

Снимал с петли.

Закапывал в мёрзлой земле, ломая лопату о корни.

И сейчас этот парень спал рядом, посапывая во сне, и не знал, что его будущее уже написано кровью на берёсте.

— Эй, Свиньин.

Голос заставил его вздрогнуть. Жёсткий, прокуренный, с характерной гнусавостью человека, который привык командовать, а не просить.

Старшина Прядко стоял в дверях каптёрки, опершись плечом о косяк. Сухой, жилистый, с вечно прищуренными глазами и лицом, похожим на старый кирзовый сапог. В зубах — неизменный окурок.

Тот самый Прядко, который в прошлый раз выжил.

Или сделал вид, что выжил?

— Ты чего вскочил, как ужаленный? — старшина сплюнул сквозь зубы. — Приснилось что?

— Приснилось, — ответил он. Голос прозвучал хрипло, будто он не пил сутки.

— Много бухаешь — много снится, — философски заметил Прядко. — Вставай давай. «Центр» вызывает, перекличка через полчаса. Покажись особисту — он там всех собак пересчитал, не хватает одного.

Особист.

Вот это слово отрезвило лучше, чем пощёчина.

В прошлый раз особист — капитан госбезопасности Пермяков — провёл с ними стандартную беседу. Кто, откуда, зачем, готовы ли умереть за Родину. Ничего необычного. Но сейчас, после того, что он видел в лесу под Можайском...

Сейчас любое слово могло быть проверкой.

Любой взгляд — прицелом.

Любой вопрос — капканом.

— Иду, — сказал он, нашаривая сапоги.

Прядко хмыкнул, выщелкнул окурок в общую вонь каптёрки и исчез за дверью.

Он остался один.

Ну, почти один. Бережной спал, Лёнька Сокол маялся где-то с рацией, Корсаков дремал в углу на перевёрнутом ящике — он ещё успеет проснуться и скомандовать подъём.

В каптёрке было семеро нар.

Семь человек.

Семь судеб.

Три из них он уже видел мёртвыми.

Четвёртую — свою — чувствовал кончиками пальцев, как ноющую боль в левой лопатке.

Он сунул ноги в сапоги. Кирза не слушалась, драили её плохо, портянки сбились в комок. Пока возился, успел осмотреться.

Каптёрка — та же, что и в прошлый раз. Узкая, длинная, с одним зарешеченным окном под самым потолком. Вдоль стен — нары в три яруса. Посередине — шаткий стол, заваленный окурками, газетами и гранёным стаканом с мутной водой. У входа — тумбочка с полевой рацией, которую Сокол таскал за собой как ребёнок.

Ничего лишнего.

Ничего личного.

Только запахи, лица и время, которое пошло по второму кругу.

Он посмотрел на свои руки.

Молодые. Сильные. Без шрамов, которые он успел заработать в прошлой жизни. Ладони — чистые, мозоли — ещё свежие, пальцы — не дрожат.

Ему снова двадцать три.

Его снова зовут Свиньин, лейтенант Свиньин, командир отделения в группе «Грифон».

Его убьют через двадцать три дня.

Или не убьют.

Если он сделает всё правильно.

Проблема в том, что он не знал, что значит «правильно».

Вставать и идти к особисту — правильно? Или неправильно, потому что тогда всё повторится?

Молчать и ждать — правильно? Или так он просто даст предателю время нанести удар?

Переиграть судьбу, изменить маршрут, предупредить — правильно? Или он поломает ход истории и провалит то самое наступление, ради которого их вообще забросили за линию фронта?

Вопросов было больше, чем патронов в ППШ.

Ответов — ноль.

Он зашнуровал сапоги, накинул гимнастёрку, сунул за голенище «ТТ». Пистолет был холодным и незнакомым — в прошлой жизни он умер с другим оружием.

Но это не имело значения.

Оружие сменить можно.

Время — нельзя.

Он вышел из каптёрки в длинный, полутемный коридор барака. Здесь тоже курили — столько, что воздух стоял сизым маревом, и сквозь него едва пробивались лучи утреннего солнца.

В конце коридора, у массивной двери с вывеской «Кабинет №4», стоял Прядко. Курил. Ждал.

— Иди, — кивнул старшина на дверь. — Тебя первого вызвали.

Первого.

Сердце пропустило удар.

В прошлый раз он был третьим. А теперь — первый. С чего бы? Что изменилось? Или...

Или особист уже знал о нём что-то, чего он сам о себе не знал?

Он толкнул дверь.

Кабинет оказался тесной клетушкой с одним столом, двумя стульями и портретом Сталина на стене. На столе — пистолетная кобура, раскрытое дело, пустой стакан.

За столом сидел капитан Пермяков.

Точно такой же, как в прошлый раз. Сухой, подтянутый, с хищным лицом интеллигентного надзирателя. В петлицах — по два кубаря. Глаза — серые, ледяные, изучающие.

— Лейтенант Свиньин? — спросил он, сверившись с бумагой.

— Так точно.

— Садитесь.

Он сел. Деревянный стул скрипнул под тяжестью — хотя весил он не больше семидесяти килограммов.

Пермяков молчал ровно пять секунд. Выжидал. Давил.

— Вы знаете, зачем вас вызвали?

— Для проверки, товарищ капитан.

— Не совсем. — Пермяков отодвинул дело и сложил руки на столе. — Я уже проверил всех. Ваша анкета — чиста. Биография — без изъянов. Рекомендации — положительные.

Пауза.

— Но есть один вопрос.

Внутри похолодело. Он сдержал дыхание, заставил лицо оставаться спокойным.

— Я слушаю.

— Скажите, лейтенант... — Пермяков взял со стола карандаш, повертел его в пальцах. — Вы когда-нибудь умирали?

Вопрос повис в воздухе, как нож над горлом.

Ледяные глаза особиста смотрели прямо в душу.

В ту самую душу, которая уже видела свою смерть.

— Нет, — ответил он. Голос не дрогнул. — Ещё нет.

Пермяков улыбнулся краешками губ — той особенной улыбкой, после которой люди начинали бояться темноты.

— Желаю, чтобы и не пришлось, — сказал он. — Свободны.

Он встал, повернулся и вышел, чувствуя спиной взгляд, который сверлил позвоночник лучше любой пули.

В коридоре Прядко всё так же курил, прислонившись к стене.

— Ну что, Свиньин? — спросил старшина без особого интереса. — Жить будешь?

Он остановился напротив Прядко и посмотрел ему в глаза.

Тем же взглядом, которым смотрел в лесу перед смертью. Холодным, спокойным, оценивающим.

— Посмотрим, — сказал он.

Глава 2. Список

Он не пошёл завтракать.

В столовую барака вела длинная цементная лестница, откуда тянуло варёной крупой и кислой капустой. Люди шли туда, как на эшафот — молча, с опущенными головами. Разведчиков кормили лучше, чем штрафников, но есть всё равно не хотелось. В горле стоял комок из вопросов, на которые у него не было ответов.

Вместо столовой он свернул в общую казарму. Там было пусто, только дежурный по роте дремал у входа, подперев автомат стеной.

Семь фамилий.

Он знал их наизусть. Семь фамилий, которые в прошлый раз пришли к нему в похоронке — официальной, казённой, с грифом «секретно». Семь человек, которых он закапывал своими руками, или которых не успел закопать, потому что умирал сам.

Семь имён.

И одно из них принадлежало предателю.

Он уселся на пустые нары, достал из внутреннего кармана гимнастёрки блокнот — простой, серый, на пружине — и открыл чистую страницу.

Рука дрогнула.

Карандаш оставил нервную, ломаную линию. Он пересилил себя и начал писать.

1. Старшина Прядко, Виктор Ильич. Тридцать два года. Из казаков-линейцев. До войны — лесник в Брянской области. В разведку пошёл добровольцем, хотя мог отсидеться в тылу. Опытный, злой, въедливый. В прошлый раз — выжил. Или сделал вид.

За: Опыт выживания в лесу. Не теряется в критической ситуации. Хладнокровен до жестокости.

Против: Слишком хладнокровен. В прошлый раз именно он предложил свернуть с маршрута за час до засады. Именно он остался в живых, когда группа легла почти полностью.

Вопрос: Почему выжил? Случайность? Или кто-то знал, в какую сторону отходить?

2. Лейтенант Корсаков, Андрей Петрович. Двадцать шесть лет. Командир группы. Кадровый военный, учился в училище имени Верховного Совета. Правильный, ответственный, фанатично верящий в приказы. В прошлый раз — погиб первым.

За: Статус командира. Кто, если не он, владеет полной информацией о маршруте и времени выхода?

Против: Погиб. В первой же очереди. Предатель, стрелявший с левого фланга, вряд ли стал бы подставляться.

Вопрос: Был ли Корсаков просто исполнителем? Или его убрали, чтобы замести следы?

3. Радист Соколов ("Сокол"), Алексей Григорьевич. Девятнадцать лет. Связист-любитель, призван из ополчения. Молодой, восторженный, нервный. В прошлый раз — умер на четвёртой секунде боя.

За: Радист — ключевая фигура. Через него проходит вся связь с Центром. Если предатель — это Сокол, он мог передавать немцам кодировки и частоты.

Против: Умер сразу. Зачем убивать своего, если он ещё нужен для дальнейшей работы?

Вопрос: А был ли он вообще нужен живым после того, как группа выведена на точку?

4. Толян Бережной, Анатолий Сергеевич. Двадцать лет. Студент-историк. Трусоват, робок, но очень умён, знает немецкий почти без акцента. В прошлый раз — повешен.

За: Идеальный кандидат на роль «спящего агента». Внешность не военная. Язык знает. Может работать под прикрытием.

Против: Повешен. Немцы не вешают своих. Или инсценировали казнь, чтобы убрать свидетеля?

Вопрос: Почему он отстал от группы? Случайность? Или его увели свои же, чтобы тихо ликвидировать?

5. Глебов, Геннадий Кузьмич ("Кузьмич"). Сорок пять лет. Сапёр. Старый солдат, воевал ещё с финнами. Молчаливый, замкнутый, живёт в своей скорлупе. В прошлый раз — его тело не нашли.

За: Возраст. Опыт. Мотивация. У Кузьмича в Ленинграде осталась семья, в которую пришли похоронки на мужа и сына — но он об этом не знает. Или знает? Вдруг немцы пообещали ему что-то взамен?

Против: В прошлый раз именно Кузьмич чинил рацию после обстрела. Без него группа бы не вышла на связь.

Вопрос: Куда делось его тело? Почему не нашли?

6. Алиев, Рашид — рядовой. Двадцать один год. Снайпер из узбеков-охотников. Не говорит по-русски почти — только «да», «нет», «есть». Команды понимает по жестам. В прошлый раз — убит в рукопашной.

За: За ним никто не следит. Из-за языкового барьера к нему относятся как к мебели. По-немецки он, возможно, говорит лучше, чем по-русски.

Против: Убит в рукопашной. Предатель такого не допустил бы.

Вопрос: Почему именно рукопашная? Почему он не стрелял?

7. Свиньин, Леонид Павлович — он сам. Двадцать три года. Командир отделения. Из проверенных, рекомендован штабом. В прошлый раз — убит.

За: Никто не знает, что он помнит следующий цикл. Никто не подозревает, что он может пытаться изменить ход событий. Идеальное прикрытие.

Против: Он не мог стрелять в самого себя.

Вопрос: А мог ли он что-то сделать, чтобы группа погибла? Например, не предупредить вовремя?

Он перечитал список три раза.

Семеро.

Шестеро подозреваемых, включая самого себя — в качестве инструмента, которым воспользовался предатель.

Но это было абсурдом. Он не предатель. Он просто помнит.

Или всё же?

Свиньин закурил — папиросу, старую, «Беломор», найденную в кармане гимнастёрки. Глубоко затянулся, чувствуя, как разреженный дым царапает горло.

В памяти вскрылось новое воспоминание.

В прошлый раз — в тот самый раз — он действительно умер, так и не поняв, кто предатель. Но за секунду до смерти, когда пуля уже вошла в лопатку, а сознание начало гаснуть, он успел кое-что заметить.

Фигуру.

Человека, который стоял сбоку от него, когда началась стрельба. Не спереди. Не сзади. Сбоку. Там, где должен был прикрывать фланг.

Кто это был?

Прядко? Корсаков? Сокол?

Он не помнил.

Память отказывала в самый важный момент, подставляя вместо лица — серое пятно, размытое, как старая фотография.

— Свиньин?

Голос заставил его вздрогнуть. Он резко захлопнул блокнот и сунул его за пазуху.

В дверях казармы стоял Лёнька Сокол. Радист. Молодой, белобрысый, с вечно удивлёнными голубыми глазами и рацией через плечо.

— А я тебя везде ищу, — сказал Сокол. — Ты чего здесь сидишь? Все уже в столовой, а Корсаков злится.

Свиньин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

Сокол — радист. Через его руки проходят все сообщения. Если он предатель, то любой приказ Центра будет известен немцам раньше, чем группа его получит.

Если он предатель.

Если.

— Иду, — ответил Свиньин, поднимаясь.

Он прошёл мимо Сокола, намеренно задев его плечом. Радист удивлённо дёрнулся, но ничего не сказал. Только проводил взглядом до выхода.

В столовой было шумно и накурено. Тяжёлый, сытый дух начала сорок первого — когда людей ещё кормили по-настоящему, до войны.

За длинным, сколоченным из досок столом сидела вся группа.

Корсаков — во главе, сосредоточенный, читает какую-то карту прямо над тарелкой.

Прядко — рядом, жуёт кашу с таким видом, будто она ему надоела ещё год назад.

Бережной — на отшибе, стеснительно отодвигает от себя хлеб.

Кузьмич — сидит отдельно, в углу, и не ест, а просто смотрит в стену.

Алиев — стоит у окна, спина прямая, винтовка в руках, даже в столовой не расстаётся с ней.

Семь человек.

Семь лиц.

Каждое из них он уже видел в ракурсе трупа.

Кто-то с запёкшейся кровью на лице.

Кто-то с выбитыми зубами.

Кто-то с пустым, удивлённым взглядом в небо.

Свиньин сел на свободное место — между Бережным и Прядко. Взял ложку, отодвинул тарелку.

— Ешь, — бросил старшина, не глядя на него. — Завтра выход. Силы нужны.

Завтра.

Сердце пропустило удар.

В прошлый раз выход был через три дня. А сейчас — завтра. Кто-то перенёс срок. Кто-то изменил вводную.

Почему?

Он поднял глаза и встретился взглядом с Корсаковым. Командир смотрел на него странно — не строго, не оценивающе, а как-то... внимательно. Будто ждал реакции.

— Приказ штаба, — коротко пояснил Корсаков. — Фронт просит. Немцы давят, нужны свежие данные по переброске танковых дивизий. Так что доедаем и строимся.

Свиньин кивнул, сделав вид, что всё нормально.

Но внутри всё кипело.

Сдвиг сроков — это не случайность. Это либо проверка, либо...

Либо предатель уже начал действовать.

И если он не найдёт его до завтрашнего утра, то в следующий раз они перейдут линию фронта уже с петлёй на шее.