Read the book: «Безотцовщина»

Глава

Часть 1.

Осень, шёпот и первый удар

Октябрь в нашем городе никогда не приходит по календарю. Он стучится в окна раньше, чем листают страницы, и узнаётся не по дате, а по запаху. Сначала это тонкая струйка дыма от старых печей, что тянется над крышами домов, в нашем поселке. Потом влажная, почти грибная земля, пропитанная ночными дождями, а потом уже горьковатая сладость опавших листьев, которые ветер гоняет по асфальту, словно золотые кораблики по серой, бесконечной реке. Я люблю эту пору, люблю за шуршание листьев под подошвами, за туманное утро, когда фонари на улице Ленина отключаются ещё до звонка будильника, окутывая тротуары первыми лучами солнца, за то, как воздух становится прозрачным и свежим. Но в этом году осень пришла не с уютом, она принесла с собой тихий, ледяной сквозняк, который поселился где-то под рёбрами и не хотел уходить.

Наша школа стоит возле речки Ардымке, за старой железной оградой, увитой диким виноградом. Стены помнят ещё семидесятые годы, говорят, здесь учились сами наши учителя и моя бабушка, хотя я её не застала. Высокие окна с потрескавшимися рамами каждое утро отражают небо, то хмурое прочти свинцовое, то пронзительно-голубое, словно вымытое дождём. Внутри пахнет мелом, хлоркой, старой бумагой и чем-то неуловимо родным, что остаётся только в коридорах, где время течёт медленнее. На второй перемене, когда звонок ещё звенел в ушах, а лестницы и коридоры гудели от шагов, мы с девочками устраивались возле окна, где солнце греет. Там всегда было теплее, и никто не видит, как мы делимся секретами, пережёвывая бутерброды и перешёптываясь о том, что кажется самым важным на свете: о новых кроссовках, о сериалах, о том, кто кого пригласил на день рождения.

Катя сидела посередине, как всегда — громкая, уверенная, с безупречным хвостом и маникюром, который блестел даже в тусклом свете ламп. Она рассказывала, как отец учил её кататься на роликах по набережной, как подхватывал, когда она падала, смеялся, а не ругал, как покупал ей защитные наколенники с рисунком единорогов, хотя сам терпеть не мог «эти девчачьи штуки». Голос её звучал так, будто она не просто делилась воспоминанием, а показывала нам билет в какой-то другой мир, где всё просто, понятно. Я слушала, кивала, улыбалась, когда нужно, и чувствовала, как внутри начинает нарастать то самое, знакомое напряжение. Оно приходило всегда, когда речь заходила об отцах. Не потому что мне было завидно. А потому что у меня не было слов, чтобы объяснить то, чего у меня нет.

Потом её взгляд скользнул в мою сторону, резкий, цепкий, как крючок.

— А твой папа куда тебя водит? — спросила она у меня. Просто так, как спрашивают о погоде, но в её глазах плясали те самые искорки, которые я уже научилась читать. Это был не интерес, это была готовность к укусу.

Я опустила глаза на потёртый линолеум, на трещину, что тянулась от плинтуса к центру, будто шрам, оставленный временем. Пальцы сами собой вцепились в лямку рюкзака. Воздух стал густым и тяжёлым.

— У меня нет папы, — сказала я, тихо. Будто боялась разбудить что-то спящее внутри неё.

Тишина повисла на секунду, плотная, как туман над рекой, когда вода ещё не замёрзла, но уже дышит холодом. Потом она рассмеялась, смех был не злым, будто не осознанным. А растерянным, глупый смех тех, кто внезапно нашёл у другого слабость и не знал, что с ней теперь делать. Поэтому она просто рассмеялась, чтобы снять напряжение повисшее между нами. Кто-то фыркнул и сказал

— Значит, ты безотцовщина?

Катя, уже жалея, но не умеющая остановиться, подхватила.