Read the book: «Попаданец 1943. Машина времени рейха»
Глава 1. Берлин, весна 1943. Несбывшаяся судьба
Я умер дважды.
Первый раз — в апреле 1945 года, под Зееловскими высотами, от осколка «фаустпатрона», который прилетел туда, куда не должна была прилететь ни одна железка. Меня звали тогда Пауль Бергер, мне было девятнадцать, и я ненавидел форму, которую носил.
Второй раз — здесь. В марте 1943-го. Задолго до того, как меня должны были убить в первый раз.
Я стоял у закопчённого окна на Фридрихштрассе и смотрел, как женщина в сером пальто обходит воронку от бомбы. Она несла хлеб, прижимая его к груди, будто младенца. Я знал эту женщину.
Не по имени. По судьбе.
Через два года её дом раздавят гусеницы ИС-2. Сама она успеет выскочить в подвал, но потеряет дочь — девочку с косичками, которую я никогда не видел, но почему-то чётко представлял. Коричневые глаза. Рваный рукав. Плач, перекрываемый артналётом.
Я знал это будущее. Все будущее. От первой до последней страницы.
Проблема была в том, что с этой минуты будущее переставало быть книгой.
— Герр Бергер, — голос за спиной прозвучал ровно, без интонаций, как у человека, который привык, что ему подчиняются. — Вы опоздали на сорок три минуты.
Я не обернулся. В зеркале трюмо, потрескавшемся по углам, отражался мужчина в чёрном мундире без опознавательных знаков. Только серебряная «молния» на воротнике. SS-Obersturmbannführer. Мой куратор. Мой надзиратель. Мой билет в ад.
— Изучал город, — ответил я. — Должен же я знать, куда меня привезли.
— Вы привезли себя сами.
— Не помню такого.
Он усмехнулся — одними уголками губ.
— Пройдёмте. Машина ждёт.
Мы вышли на улицу, где пахло гарью, мокрым бетоном и страхом. «Мерседес» 770K с тонированными стёклами стоял у тротуара, мотор работал на холостых — водитель не глушил его даже на минуту, будто готовился к рывку. Внутри уже сидел второй — молодой, с блокнотом на коленях. Он не поднял головы, когда я сел. Только царапнул карандашом по бумаге.
«Объект Крона», — подумал я, читая заголовок вверх ногами. — «Протокол № 7. Психофизическая совместимость: положительная. Риск ментального сдвига: высокий. Рекомендация: наблюдение в усиленном режиме».
— Куда едем? — спросил я, хотя знал ответ.
Штурмбаннфюрер посмотрел на меня так, будто проверял, не шучу ли я.
— Туда, откуда не возвращаются. Или возвращаются — но уже не теми, кем были.
Машина тронулась. Берлин поплыл за окном — руины, флаги со свастикой, колонны пленных русских, которых гнали куда-то на восток. Я сжал кулак. Внутри всё кипело, но лицо оставалось спокойным.
Я знал, что произойдёт через час. Через день. Через месяц.
Я не знал только одного — сколько из этих знаний спасут меня, а сколько убьют.
Потому что там, куда мы ехали, правда была хуже лжи. А знание будущего — тяжелее свинца.
— Вы дрожите, герр Бергер, — заметил штурмбаннфюрер.
— От холода.
— От страха, — поправил он. — Это нормально. Под землёй страха будет больше.
Я промолчал.
Впереди, за поворотом, уже ждал въезд в подземный город «Зирке». И машина времени, которой не должно было существовать.
Моя несбывшаяся судьба осталась на Фридрихштрассе, в сером пальто женщины с хлебом.
Теперь начиналась новая.
Глава 2. Подземный город «Зирке» — объект «Крона»
Машина нырнула под землю через туннель, которого не было на картах Берлина.
Я проверил потом — специально. В генштабовском атласе 1943 года на этом месте значился обычный жилой квартал с бомбоубежищем. Но мы ехали уже пять минут под прямым углом к поверхности, и «Мерседес» не сбавлял скорости.
— Глубина? — спросил я.
— Сорок метров, — ответил штурмбаннфюрер. — Местами — шестьдесят. Британские «Ланкастеры» не достанут. Американские «Летающие крепости» — тем более.
— А советские?
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— Мы строили этот город для войны с теми, кто ещё не пришёл.
Я промолчал. Не стоило говорить, что советские уже пришли. Что через два года они будут стоять в Рейхстаге. Что всё это — сорок метров бетона, километры кабелей, сотни учёных — превратится в груду металлолома, если не раньше.
Туннель расширился. По стенам побежали лампы дневного света — неестественно белые, не мерцающие. Таких в 1943 году не существовало. Я узнал эту технологию. Слишком хорошо узнал.
— Откуда свет? — спросил я, хотя уже догадывался.
— Вы умный человек, герр Бергер. — Впервые за всё время в голосе штурмбаннфюрера промелькнуло нечто похожее на уважение. — Догадайтесь сами.
Я не ответил. Потому что ответ был страшным.
Они притащили свет из будущего.
Мы въехали в шлюз — герметичные ворота толщиной с мою руку. За ними открылось пространство, которое нельзя было назвать бункером. Это был город.
Я видел улицы. Настоящие улицы с разметкой, тротуарами и указателями. Трёхэтажные здания из серого бетона — казармы, лаборатории, столовая, даже нечто похожее на больницу. Воздух здесь был принудительно осушенным, пахло озоном и машинным маслом.
И всюду — люди.
В синих халатах. В чёрной униформе. В серых робах без знаков различия. Они шли по своим делам, не глядя по сторонам, не разговаривая. Я насчитал больше сотни за минуту. Внутри кольнуло: сколько же их здесь? Тысяча? Две?
— Добро пожаловать в «Зирке», — произнёс штурмбаннфюрер. — Основан в 1941-м. Действующий персонал — 2743 человека. Ещё 890 — расходный материал.
— Расходный?
— Доноры. Испытатели. Те, чьё время истекло.
Он сказал это так же спокойно, как другой сказал бы «у нас закончился кофе».
Машина остановилась у здания с огромной буквой «К» на фасаде. Объект «Крона». Я вышел первым, даже не дожидаясь, пока водитель откроет дверь. Ноги слушались плохо — не от страха, от напряжения. Каждая клетка тела кричала: беги. Но бежать было некуда.
Сорок метров бетона над головой. Один вход. И охрана, которая, я был уверен, получила приказ стрелять без предупреждения.
Внутри «Кроны» пахло старым деревом и.… временем. Я не умею объяснить этот запах. Что-то пыльное, сладковатое, как в бабушкином сундуке, где девяносто лет лежали письма с фронта. Но здесь этот запах душил — он был слишком плотным, слишком настоящим.
Коридор привёл нас в зал.
Я остановился на пороге.
Посреди зала, занимая добрую половину пространства, стояла конструкция, которую я не мог описать ни одним известным мне словом. Не цилиндр. Не сфера. Не капсула. Что-то среднее, составленное из тысяч колец разного диаметра, вращающихся вокруг невидимой оси. Кольца двигались. Медленно. Неумолимо. Словно жили своей жизнью.
В центре конструкции пульсировал свет — не белый, не голубой. Серебряный. Как ртуть, если бы она могла светиться изнутри.
— Машина времени, — сказал я. Это был не вопрос.
— Нет, — раздался голос откуда-то слева. — Пока что это просто самая дорогая безделушка в истории человечества.
Я повернул голову.
В кресле-качалке, из которого торчали пружины, сидел старик в мятом лабораторном халате. На коленях — раскрытая тетрадь, на носу — очки с треснувшей дужкой. Лысину пересекал свежий шрам, ещё розовый, незаживший.
— Профессор Эрвин Клаус, — представил штурмбаннфюрер. — Руководитель проекта «Крона». Ваш новый начальник.
Старик оторвался от тетради. Взгляд — быстрый, цепкий, совершенно безумный — прошёлся по мне с ног до головы.
— Бергер, да? — Он сплюнул на бетонный пол. — Надеюсь, вы умнее предыдущего. Тот продержался три недели. Потом его размазало по временной петле.
— Размазало? — переспросил я.
Профессор улыбнулся. У него не хватало трёх зубов.
— В прямом смысле, голубчик. В прямом. Его часть осталась в прошлом среде. Часть — в будущем четверге. А та, что вернулась... — Клаус постучал пальцем по своему шраму. — Мы собрали её в банку. Хотите посмотреть?
Штурмбаннфюрер кашлянул.
— Потом, профессор. Сначала — инструктаж.
— Ах да. — Клаус отложил тетрадь и встал — выше, чем я ожидал. — Инструктаж. Правило первое: не трогать кольца. Правило второе: не задавать вопросов о том, откуда взялись лампы. Правило третье...
Он шагнул ко мне почти вплотную.
— ...никому не верьте. Даже себе. Потому что «вы» из другой временной линии может оказаться здесь и сказать не то, что нужно.
— Откуда вы знаете? — спросил я.
Профессор Клаус развернулся к машине в центре зала.
— Потому что мы уже получали привет из будущего. Трижды. И каждый раз — с разными предупреждениями.
— О чём?
— О конце света, — старик зевнул. — О победе. О поражении. О том, что мы должны немедленно всё взорвать. И о том, что мы должны работать быстрее.
— И какому верить?
— Никакому, — Клаус похлопал меня по плечу. — Поэтому вы здесь, герр Бергер. Мы наняли человека со стороны. Человека, которого нет в архивах. Который не родился и не умрёт. Чтобы он решил, какому будущему верить.
Он вернулся в кресло-качалку.
— Через час — первый запуск. Вы будете в капсуле наблюдения. Если повезёт — просто увидите свет. Если нет...
— Что?
— Если нет, то мы встретим вас в следующей главе учебника истории. Как примечание к параграфу «Неудачные эксперименты Третьего Рейха».
Кольца за спиной профессора ускорились. Серебряный свет в центре стал ярче.
Я стоял посреди подземного города, построенного безумцами для войны со временем, и понимал одно:
Моя жизнь кончилась ровно в тот момент, когда я переступил порог «Кроны».
А то, что началось сейчас — даже не смерть.
Это был эксперимент.
И я в нём — главная крыса.
Глава 3. Группа «Норд»: физики и палачи
Инструктаж, который мне обещали, начался не через час, а через пятнадцать минут. И проводил его не профессор Клаус.
Меня привели в комнату без окон. Только бетон, лампы дневного света и длинный стол из некрашеного дерева. На столе — графин с водой, стопка папок и пистолет «Люгер». Не спрятанный, не выставленный напоказ — просто лежащий, как канцелярская принадлежность.
За столом сидели четверо.
Я запомнил их сразу. И навсегда.
Первый. Гражданский. Лет сорока, в сером костюме, который сидел как влитой. Волосы зачёсаны назад, лицо гладкое, без морщин — будто его никогда не касались ни возраст, ни эмоции. Доктор Франц Хубер. Физик-теоретик, выпускник Гёттингенского университета, ученик самого Гейзенберга. В официальном мире он числился «пропавшим без вести» с 1941 года.
В неофициальном — создал математическую модель временного сдвига.
— Бергер, — сказал он, не поднимая головы от папки. — Двадцать семь лет. Не женат. Никаких связей с партией. Служил в вермахте рядовым, после ранения комиссован. Вопрос: как вы попали в «Крону»?
Я не знал ответа. Честно. В моей памяти — той, что я помнил, как «свою» — меня просто привезли. Без объяснений. Без выбора.
— Меня отобрали, — ответил я.
— Кто?
— Не знаю.
Хубер поднял глаза. Серые, прозрачные, как лёд на Эльбе.
— Здесь не знать — смертельно опасно. Запомните.
Второй. Военный. Штандартенфюрер СС Фридрих Кальтенбруннер. Не родственник того самого Эрнста, но с такой же фамилией и такой же репутацией. Высокий, сутулый, с длинными руками, которые он постоянно прятал под стол — будто стеснялся их длины. Лицо — крупное, мясистое, с маленькими глазами-щелочками.
Кальтенбруннер отвечал за безопасность. И за «расходный материал».
— Вы знаете, что такое «временной резонанс»? — спросил он.
— Нет.
— Это когда тело не выдерживает перехода. — Он достал из-под стола руку и нарисовал пальцем в воздухе спираль. — Оно начинает существовать во всех секундах одновременно. Не живёт. Не умирает. Просто... присутствует.
— Такое часто бывает?
— Часто, — кивнул Кальтенбруннер. — Среди неподготовленных. Среди тех, кто не прошёл отбор.
Он посмотрел на Хубера. Тот чуть заметно кивнул.
— Вы прошли, Бергер. Поздравляю. Теперь вы ценный кадр.
— И что это значит?
Кальтенбруннер улыбнулся. Зубы у него были мелкие, острые, как у хорька.
— Что вас будут беречь. Не как человека. Как оборудование.
Третий. Молодой. Лет двадцати пяти, в форме лейтенанта люфтваффе, но без знаков различия на рукавах. Тёмные вьющиеся волосы, быстрые руки, нервная улыбка. Гауптман Рольф Бреннер. Пилот-ас, сбивший семнадцать самолётов на Восточном фронте. Потом его самого сбили. Он выжил — и попал в «Крону».
— Первый успешный оператор, — представил его Хубер. — Совершил три прыжка. Вернулся целым.
— Почти целым, — поправил Бреннер. Он расстегнул воротник. Под ним, на шее, тянулся шрам — от кадыка до ключицы. — В первый раз я вернулся без голоса. Месяц не мог говорить. Во второй раз — без памяти. Три дня не помнил, как меня зовут. В третий...
Он замолчал.
— В третий он вернулся с гостем, — закончил Хубер.
— С кем? — спросил я.
Бреннер посмотрел на свои руки. Они дрожали.
— В моей голове теперь живёт кто-то ещё. Из другой линии. Мы разговариваем по ночам. Он учит меня русскому. Я учу его — немецкому.
— Вы его выдумали, — сказал Кальтенбруннер без тени сомнения.
— Возможно, — Бреннер пожал плечами. — Но он знает дату моей смерти. Называет её каждую ночь.
— Какую? — спросил я.
— Восьмое мая 1945-го. День капитуляции.
В комнате повисла тишина. Хубер отставил графин. Кальтенбруннер замер. Даже стены, казалось, перестали дышать.
— Он сказал, — продолжил Бреннер, — что война закончится через два года. Что мы проиграем. Что «Крону» взорвут свои же, чтобы не досталась русским.
— Заткнитесь, — тихо сказал Кальтенбруннер.
— Я просто отвечаю на вопросы новенького.
— Я сказал — заткнитесь, Бреннер.
Лётчик улыбнулся. Нехорошо. Слишком спокойно.
— Я уже мёртв, штандартенфюрер. Мне нечего терять. А ему — есть. — Он кивнул на меня. — Пусть знает, куда попал.
Четвёртый. Женщина. До этого момента я её даже не заметил — она сидела в дальнем углу комнаты, в тени, и не проронила ни слова.
Она встала.
Лет тридцати. Простое серое платье, без украшений. Волосы собраны в пучок. Лицо — красивое, но уставшее. Глаза — слишком внимательные для гражданского человека.
— Доктор Эльза Фогель, — представил Хубер. — Наш психиатр. Следит за состоянием операторов.
— Следит, чтобы они не сошли с ума, — поправила она. — Или чтобы сошли — но предсказуемо.
Голос — низкий, спокойный. Так говорят люди, которые видели слишком много, чтобы удивляться.
— Вы будете работать с ней, — добавил Кальтенбруннер. — Раз в неделю — обязательный сеанс.
— Зачем? — спросил я.
Эльза Фогель подошла ко мне почти вплотную. Запах — мыло, йод, чуть-чуть табака.
— Потому что через месяц вы перестанете понимать, где реальность, а где — отголоски чужих жизней. Я буду вашим якорем. Держитесь за меня.
— А если не удержусь?
— Тогда я напишу рапорт. И вы отправитесь к профессору Клаусу в качестве «расходного материала».
Она улыбнулась. Первая улыбка, которую я увидел в «Кроне». Она не была тёплой. Она была точной. Как лезвие скальпеля.
Инструктаж закончился через два часа. Я узнал:
— Группа «Норд» — это семьдесят три человека: физики, инженеры, операторы, медики, охрана.
— Временные прыжки возможны только на ±72 часа. Дальше — нестабильность.
— Внешний мир не знает о «Кроне». Даже Гитлеру докладывают в общих чертах.
— Здесь есть своя иерархия. И свои войны. Физики ненавидят военных. Военные ненавидят физиков. Психиатры ненавидят всех. И все ненавидят Кальтенбруннера.
— Кроме одного человека, — добавил Бреннер, когда мы вышли в коридор.
— Кого?
— Клауса. Клаус никого не ненавидит. Ему просто всё равно.
Мы шли по подземной улице мимо серых зданий. Где-то вдалеке гудела машина «Кроны» — низко, на грани слуха, как больной зуб.
— Бреннер, — спросил я. — Тот голос в вашей голове... Он прав?
Лётчик остановился. Посмотрел на меня долгим взглядом.
— Я не знаю, — сказал он. — Но каждое утро я просыпаюсь и проверяю: мир ещё здесь. Лампы горят. Кольца крутятся. Значит, день прожит не зря.
Он похлопал меня по плечу.
— Добро пожаловать в Группу «Норд», Бергер. Здесь физики спорят с палачами. А такие, как мы — просто пытаемся дожить до ужина.
И ушёл.
А я остался стоять в коридоре подземного города, слушая гул машины времени, и думал:
Четверо. Физик. Эсэсовец. Лётчик с голосом в голове. Психиатр с глазами хирурга.
Из них я не доверяю никому.
Но врать буду всем.
Глава 4. Первое включение — я свидетель
Меня не предупредили. Никто не сказал: «Через десять минут начнётся». Никто не надел на меня защитный костюм. Не отвел в бункер.
Я просто шёл по коридору «Кроны» с Бреннером, который рассказывал, где выдают чистые простыни, — и вдруг свет погас.
Не весь. Тот, обычный, дневной — да. Но вместо него вспыхнул другой. Серебряный. Пульсирующий. Он шёл отовсюду и ниоткуда одновременно, заполняя пространство, как вода заполняет трещины в тонущем корабле.
— Началось, — выдохнул Бреннер. — Чёрт, не сегодня же.
Он схватил меня за рукав и потащил за собой.
— Быстрее. Если мы не будем в зале наблюдения, Кальтенбруннер пришьёт нас за дезертирство.
— Я не подписывал никаких контрактов!
— Это здесь никого не волнует.
Мы бежали по коридорам, которые за секунду до этого казались обычными, а теперь превратились в лабиринт из серебряных теней. Лампы дневного света мигали, пытаясь перебороть чужеродное сияние, но проигрывали. Пол под ногами дрожал. Мелко. Часто. Как пульс испуганного зверя.
Зал «Кроны» встретил нас стеной звука.
Я не слышал его раньше — когда мы вошли впервые, машина гудела едва слышно. Теперь она кричала. Низкий, вибрирующий гул, от которого закладывало уши и начинало тошнить. Кольца вращались с бешеной скоростью — не медленно и плавно, как в прошлый раз, а рвано, с истеричным ускорением.
Серебряный свет в центре пульсировал в такт моему сердцу.
Или моё сердце билось в такт ему.
— Наблюдательный отсек — туда! — крикнул Бреннер, перекрывая гул. Он указал на возвышение у стены — за толстым стеклом, похожим на иллюминатор подводной лодки, виднелись фигуры. Хубер. Кальтенбруннер. Эльза Фогель. Ещё человек десять в лабораторных халатах.
Мы вбежали внутрь. Дверь за нами герметично закрылась. Гул сразу стал тише — не исчез, но перестал убивать.
— Опоздали на тридцать секунд, — бросил Кальтенбруннер, не оборачиваясь. — Запомните этот адреналин. В следующий раз я заменю его страхом.
Я не ответил. Я смотрел на машину.
Она изменилась.
Я готов поклясться — полчаса назад это была просто конструкция из колец. Металл, кабели, лампы. Теперь она дышала. Я не нашёл бы другого слова. Металлические кольца расширялись и сжимались, будто лёгкие. Свет в центре становился то плотным, как ртуть, то почти прозрачным, открывая пустоту.
Пустоту, в которой что-то было.
— Фаза стабилизации — семьдесят процентов, — произнёс один из учёных. — Временной градиент — в норме.
— Оператор на месте? — спросил Хубер.
— Да. Капсула «Эйнар» готова.
Я только сейчас заметил — рядом с машиной, чуть в стороне, стояла капсула. Маленькая. Похожая на гроб. Стальная, с крошечным окошком, за которым я разглядел лицо.
Человек внутри был молод. Лет двадцати. Бледный, с обритой головой. Он смотрел прямо перед собой, не мигая. На лбу — датчики. На шее — металлический обруч. Губы шевелились — я не мог разобрать слов, но понял: он молится.
— Кто это? — спросил я.
— Расходный материал, — ответил Кальтенбруннер. — Номер семнадцать. Доброволец из Заксенхаузена.
— Он не выглядит добровольцем.
— У него был выбор. Лагерь или «Крона». — Эсэсовец пожал плечами. — Он выбрал. Как и вы.
Я хотел ответить, но в этот момент машина взорвалась светом.
Не ярким. Не ослепительным. Хуже.
Свет был везде. Внутри меня. Под кожей. В каждом воспоминании, которое у меня когда-либо было. Я видел своё детство — но не так, как помнил. Сбоку. С высоты. Будто смотрел на себя со стороны.
Я видел своё будущее — то, которого ещё не случилось. Обрывки. Лица. Чьи-то руки на моих плечах.
Я видел другие жизни. Чужие. Не мои. Чей-то плач в тёмной комнате. Чей-то смех на кухне, пахнущей корицей. Чью-то смерть под колёсами поезда — быструю, почти безболезненную, но такую реальную.
— Отключите! — крикнул кто-то рядом. Голос Эльзы. — У него временной резонанс!
— Нельзя! — это Хубер. — Процесс идёт!
— Он сойдёт с ума!
— Это не моя проблема!
Спор доносился будто из-за толстой стены. Я стоял на ногах, но не чувствовал их. Я смотрел на капсулу «Эйнар». Стекло на ней запотело изнутри. Человек внутри — номер семнадцать, доброволец из Заксенхаузена — уже не молился.
Его тело сотрясалось. Не судороги — что-то другое. Будто его трясло на очень высокой частоте, слишком быстрой для глаза. Я видел его лицо, размазанное, словно фотография, сделанная на длинной выдержке.
Он был везде.
В прошлом. В настоящем. В будущем.
И нигде одновременно.
— Прыжок через три... два... один... — учёный за пультом не договорил.
Капсула исчезла.
Не взорвалась. Не рассыпалась. Просто перестала быть. На том месте, где она стояла секунду назад, висела серебряная дымка — как рябь над раскалённым асфальтом.
— Есть, — выдохнул Хубер. — Есть контакт.
— Сигнал? — спросил Кальтенбруннер.
— Через три минуты.
Мы ждали. В зале стояла тишина — только гул колец, который постепенно затихал. Свет серебряный потускнел, превратился в обычные лампы. Пол перестал дрожать.
Прошла минута. Вторая.
— Сигнал, — сказал учёный. — Он... господи...
— Что? — Хубер подскочил к пульту. — Что там?
— Он отправился на шестьдесят часов в прошлое. А вернулся... — Учёный замолчал. Потрясённо. — Он вернулся из будущего. Из две тысячи сорок третьего года.
— Этого не может быть, — тихо сказал Хубер.
— Но датчики показывают.
— Этого не может быть! — заорал физик. — Машина не настроена на прыжки вперёд! Это нарушает принцип причинности!
— Спросите об этом у него, — учёный указал на пульт.
На экране появилось изображение. Пятнистое, с помехами, но разобрать можно было.
Капсула «Эйнар» стояла посреди пустыни. Вокруг — руины. Не военные. Древние. И над всем этим — небо. Красное. Чужое.
А внутри капсулы, пристёгнутый к креслу, сидел номер семнадцать.
Он улыбался.
И у него не было глаз. На их месте — серебряные диски. Такие же, как свет в центре машины.
— Он видит время, — прошептал Бреннер у меня за спиной. — Он видит всё.
— Верните его! — приказал Кальтенбруннер.
— Не можем, — ответил учёный. — Он уже не здесь. Он... растёкся.
— Как «размазало по временной петле», — вспомнил я слова профессора Клауса. — В прямом смысле.
На экране номер семнадцать открыл рот. Серебряный свет хлынул из него наружу — и изображение пропало.
Зал погрузился в тишину.
Хубер стоял неподвижно, глядя на погасший экран. Кальтенбруннер медленно сжимал и разжимал кулаки. Эльза Фогель смотрела на меня — пристально, изучающе.
— Ну что, Бергер, — сказала она. — Первое включение. Вы всё ещё хотите здесь работать?
Я хотел сказать «нет». Я хотел развернуться и бежать через весь подземный город к выходу, которого, возможно, не существовало.
Но вместо этого я спросил:
— Он сказал что-нибудь? Перед прыжком? Номер семнадцать?
— Молился, — ответил Бреннер.
— Нет. Перед самым концом. Когда капсула исчезла.
Бреннер подумал.
— «Машина врёт», — сказал он. — Он сказал: «Машина врёт».
Мы переглянулись.
А где-то в центре зала кольца снова начали медленное вращение.
Готовясь ко второму включению.
