Read the book: «Tornscape: Камень в Бездну»

Name: Tornscape: Камень в Бездну
Rating: 5.0 (3 reviews)
Author: Алдвин Альтендантский Мортенсон

Font::

Пролог

Созидание. Разрушение. Жизнь. Смерть.

Четыре Изначальных, существовавшие всегда, кружили в чёрном водовороте Ничто, то сливаясь в единое целое, то разрываясь на части в бесконечном танце противоположных стремлений. Времени тогда ещё не было, а значит, их танец длился вечно — до того мига, когда в нём зародилась идея материи. Так началось сотворение.

Так появился Первый мир.

Он пал.

За ним — Второй.

И Третий.

Ни один мир не выдерживал их мощи, их абсолютной, не знающей баланса природы. Каждый противостоял каждому.

И тогда возникла иная идея. Мир для созерцания. Мир, где Изначальные не властвуют напрямую, но даруют свою силу всему сущему.

И был создан Торн — четвёртое дитя Вечности.

Долго кружили четыре Великих вокруг тела нового мира, вглядываясь в его лик. Их воля оседала в плоть и камень. Но чтобы их воля претворялась в жизнь без прямого вмешательства, грозящего новым распадом, каждый из Изначальных отсёк от своей сущности четыре части — четыре аспекта своей природы. Так были порождены шестнадцать божеств, управляющих принципами нового творения.

И стали эти шестнадцать богами Торна. Их противоречия, слившиеся в вечном танце воли, должны были направлять развитие мира — от грохота первых обвалов до шёпота последних молитв. Они стали посредниками между абсолютной мощью Изначальных и хрупкой, сложной тканью Торна.

Со временем их мысли и желания воплощались в виде материков и морей, высоких гор и бездонных впадин. Облака окутали поверхность, а позже зажглись четыре небесных тела: два солнца и две луны.

Каждый из Изначальных вложил в Торн часть себя.

Торгвар, он же Созидание, выковал твердь, воздвиг хребты континентов, сплёл законы материи, что держат нити мироздания.

Отраакс, он же Разрушение, вдохнул в него движение: волны, разбивающие скалы, вулканы, рвущиеся к небу, ураганы, перекраивающие сушу.

Роуна, она же Жизнь, породила первых существ, корни, пробивающиеся сквозь камень, побеги, тянущиеся к свету.

Ноктиис, он же Смерть, создал время, и вечное стало тленным. Светила начали свой путь, отсчитывая эпохи.

Каждое творение в этом мире имело в себе частичку каждого из Изначальных.

Но прежде чем был создан Торн, Третий мир агонизировал.

Его небеса, некогда прозрачные как хрусталь, превратились в рваные клочья белёсой пелены. Сквозь зияющие раны реальности сочился зловещий багровый свет. Великий Отраакс, само воплощение Разрушения, в безудержном буйстве терзал плоть погибающего мира. Его бесчисленные руки, каждая размером с горный хребет, впивались в трескающуюся кору, разрывая материю, будто ветхую ткань.

Мир стонал и расходился по швам. Из его смертельных ран хлестали потоки расплавленного камня и пепла, а города и горы осыпались, словно истлевшие изваяния. И в этот момент, вопреки всем законам бытия, произошло нечто немыслимое.

Отраакс замер.

Его испепеляющий взгляд, горящий яростью умирающих солнц, упал на поле последней битвы. Он увидел своих верных воинов — поверженных, но не сломленных, всё ещё сжимающих оружие в обугленных руках даже в час своего конца.

Звериный, полный невыразимой муки рёв сотряс остов гибнущего мира:

— Они будут отомщены!

Одной из исполинских дланей он схватил Велтаар — клинок, рассёкший Первый мир. И с силой провёл лезвием по своей божественной плоти.

Его кровь — жидкое пламя, наполненное гневом, — хлынула вниз. Капли, тяжёлые, как озёра, падали на издыхающую кору. Им следовало испариться, сгинуть, как сгинуло всё вокруг.

Но вместо этого кровь вскипела, сгустилась. Из неё поднялись фигуры. Первые из рааксов. Существа, выкованные из клятвы и гнева бога. Плоть их была цвета запёкшейся крови, а в глазницах тлели угли ненависти. Они не дышали — они пылали. Они не жили — они жаждали.

Когда Третий мир наконец рухнул, рассыпаясь в пыль Пустоты, эти создания выжили. Застряв на обломке величиной с континент, среди мёртвых земель, где трещины зияли как незаживающие раны, и из них сочился всё тот же багровый свет — последние капли жизни в остывающем трупе реальности.

И тогда рааксы начали копать.

Настоящая Бездна простирается внизу.

Это не цивилизация вширь. Это — антимир вглубь. Каждый новый уровень — не ступень, а отдельная вселенная безумия, отгороженная от других законами, которые не должны существовать. Здесь нет неба. Здесь есть только вечное падение.

И здесь глубина равна могуществу. Чем ближе к ядру — тем древнее, чудовищнее становятся обитатели. Это не уровни. Это отдельные миры, заточённые в одном аду, каждый — со своим извращённым порядком, собственным безумием и особым, выстраданным за эпохи, ужасом.

Спустя безмерно долгое время в бескрайней ледяной Пустоте дрейфовала исполинская глыба — жалкий осколок Третьего мира: мёртвый, разбитый и забытый.

Бездна — это гниющая плоть Третьего мира, вырванный клок реальности, брошенный в леденящее Ничто. А её поверхность — пустыня, испещрённая глубокими расселинами, будто шрамами, где ветра носят пепел забытых цивилизаций.

И если бы кто-нибудь из Изначальных в тот миг посмотрел вниз, в этот обломок погибшего мира, то где-то глубоко под его потрескавшейся корой, среди лабиринтов бесконечных тоннелей, там, где воздух был густ от гари и серы, он увидел бы, как на краю пропасти, уходящей в самые мрачные недра Бездны, сидел тот, кого даже дьярги считали законченным неудачником.

Моркс. Заурядный моркс по имени Гурокс. Один из низших и слабейших представителей кишащей рааксами Бездны.

Он устроился у обрыва, беспечно свесив короткие ножки над зияющей чернотой. Его кожа, красная, будто вываренная в адском бульоне, блёкло отсвечивала в багровом зареве от лавовых ручейков, что струились по стенам пещеры. Острые, аккуратно загнутые рога выдавали в нём отрааксорождённого, но уши... уши были странными и нелепыми, напоминающими то ли альбские*, то ли ослиные — и этого хватало, чтобы сделать его изгоем среди своих. Для моркса его тело казалось тощим и неестественно вытянутым.

А его глаза...

Два слитка чёрного золота, тупо и потерянно уставленные в кипящую тьму. Где-то в глубине тоннеля тускло мерцал далёкий свет ядра Бездны.

Снизу доносился несмолкаемый, навязчивый гул — отголоски бесконечных битв, лязг тысяч клинков и душераздирающие крики неведомых существ.

Гурокс неторопливо швырял камешки в Бездну, наблюдая, как они бесшумно исчезают во тьме, и тихо бормотал себе под нос:

— Ну и зачем я?.. То есть... зачем я такой?

Он прислушался, не отзовётся ли кто-нибудь из глубины. Но снизу поднимался только гул — равнодушный, как смех существа, которому всё равно, родился ты или сорвался вниз.

Гурокс отлично знал, что морксы всего лишь расходный материал Бездны, пушечное мясо.

Маленькие, хиленькие и трусливые. Их вид делился на три касты. Он принадлежал к низшей. На ступень выше стояли крылатые. Тот же, кому при рождении удавалось сожрать собственного брата, мог стать морксэтом — большеголовым засранцем, способным улавливать потоки эфира, удостоенным чести входить в свиту высших рааксов и сопровождать их в рейдах. Но он не хотел никого есть и ни за кем ходить. Может, именно поэтому над ним все и смеялись? В его крови должна бурлить ненависть и жажда разрушения. А он не чувствовал этого. Он хотел чего-то... другого.

Не великой власти, не права рвать чужие глотки и не места у ног сильных. Просто места, где ему не придётся каждый день доказывать, что он имеет право существовать.

Очередной камешек сорвался с его ладони и устремился вниз.

БУХ! Глухой звук удара о что-то мягкое и, судя по всему, живое.

— ЭЙ! Что за жёваный грызл?! — прогремело снизу, заставив Гурокса вздрогнуть и чуть не свалиться с обрыва.

— Какой придурок швыряет камни?!

Из глубин словно ошпаренный вылетел крылатый моркс. Старый и потрёпанный. Его изодранные в клочья кожистые крылья напоминали обугленные лохмотья, а шрамы на морде словно говорили: «Я пережил такое, от чего твоя жалкая душонка скукожится».

— Ты что творишь, засранец?! — взревел он, яростно потрясая своим четырёхпалым, когтистым кулаком прямо перед испуганной мордочкой Гурокса.

Тот инстинктивно вжал голову в плечи, став похожим на испуганного детёныша грызла.

— Я... э-э-э... случайно? — нерешительно пробормотал он.

— СЛУЧАЙНО?! — Лицо старого моркса стало ещё краснее обычного. — Ты, мешок с костями, сидишь на краю и швыряешь камнями в Бездну, как болван?! Кто тебя, такого, породил?!

— Ну... технически... Отраакс? — пролепетал Гурокс, едва шевеля губами.

Старый морксвинг закатил глаза так, что Гуроксу показалось: он вот-вот разглядит его маленький, сморщенный, чертовски злобный мозг.

— И что ты тут вообще забыл, а? Все твои соплеменники должны быть сейчас у врат! Готовиться к очередному рейду в мир богов! А ты что делаешь? — Он брезгливо оглядел Гурокса от копыт до самых рогов. — Сидишь задницу чешешь и в Бездну камни кидаешь?!

Не успел Гурокс найти что ответить, как сзади раздался знакомый, пропитанный ядовитым презрением голос:

— Да не трать на него время, старик.

Это был Крэнг. Старый «друг», если так можно назвать того, кто издевался над тобой с самого вылупления. Именно он когда-то сломал Гуроксу рог всего лишь за то, что тот слишком медленно загонял грызлов. Теперь Крэнг прошёл инициацию, и его кожистые, уже окрепшие крылья ясно указывали на более высокую ступень в иерархии, хоть он и оставался одним из низших. Крэнгу повезло вылупиться у магмового потока: лишь в кладках возле самых жарких мест рождались крылатые морксы. А Гурокс появился на свет в холодной, тёмной норе. Может, поэтому сам Гурокс вечно спотыкался и был таким неуклюжим? На поясе «друга» поблёскивало пуляло — отвратительное оружие, стрелявшее раскалёнными докрасна гвоздями.

Гурокс беспомощно опустил голову, разглядывая свои собственные копытца, которые, казалось, испытывали глубочайшее разочарование своим хозяином.

— Он просто бестолочь, — продолжил Крэнг. Его голос стал язвительным. — Даже сарай спалить нормально не может!

— Я... я попробовал поджечь, но там было так красиво... — пробормотал Гурокс в своё оправдание.

— КРАСИВО?! — взревели оба морксвинга в унисон. Эхо понеслось вниз по пропасти, смешиваясь с общим гулом.

— Ты — позор Бездны! — прошипел Крэнг, приблизив морду почти вплотную к лицу Гурокса. — Тебя Отраакс точно не примет в свои чертоги!

Он с силой оттолкнулся от края, развернулся и улетел, оставив после себя шлейф серного высокомерия.

Старый морксвинг тяжело вздохнул, бросив на Гурокса взгляд, в котором, возможно, промелькнула тень чего-то похожего на жалость — редчайшая эмоция в этих катакомбах.

— Эх... молодёжь уже не та... — пробормотал он, грузно опускаясь в тёмное жерло бокового тоннеля и растворяясь в нём.

Гурокс остался один на один с гудящей Бездной и своими мыслями.

Он долго смотрел вниз, туда, где мерцал далёкий, несущий одни беды свет ядра.

— А мне и не нужен ваш Отраакс... — прошептал он в безжалостную пустоту столь же тихо, как падали его камешки.

Бездна ответила ему лишь нарастающим, равнодушным гулом.

Но где-то в самых сокровенных глубинах, в слоях, где обитали непостижимые сущности, от этих тихих слов нечто вздрогнуло и впервые за сотни лет открыло ярко-жёлтый глаз. Узкий зрачок дрогнул: пробудившееся существо почуяло добычу.

* Альбы — раса Торна, живущая в землях Галиата с Первой эпохи, пережившая Великий катаклизм.

Тёмная молитва

— Дай мне сил пройти через это.

Шёпот растворился в тишине часовни.

Энрике де Толедо стоял на коленях перед пустым алтарём уже несколько часов. Длинные пальцы впивались в холодный камень так сильно, будто он надеялся вырвать из него ответ на единственный вопрос, который терзал его много лет.

Когда?

Энрике был молодым кастильцем — рослым и сухощавым, с кожей, выжженной беспощадным солнцем до цвета старой меди. Чёрные как смоль волосы, собранные на затылке в хвост, открывали высокий лоб и аскетичные, резкие черты лица. Тонкие губы сжаты в острую линию, похожую на лезвие бритвы. И глаза — два осколка чёрного обсидиана, холодные и неподвижные, не отражающие даже трепещущего пламени единственной алтарной свечи. Взгляд его был направлен куда-то внутрь себя.

Послушник ордена «Братья народа».

Сирота.

Чужой среди своих.

Орудие, заготовленное для некоего грядущего очищения, о котором ведали лишь немногие избранные умы.

Воздух в часовне был густым и тяжёлым, пропитанным запахом застарелого ладана и сладковатого, неприятного тлена. Тени, рождённые дрожащим огоньком, плясали на стенах в немом, безумном ритуале, будто пытаясь скрыть, затушевать его мрачные, греховные мысли. Шёпот молитвы слетал с его губ, совершенствованный годами практики, но разум был полон иного — воспоминаний о боли, унижении и горьком предательстве.

— Дай мне сил пройти через это... — шептал он, но слышал только эхо собственного прошлого.

Детство. Монастырский приют. Сан-Хулиан.

Высокие каменные стены, насквозь пропахшие дешёвым луковым супом и едкой детской мочой. Деревня за оградой — убогая, тесная, злобная.

Они ненавидели его всеми фибрами своих душ.

За то, что не свой.

За то, что смотрел на них так, словно однажды собирался вынести им приговор.

За то, что молчал, когда другие кричали.

— Смотри на меня, мальчик! — Падре Эстебан дёрнул его за волосы, заставляя запрокинуть голову. Плеть рассекла спину.

Энрике поднял голову.

Не закричал.

Не заплакал.

Просто смотрел.

Ещё один удар.

— Мальчики должны страдать, дабы душа их не зачерствела в грехе, — приговаривал преподобный.

Когда другие сироты травили его, как стая голодных шавок: кидались гнилыми фруктами, шептали вслед проклятое «maldito bastardo».

Когда деревенские девки, увидев его случайно, громко хохотали, вытирая руку, которую он нечаянно задел: «Смотрите, монашек завёлся! Да он, поди, и не ведает, что у бабы меж ног!»

Он запоминал, впитывал каждую обиду, не позволяя исчезнуть ни одной.

Каждый пинок.

Каждый плевок.

Каждый унизительный смешок.

Каждую каплю яда, медленно копившиеся внутри.

— ...укажи мне путь... — Голос его окреп.

Он резко поднял голову.

В часовне потемнело так, будто стены придвинулись ближе. Пламя одинокой алтарной свечи трепетало, вытягивая тонкий язычок пламени, и воск стекал по ней густыми бледными слезами.

Он ждал. Ждал того мига, когда тьма, что копилась внутри него годами, вырвется наконец на свободу. Ждал, когда тайное станет явным. Ждал своего часа, чтобы весь мир узнал истинную, устрашающую цену отверженности.

Где-то за стеной прошли послушники. Один тихо рассмеялся. Энрике не знал, над чем именно, но пальцы сами сжались так, что ногти впились в ладони. В этом смехе ему снова послышался Сан-Хулиан.

Тьма ждала.

Глубоко под горами.

Терпеливо.

Как хищник, уверенный, что добыча сама придёт к нему.

Скоро.

Скоро он распахнёт ей двери настежь.

И тогда... Сан-Хулиан узнает, что такое подлинный, всесжигающий гнев. Падре Эстебан будет ползать у его ног на коленях, вылизывая пыль с его сапог.

Скоро они поймут.

Поймут, каково это — смотреть на мир и знать, что никто не придёт тебе на помощь.

Падре Эстебан будет молить о пощаде.

Сироты будут плакать.

А он просто будет смотреть.