Read the book: «Лечение и профилактика деменции средствами антропософской медицины. Болезнь Паркинсона и рассеянный склероз»

Материалы учебного цикла «Введение в антропософскую медицину»

Москва, 14–16 февраля 2020 г.

РЕДАКЦИОННАЯ ГРУППА:

Байльман Р. А.

Генеральный директор ООО «Лекарственные средства ВАЛА-Р», к.б.н.: редакция лексики, фразеологии и терминологии антропософской медицины и фармации.

Маршалко Л. А.

Врач антропософской медицины, гомеопат, главный врач антропософского медицинского центра «ТЕРАПЕВТИКУМ»: медицинская редакция текста.

Иванов Е. Г.

Врач общей (семейной) практики: медицинская редакция текста и дизайн обложки.

Ельцова Т. Н.

Гомеопат, частнопрактикующий врач: стенография семинара.

Иткин Д. М.

Литературная редакция.

Данное издание является отредактированным переводом стенографической записи и аудиозаписи семинара Альбрехта Варнинга, состоявшегося в Москве 14–16 февраля 2020 г. в конференц-зале ООО «Лекарственные средства ВАЛА-Р». Мы постарались сохранить своеобразие речи автора и ощущение живого общения со слушателями.

© Варнинг А., текст, 2021

© «ПРОБЕЛ-2000», 2021

* * *

Введение

До 1984 года в своем становлении врача я все время задавал себе вопрос: «Для чего я это все делаю?» Я лечил пациента с артериальной гипертонией препаратами из группы блокаторов кальциевых каналов. Но ситуация все повторялась и повторялась. Артериальная гипертензия уменьшалась, и пациент сразу отменял себе препарат. И артериальное давление снова поднималось, препарат назначался опять, и артериальное давление снова снижалось, и пациент опять отменял себя препарат. У меня было ощущение, что я просто замазываю краской плесень на стенах, чтобы не видеть ее, но как только краска старела и отпадала, плесень снова становилась видна. Я не хотел, чтобы моя врачебная деятельность превращалась во что-то такое же бессмысленное.

Артериальная гипертензия – это, конечно, серьезное заболевание, но не настолько, как те болезни, о которых мы будем ещё говорить. Угрожают жизни только осложнения артериальной гипертонии. Что мы пытаемся изменить? Только те цифры на тонометре, которые пациент записывает в свой дневник, или же что-то в самом пациенте?

Однажды один из пациентов задал мне такой вопрос: «Что я должен изменить в себе, чтобы артериальная гипертония перестала меня беспокоить?» И я словно пробудился в своем понимании артериальной гипертонии. Для меня и для моего пациента, для нас обоих возник вопрос – на каком уровне человеческого бытия нужно что-то изменить, чтобы победить артериальную гипертонию.

У 80 % пациентов с заболеванием артериальной гипертонией болезнь называется эссенциальной, то есть, мы подтверждаем, что не понимаем, откуда она происходит. Тогда я стал задумываться над тем, что не знаю еще до конца, как устроен человек, так как не понимаю, на каком уровне происходят все эти процессы.

Мне пришлось поинтересоваться тем, как на эти же вопросы отвечает гомеопатия. Там есть целый ряд симптомов и большой ряд уровней, которые надо учесть при выборе препарата, и все это надо заучить почти наизусть. Но, по крайней мере, я увидел, что можно назначать препараты иначе и можно усиливать действие препаратов через их потенцирование.

Мне показалось это интересным и важным. Я представил себе как мы берем какое-то вещество, например блокатор кальциевых каналов или Аконит, и производим из него потенцированную субстанцию. Тогда я попытался понять это.

Взяв 20 мг вещества, я сначала как бы «расширял» его действие. Я пытался найти аналогию для своего понимания этого процесса. Мне представилось такое – я вижу перед собой оркестр в оркестровой яме, но это как бы замкнутый организм и если он начнет игру с какого-то общего аккорда, то я не смог бы в нем вычленить игру отдельных инструментов. Если представить себе, например, какую-нибудь симфонию Бетховена, то непонятно, как же он смог свести воедино все эти инструменты, чтобы получить именно такой единый аккорд. Каждый инструмент настолько встроен в общую динамику звучания, что мы не можем выделить его отдельный звук в общем звуке оркестра. Как-то я случайно услышал мелодию в исполнении только одной виолончели, но, тем не менее, по этому отрывку мелодии я сразу узнал пятую симфонию Бетховена. Мне стало ясно, что даже если я слышу лишь одну мелодию в исполнении всего одного инструмента, то во мне сразу же начинает звучать весь оркестр. Звучание даже одного инструмента вызывает в организме все те силы, которые вызывает звучание всего оркестра.

Когда-то, в 1984 году, в саду фирмы WALA я увидел цветущую арнику. В этот момент я представил себе целый оркестр. Я попробовал эту арнику мысленно как бы распространять вширь, разделять ее на части и узнавать те силы, какие были соединены в этом оркестре, – арнике. Это был для меня ключевой момент. Именно тогда я понял, что должен стимулировать в человеке те силы, которые смогут в нем что-то изменить.

В том же году у меня появилась пациентка с метастазирующим раком молочной железы. Она рассказала мне, что прошла первый курс химиотерапии, но следующий курс оказался под угрозой срыва из-за агранулоцитоза. То есть, не было никакой возможности продолжать лечение. Я стоял перед ней совершенно беспомощным. Пациентка сказала мне, что слышала про омелу. В то время у меня не было никакого опыта работы с этим препаратом. Женщина попросила меня все же попробовать начать ее лечить.

Я позвонил коллегам – Рите Леруа и Кристине Штумф. Они мне посоветовали препарат омелы с яблони, лучше 20 мг. Мы начали лечение препаратом Iscador M, а я все звонил и звонил своим коллегам, узнавая все новое и новое для себя. Лейкоциты поднялись. И когда мой шеф по работе вернулся из отпуска, то был удивлен нашими результатами. Это сделал препарат из омелы.

После этого случая я решил посвятить свою жизнь антропософской медицине, так как в ней я видел возможность давать пациентам советы, чтобы они сами менялись, а не надеялись только лишь на лекарственный препарат.

Мне пришлось пройти обучение основам этой медицины. Для меня эта ситуация была неким Рубиконом, как говорят в Вальдорфской педагогике.

Первое, что я понял в антропософской медицине – мы не можем бороться против какой-то болезни. Не получается противопоставить пациента его болезни, так как болезнь всегда умнее пациента и, тем более, врача.

У нас есть различные учебники с описанием огромного количества различных заболеваний. А где же в этих учебниках речь о человеке?

Когда мы говорим о деменции или о болезни Паркинсона, то где же здесь пациент?

Это вызвало тогда во мне новые размышления.

У пациента есть болезнь. А можно сказать и так: у болезни есть пациент.

Пациент и его Болезнь принадлежат друг другу. Каждая Болезнь проявляется в каждом Пациенте совершенно особым образом, сообразно именно этому Пациенту.

И вот возникает состояние, когда болезнь вводит пациента в некое недомогание.

Этот термин в немецком языке, когда мы расспрашиваем пациента о проявлениях его болезни, звучит так: «Что вас тяготит?». На русском языке это соответствует понятию «недомогание».

Перед нами, например, полный сил восьмилетний мальчик, с удовольствием играющий в футбол. Но когда он заболевает, то приходит домой и жалуется, что у него нет сил и нет аппетита; он садится и уже ничего не делает. В своей духовной сфере этот мальчик подавлен. Он как бы потерял радость и свободу своих движений.

В своей работе я прежде всего выясняю у пациента, что его тяготит и что его подавляет?

Врач сначала расспрашивает больного о его самочувствии, как его дела. Сегодня же, при контакте пациента и врача, ситуация совершенно иная: «Доктор, у меня рассеянный склероз, вот эти препараты я принимаю, вот выписка после последней госпитализации».

А я говорю, что не хочу знать о тех представлениях, которые другие врачи сформировали по отношению к пациенту. Я хочу услышать – как он себя чувствует. Когда я все это расспрашиваю, когда начинаю понимать, что тяготит этого пациента, когда начинаю понимать что-же он чувствует, только тогда я начинаю видеть, как эта болезнь укоренилась именно в этом пациенте.

Таким образом я узнаю нечто и о самой болезни.

Я вижу перед собой, с одной стороны, пациента, охваченного болезнью, а с другой стороны вижу тот способ, которым болезнь проявляет себя в этом пациенте. И так я начинаю видеть некое триединство. Тогда мне становиться понятно, как сильно болезнь проявляется в этом пациенте, и как пациент может жить с этой болезнью.

И вот тут возникает главный вопрос: что же произошло, в результате чего пациент и болезнь стали сосуществовать друг с другом. Я могу оказать воздействие на степень интенсивности проявления этой болезни, и так же могу оказать воздействие на пациента для понимания им своей болезни.

Попытаюсь ли я сразу решительно вмешаться в сложившуюся ситуацию или же попытаюсь сначала прочувствовать и понять причину, по которой эти два элемента – человек и его болезнь – соединились, и что можно предполагать в дальнейшем их сосуществовании. В острой ситуации один подход, а в неострой – другой.

Деменция

Если говорить о деменции, то ситуация здесь очень своеобразная ситуация.

Когда мы говорим с пациентом, то видим, что у него есть некие дефициты, которые он не осознает. Родственники говорят о том, что все это у него развивалось очень медленно. Они замечали, что что-то происходит, но не знали к чему это все приведет. Это очень важно в отношении понимания деменции, т. к. заболевание начинается гораздо раньше того времени когда мы начинаем видеть полную картину симптомов.

Перед вами изображение Ангела Забывчивости (Рис. 1). Здесь слева мы видим способность помнить – и это жизнь, а справа видим способность забывать – и это есть благодать (Рис. 2).

Рис. 1

Рис. 2

Способность забывать означает, что то, что нам не нравится, сначала от нас немного отдаляется и больше не присутствует в нашей жизни постоянно. Мы, таким образом, можем более свободно действовать. Но очень неприятно, когда это что-то потом ночью к нам возвращается в сновидениях. Тогда человек плохо спит, а иногда и совсем не спит. Такой человек идет к врачу, и жалуется на то, что плохо спит. Врач спрашивает, не было ли в его жизни чего-то такого, что произошло много лет назад, и что он попытался засунуть под ковер своей памяти. Но пациенту не интересно все это обсуждать, он хочет просто получить снотворное. Но я считаю, что все равно в такой ситуации надо рассмотреть всю его жизнь.

Воспоминание – это жизнь. Когда мы устраиваем себе вечер воспоминаний и берем семейный фотоальбом, то просто ощущаем, как бурлит наша жизнь.

Профессор, доктор Франке работал со 148 пациентами в возрасте сто лет и старше, а его знакомый художник рисовал их портреты (Рис. 3 а, б).

Рис. 3 a

Рис. 3 б

Доктор спрашивал каждого из них, как ему удалось дожить до таких лет. Они отвечали так: я правильно питался, не курил, я изредка употреблял алкоголь, у меня была любимая супруга, с которой мы прожили 60 лет вместе, она родила мне шестерых детей и со всеми ними все хорошо.

Мы имели возможность на лекциях профессора Франке общаться с этими пациентами. Мне тогда вспомнилось древнегреческое высказывание времен Платона и Сократа: «Ничего не должно быть слишком много. Всего должно быть в меру».

Есть известный миф о Дедале и Икаре. Дедал был захвачен в плен, заключен в лабиринт и должен был служить царю как ремесленник. Он сумел создать из перьев огромные крылья для себя и своего сына Икара. Дедал велел Икару лететь не слишком низко, чтобы не запутаться в кронах деревьев, но и не слишком высоко, чтобы Солнце не растопило воск, склеивающий перья на крыльях. То есть держаться посередине между небом и землей. Но молодой Икар все же взлетел так высоко, что Солнце растопило воск на его крыльях и он упал на землю.

Мы наблюдали за этими столетними людьми и поняли главное правило – надо все время держаться середины.

В 1964 году им было по 100 лет. То есть, они родились еще в XIX веке. Мы сегодня не можем даже мысленно проникнуть во все то, что тогда происходило. Сегодня тоже много людей достигают 100-летнего возраста. В этих людях должно быть что-то, помогающее им дожить до такого возраста.

Когда пациент достигает определенного возраста, у него начинают возникать типичные состояния:

• он быстрее устает,

• у него ослабевает память, он начинает забывать то или иное (я и сам при общении со своими детьми иногда осознаю, что некоторые события уже не присутствуют в моей памяти так явно),

• он не может одновременно делать несколько дел, решать несколько вопросов (например, включить плиту на кухне и согреть молоко, и одновременно поговорить по телефону; а молоко, тем временем, убегает…); такое в сегодняшнем мире называется многозадачным режимом работы,

• уже нет такой связи со своими душевными силами, уже не так конкретно может обсуждаться какая-то проблема, не так как раньше прослеживается связь между обсуждением чего-то и его выполнением. Может случиться такое, что человек во время какого-либо торжества начинает говорить речь и так себя эмоционально подстегивает, что начинает плакать, а остальным неудобно, что такой солидный господин во время торжественной речи начинает плакать. В таком возрасте это совершенно нормальная ситуация. Внуки посещают бабушку и просят ее прогуляться, а получают агрессивный ответ: «Нет, я не хочу!». Ей просто хочется посидеть на месте, но она почему-то отвечает вот так агрессивно.

Мы же будем говорить о деменции, которая развивается не в связи с преклонным возрастом, а слишком рано. Эта статистика из Германии, но и в России она такова же (Рис. 4, 5). Видно, что деменция – это заболевание пожилого возраста, но путь к деменции начинается гораздо раньше.

Рис. 4 а

Рис. 4 б

Рис. 5

Сегодня уже говорят о факторах риска развития деменции, и возраст – всего лишь один из факторов. Мы все стареем, и само старение ничего общего не имеет с деменцией, это мы видели на примере столетних пациентов.

На этом слайде (Рис. 6) показан ход развития деменции с точки зрения болезни. Сначала снижение памяти, проблема ориентирования в жизненной ситуации, и далее – проблемы с речью, и начинают забываться слова. В Москве везде установлены информационные стенды со схемами того района города, в котором находится этот стенд, и я смог без проблем дойти от Полянки до Третьяковки – это пример того как мы ориентируемся в пространстве. Но иногда эти схемы и планы города неправильно размещены, и кажется, что надо идти назад, а на самом деле – вперед. И тогда надо сопоставлять эти планы с табличками на домах, спрашивать окружающих. Когда я впервые был в Москве и выходил из метро, то каждый раз блуждал среди огромных высоких домов. Но когда это произошло в очередной раз, то я стал оборачиваться по дороге и рассматривать, как выглядит пройденный участок пути. То есть, я использовал рефлексию, отражение. Это такой прием. Я иду своим путем, а потом на мгновение оборачиваюсь и смотрю, откуда я пришел. Это разумный и полезный прием для всей нашей жизни вообще, а не только для поиска дороги.

Рис. 6

Когда болезнь развивается, то обычные бытовые действия в жизни пациента становятся для него не такими уж простыми. Снижается способность к суждению. Может случиться также, что его чувства становятся хаотичными. Это означает, что он все больше и больше нуждается в помощи.

Когда болезнь доходит до тяжелой стадии, у пациента развиваются поведенческие нарушения. Тогда кто-то должен помогать ему принимать пищу и соблюдать личную гигиену.

На Рис. 6 представлен график охватывающий период жизни от 7 до 9 лет, а это довольно протяженное время. Отсчет этого периода начинается лишь с того времени, когда мы начинаем отмечать наличие тех или иных поведенческих дефицитов у пациента.

Доктор Альцгеймер впервые описал картину болезни на своей пациентке Августе (Рис. 7). Доктор Альцгеймер рассказывал, что она все время повторяла: «… я как будто бы потерялась…»

Рис. 7

Такая ситуация нередко связана с тем в жизни, что можно назвать шоковым состоянием. Это описал Питер Левайн в 1997 году. Души людей, переживших такое состояние, не могут найти пути назад к прежней жизни. Некоторые пациенты говорили, что у них есть ощущение, что кто-то украл их душу и душа не нашла обратного пути к своему телу после пережитого шока. Возникает ощущение, что душа этого пациента живет в духовной пустоши, в одиночестве. Питер Левайн использовал еще одно важное слово в этом контексте. Если посмотреть на рисунки здорового ребенка, то всегда слева вверху есть солнышко, много деревьев, цветов и может быть изображен домик (Рис. 8). В домике окна и дверь, под крышей на чердаке круглое оконце. Сегодня мы знаем, что такой рисунок у ребенка означает ощущение «Я дома». Круглое оконце на чердаке – это его связь с Солнцем. От Солнца приходит то, что питает нас как дух. Но если душа не хочет больше жить в этом домике, из-за того, что какое-то шоковое событие ее оттуда изгнало, то эта связь теряется. Тогда душа попадает в духовную пустыню, где больше никто не живет.

Рис. 8

У людей бывали в жизни такие переживания, с которыми они не сумели справиться. Особенно в детстве. Например, если ребенок чувствует холодную атмосферу в родительском доме, или его учитель больше не является для него авторитетом, или ребенок не находит себе места в группе сверстников.

Несколько слов о попытках излечения такого человека.

Есть такое растение – архангелика или дягиль. Впервые в жизни я увидел это растение возле огромного Ниагарского водопада на границе между США и Канадой. Мы с супругой стояли вплотную к падающей воде и были под впечатлением от этой массы. Возникало ощущение, что тебя что-то тянет вглубь этих масс воды. Водопад словно затягивал тебя, и ты не мог освободиться от этого ощущения. Затем через облако водяных брызг и тумана пробился луч солнца. И вдруг мы увидели не просто радугу, мы увидели полную кольцевую радугу вокруг нас. Я обернулся и увидел среди скал, от которых мы пришли к водопаду, растущие мощные растения с чудесными округлыми как шарики соцветиями. Растения находились на скалах в таком месте, которое совершенно не комфортно для их произрастания, а они были еще и с меня ростом. Такой могла быть только архангелика, хотя прежде никогда ее я не видел.

На меня произвело впечатление то, что полная сил архангелика растёт на скалах в таких условиях и крепко держится корнями за камни, хотя удержаться за них здесь очень трудно. Своими соцветиями она растет вверх, словно пытаясь дотянуться до неба и до солнца.

Представьте себе, что мы такого пациента, о заболевании которого только что говорили, помещаем в масляно-дисперсионную ванну ЮнгеБад с маслом корня архангелики.

Хочу обратить ваше внимание на то, что в первой, более легкой, стадии заболевания нарушается ориентация пациента, а во второй – средней стадии – возникают проблемы с чувствами. И сейчас мы будем говорить об изменениях в мире этих чувств.

Когда мы с кем-то говорим, то мысли этого человека через его слова переходят и к нам. У человека есть его внутренний мир, и мы сталкиваемся каждый день с тем, что тот, кто нам что-то говорит, переживает в своем внутреннем мире то, что он нам говорит, совершенно иначе, чем это же самое переживаем и мы.

Это рисунок одного пациента с деменцией на занятии по художественной терапии (Рис. 9). То, что чувствует один человек в своей душе, через его речь или рисунок попадает в мозг другого человека, и потом происходит его понимание.

Рис. 9

Кто-то просыпается утром и ему хочется на завтрак булочку. И он говорит супруге, что пойдет купить булочек. Она слышит эту фразу и говорит, что это будет очень хорошо и очень вкусно.

Чувство рождает мысль – мысль словом передается другому человеку, и снова рождает чувство в другом человеке.

Но если второй человек страдает деменцией, то он просто забыл, что такое булочка. Его мозг остается пустым. Он слышит то, что говорит другой человек, но воспринимает сказанное только как «…лочка». Такой человек думает, что же это такое? Что такое «…лочка»? И он не может противопоставить словам первого человека образ, и тогда у него возникает эмоциональная неустойчивость и неуверенность. Человек перестаёт полноценно пользоваться своим родным языком. Он чувствует нечто отличное от того, что подразумевается говорившим.

Мы привыкли достигать понимания себя другим человеком с помощью слов, но в отношении пациента с деменцией надо сразу понять что то, что мы произносим с помощью слов, не будет им воспринято. Эмоциональный мостик между нами разрушен. Мы не можем выстроить этот мостик при помощи общения с пациентом больным деменцией с помощью языка так, как делаем это обычно.

Все это имеет некоторые следствия, которые показал в своих работах американо-израильский исследователь, социолог, автор теории салютогенеза Аарон Антоновский:

1. Страдает понимание, и человек нас не понимаем ни на уровне слов, ни на уровне эмоций;

2. Теряется взаимосвязь и я уже не могу действовать далее так, как действовал прежде как врач.

Для меня, как для врача, одним из центральных вопросов при взаимодействии с пациентом с деменцией возникает вопрос: как окружить его оболочкой тепла, которая снова даст ему возможность взаимодействовать с окружающими. Во всех моих действиях я должен развивать именно эту согревающую пациента оболочку.

Часто пациент с деменцией спрашивает меня о чем-то, что я совершенно не могу понять. Но я не могу сказать ему об этом, потому что и он меня не будет понимать. Я должен в себе развить способность при общении с ним окружить его согревающими его «крыльями».

Это очень важно, чтобы мы, врачи, спросили себя, как мы можем изменить мир, в котором живут пациенты с деменцией. И потому что такой пациент теряет свою когерентность (смысл слов, которые слышит), он и ощущает себя потерянным, как та самая Августа Детер – пациентка доктора Альцгеймера (Рис. 10).

Рис. 10

Бывает же так, что, например, мы стоим в Москве на какой-то площади, вокруг вас много людей, но мы не хотим ни с кем общаться. При этом возникает ощущение одиночества и потерянности.

Но речь идет о том, чтобы представить себе ситуацию, при которой человек чувствует, что он не может общаться с этими людьми потому, что он не понимает их и они тоже его совершенно не понимают.

К этому состоянию хаотичности чувств добавляется ощущение того, что человек не может с этим ничего сделать, и он становится очень ранимым. Он перестает понимать окружающих и чувствует, что начинает просто сходить с ума. Этот человек начинает ощущать себя частично разрушенным. Почему он не понимает окружающих?

На этом рисунке (Рис. 11) пример задания, которое предложила одному пациенту специалист по художественной терапии. Необходимо было воспроизвести почтовую открытку с цветущим растением. Хорошо видно, что у этого пациента исчезла внутренняя связь частей всей композиции, все распалось на отдельные составляющие. И то, что такой пациент чувствует потерю ориентации в душевном плане, невозможность создать душевный мостик с другим человеком, – все это приводит к постоянно повторяющимся маленьким шокам.

Рис. 11

Чем больше пациенту становится ясно, что нарушается мостик взаимопонимания и чем больше мы пытаемся достучаться к нему через слова, тем больше разрушается его духовный мир. Его чувство самостановления уменьшается и принижается.

Когда такой человек попадает в ситуацию, при которой он не может переработать словесную информацию, то каждый раз у него возникает повреждение личности. Вопрос – что же мы можем сделать, чтобы эмоционально или как-то иначе выстроить мостик к такому пациенту?

Прежде всего необходимо создать согревающую его оболочку. Одновременно с этим надо попытаться воспитать в себе стремление защитить такого пациента, оградить его от постоянно повторяющихся маленьких шоковых повреждений.

Когда человек идет к врачу, то это всегда некое боязливое ожидание чего-то. Даже у меня, когда иду к другому врачу, возникает вопрос: «Что ты хочешь делать со мной?» Врач говорит мне, что возьмет анализы крови, посмотрит уровень холестерина, ПСА, ЩФ, сделает УЗИ. Я думаю: «А это действительно необходимо?» Врач говорит, что нужно ведь время от времени проверять свое состояние. «Конечно, в этом подходе что-то есть», – думаю я. В кабинете я вижу все то оборудование, которые есть в кабинете у врача, шприцы, приборы… Но при этом я уже немного в состоянии деменции! Огромные шприцы напоминают мне процесс варки варенья или мармелада; у меня дома варенье хранится в похожих сосудах. Почему же шприцы напоминают мне емкости для варенья? Потому, что я уже немного в состоянии деменции.

И вот я у врача. Открывается дверь и заходит молодая женщина в белом халате. Ни слова мне не говоря, он задирает рукав моего свитера, протирает салфеткой локтевой сгиб, потом берет иглу, но не может найти вену. И это вызывает у меня боль. Если я знаю, что сейчас должно произойти, то это все не проблема, я попрошу ее попробовать еще раз. Но если я не очень хорошо понимаю, что происходит, то воспринимаю только то, что мне больно. Отсюда: «Как только ты видишь человека в белом халате – надо сразу убегать!».

Когда вы приходите к специалисту по художественной терапии, то он идет к вам навстречу и говорит, что приготовил сегодня для вас совершенно особые краски. Вот с таким «врачом» мне комфортно. Или же он приготовил что-то, связанное с глиной и лепкой. Я могу лепить из этой глины то, что лепят мои руки. Такой специалист не вызывает страха, человек чувствует себя комфортно, как дома. Пришедший к такому специалисту человек находится в защищенном пространстве. И в этом огромное преимущество таких специалистов по сравнению с врачами. Он не травмирует пациента, а предлагает ему сделать то, что он в состоянии сделать.

Как же я могу поступить как врач, чтобы пациент у меня на приеме тоже чувствовал себя защищенным? Каким образом я могу сообщить ему это ощущение защищенности? Как достичь такого состояния, при котором бы он ощутил, что я понимаю его, пытаюсь почувствовать то, что чувствует он, и снизить то давление, которое он ощущает из-за непонимания себя окружающими.

Когда пациент приходит ко мне в кабинет, я пытаюсь подойти к нему именно с этой позиции. Пытаюсь рассказать ему что-то веселое и вместе с ним повеселиться. Эти люди закрываются в себе и живут в циклах постоянно повторяющихся своих эмоций. Они постоянно пытаются повторять одни и те же действия, говорят с одной и той же моторикой. Возникает ощущение, что такой пациент как бы прикован к этому постоянно возвращающемуся внутреннему колесу. Привязанности и зацикленности у него могут быть так сильны, что до него не достучаться никак, чтобы хоть что-то в этом изменить. Я должен найти какой-то подход в лечении, чтобы высвободить этого пациента из его колеса; такую ситуацию можно сравнить с образом белки в колесе.

Я не пытаюсь ему предложить препарат, который он должен проглотить, а пытаюсь всю его целостность вовлечь в какое-то лечение.

Те люди, которые постоянно в своей работе общаются с такими пациентами, развивают в себе способность, позволяющую такого пациента увлечь чем-то или привлечь к чему-то, например к принятию масляно-дисперсионной ванны ЮнгеБад, например с маслом лаванды 10 %.

У таких людей, которые не могут больше контролировать свое поведение, может развиться еще одна ситуация. Исходя из чувства потерянности, они пытаются найти в себе некое доверенное лицо, которое они могли бы воспринимать как отца и мать, так как они ощущают себя как бы оставленными своими родителями.

Например, такой пациент начинает звать свою маму, хотя ему уже 80 лет.

Мать имеет в жизни каждого человека фундаментальное значение. Молодой человек пробуждается после тяжелой травмы и зовет свою мать. Пожилая пациентка в деменции тоже зовет свою маму. Связь со своей матерью гораздо более глубинная, чем с супругом или с детьми.

Если 80-летняя пациентка зовет свою маму и недоумевает, почему же она не приходит, то стоит поехать с ней на кладбище и посидеть на могиле ее матери. И она, скорее всего, примет это обстоятельство. Но через 10 минут она снова попросит доктора позвонить ее матери и пригласить ее проведать свою дочь.

Здесь бессмысленно взывать к разуму. Бессмысленно говорить, что мать уже много лет как умерла…

Есть еще одна возможность – сделать ванны с маслом лимона, но не из кожуры плода, а из цветка лимона.

Представим себе, что мы сидим дома на диване. Хотим пойти на кухню налить себе стакан воды. Закроем глаза и представим себе это в деталях – мы встаем с дивана, идем по комнате, идем по коридору, идем на кухню, берем стакан, наливаем воды. Мы можем это сделать ночью при выключенном свете?

Если мы можем себе это представить, то ведь ночью мы так и делаем – тело само встает и без света, без зрительного контроля идет на кухню.