Read the book: «Красная звезда»

Font::

Посвящается памяти
моей матери

Три раза я был ранен смертельно,
И как раз теми, кого насильно спасал.
Евгений Шварц

Глава первая
Детство в дорожной сумке

В первых числах сентября 1982 года, в пятницу пополудни на одной из центральных улиц Москвы дежурный патруль милиции от территориального отделения, задержал юношу лет восемнадцати – двадцати и его подружку постарше, с которой этот юноша только час назад познакомился.

В те годы, знакомства на улице у молодёжи считались обычным делом. Всё просто. Скажем, понравилась юноше встреченная им случайно девчонка и ну давай знакомиться с ней, если она будет согласна. А если нет, то расходятся в разные стороны. Знакомилась молодёжь в разных местах, кто в кино, кто в общественном транспорте или на танцах и дискотеках, но эти двое встретились в определенном месте в центре города, где обычно под вечер собирались всякие хиппи, которых благодаря внешнему виду было видно издалека.

Хиппи здорово отличались от основной толпы обывателей, одетых в серых тонах. Эти знакомились запросто между собой. Как осколки чужих планет, они носили красочную одежду, часто самодельную, а то и вовсе из бабушкиного сундука, с цветными заплатками оборванцев, и выглядели, таким образом, будто они участники веселого карнавала. Но на месте не сидели и куда‐то все время перемещались. Они привлекали к себе внимание не только москвичей и гостей столицы, но и правоохранительных органов.

Перья индейцев, сбежавших из резервации, для шерифа были опознавательным знаком всех тех, кто отбился от рук и не возвращается в стойло, словно домашние животные на ранчо. При встрече с милицией у странно выглядевших людей обычно требовали предъявить документы. В режимном городе, таком, как Москва, была необходимость учета граждан, которые в нем проживали. Однако тут надо понимать, что если паспорт отсутствует по той или иной причине, то это не преступление, и обычно задержанных граждан препровождали в отделение милиции для дальнейшей проверки личности под конвоем.

А вот тут уже было к чему придраться. Документов не было, причём у обоих сразу. Не специально. Просто оба забыли дома свои паспорта. Девчонка еще выглядела более-менее цивильно, но юноша явно вызывал подозрение. И своими длинными волосами, как у девчонки, распущенными по плечам, длиннее, чем у его подружки, и рубашкой навыпуск, обшитой тесьмой на вырезе у груди и на рукавах, и бусами на шее, и разрисованными художественной краской брезентовыми штанами. Аморальный тип, одним словом, что сразу видно. Не будущий защитник родины, а огородное пугало и агент тлетворного влияния Запада.

При всем при этом непосредственно внешний вид, пусть и вызывающий – это не считалось еще преступлением. Носи с собой удостоверение личности и будь здоров и не кашляй. Но если забыл – не обессудь, дружок, тебя задержат для дальнейшей проверки. Обычно задерживали за отсутствие паспорта от нечего делать.

Служба милицейского сотрудника в столице протекала однообразно и скучно. Некого тебе ни бояться, ни защищать. Ни гангстерских кровавых разборок с перестрелками, как в Чикаго, ни тонны наркотиков транзитом через Марсель… ни тебе проституток и сутенеров с облавой на них полиции нравов. Как во французских фильмах с участием Бельмондо.

Здесь, же в Москве, – ничего интересного… Постовая служба, как и по всей стране даже табельное оружие не брала на дежурство. Пистолетик преспокойно оставался в отделении в сейфе оружейной комнаты. Откроет, бывало, защитник от криминала свою кобуру, а в ней бутерброд с колбасой и свисток для подачи сигнала тревоги. Это не беспечность с его стороны, просто не от кого защищаться смертельным оружием. Преступления подобного свойства в СССР были редкими в достаточной мере.

Пожалуй, самыми распространенными правонарушениями в те годы можно было считать пьяные драки на бытовой почте и молодежное тунеядство. Обычно всех тех, кто не учился и не хотел работать, ставили на учет в милиции. Дальнейшие действия: трудоустраивали принудительно на заводы, сажали на год в тюрьму или подлечивали в психиатрических городских лечебницах.

В отделении милиции, куда привели задержанного юношу и его подружку, проверка личности, как и всегда, производилась по запросу через Центральное адресное бюро. Все названные данные совпадают с полученной информацией. И нареканий нет. И уже никто не задерживает, есть рекомендация впредь не забывать паспорта, а юноше, на прощание, – поскорей навестить парикмахерскую.

А не то, не ровен час, его подстригут в армии. Он слышал угрозу об армейской службе не в первый раз, но оставался спокоен. И еще не решил со службой в армии. С одной стороны, защита своей страны от буржуев извне и капиталистов, с другой – вторжение с армией в Афганистан.

Первоначальный замысел у юноши и его подружки был прост и очевиден. Если есть симпатия, то было желание продолжить знакомство в приятной атмосфере. Свобода на то и дана, чтобы верно выражать свои мысли и озвучивать желания. Для этого мероприятия им было необходимо купить вина, насколько в складчину хватит денег. Но только не менее двух бутылок сухого на одного человека, и отправиться в гости на пригородной электричке, к подруге на дачу. Туда было можно доехать зайцем. Это рядом, в лесном городке.

Там предполагалось слушать рок-музыку на катушечном магнитофоне, как обещала ему новая знакомая, а потом всю ночь напролет предаваться свободной и пылкой любви. Осталось только до этой дачи добраться…

Но поездка туда, увы, сорвалась. По дороге к метро их задержала милиция. А всему виной внешний вид и отсутствие при себе документов. Молодых людей препроводили до ближайшего отделения.

Что ж… капля дегтя мед не испортит. Не проблема. Проверят да отпустят. Надо лишь только немного набраться терпения. К несчастью для них, молодые люди, похоже, забыли, что лежало в женской сумочке, предъявленной для досмотра во время личного обыска.

На дне небольшого ранца, помимо зеркальца и бесцветной помады для губ и смятой пачки сигарет марки «Столичные», вдруг обнаружился спичечный коробок, до краев заполненный подозрительным веществом темно-зеленого цвета. Его содержимое было изъято при понятых и отправлено на экспертизу, с целью выяснить состав вещества на предмет совершенного преступления – хранение и перевозка запрещенных к употреблению наркотических средств.

После успешно проведенного обыска он передал эстафету другим дознавателям в штатском, и трое рослых мужчин, обступили со всех сторон и стали чинить допрос. Настойчиво и неотступно пытаясь выяснить все, даже самые мелкие детали. Это была будто реакция охотника на зверя, на «Человека-амфибию», угодившего в сети. Как в кино по произведению фантаста Александра Беляева.

И там, ввиду неизлечимой болезни легких, отец-профессор засунул на их место акульи жабры. «Ихтиандр», к примеру, имел возможность дышать под водой и нырять на самое дно синего моря без акваланга. В этом была его главная ценность. Его ловили жадные авантюристы и жулики всех мастей и рас, включая правительство одной далекой страны, и все хотели и пытались за его счет обогатиться. Они заставляли его для них вылавливать жемчуг… «Ихтиандр» – это тебе не мелкая рыбка. Его поймать – большая удача. Не каждый день у милицейского отделения праздник! Тут дело к премии за раскрываемость. Особенно когда речь зашла о целой делянке с наркотиками. Тут может идти речь о повышении по службе и квартальная премия.

– Это гашиш, скорее всего! Но я не знаю точно. По-моему, гашиш твердый, коричневый или черный и похож больше на пластилин, – предположил один из дознавателей. Он наклонился к коробку́.

– Да нет, гашиш как раз сыпучий, как этот. Его часто прячут в спичечных коробках и курят, смешивая с табаком. В папиросах, – ответил ему другой человек в штатском и утвердительно кивнул. Было странно, содержимое коробка́ почти не имело запаха, а конопля, если понюхать, сильно отдает специфическим запахом.

Но это было уже не важно. Важно то, что милиция задержала преступников, связанных с транспортировкой наркотиков, а там пусть с ними разбирается суд. С преступниками и так была напряженка. Всех пересажали. Тюрьмы забиты, а ежемесячный план борьбы надо выполнять.

В данном случае преступление как будто бы налицо. Причем групповое. Преступников взяли с поличным. Но и шампанское за раскрытие пить еще рановато.

Как оказалось, дельце‐то непростое, и его нужно еще раскрутить. Юноше показалось тогда, что он погрузился в тревожный гипнотический сон; какая‐то муть с элементами сюрреализма, и такого просто не бывает на свете. Было – не было продолжалось, и он не спал, а его сон обернулся явью.

Вопросы сыпались, будто песок из дырявого ведра, в лучших традициях перекрестного допроса на судебном заседании сразу от нескольких оперов, с одной лишь целью – докопаться до истины и составить отчет о наличии преступления. Откуда у задержанной пары с собой наркотики?! А сказать что‐то важное в свое оправдание было нечего. Сказать, что нашел на улице, – не поверят. Юношу разделили с его подругой и увели обыскивать куда‐то за угол по коридору. Он остался один в тесном кругу враждебных ему людей, которые жаждали надеть на него наручники.

Вообще‐то, врунишка Камиль был неважный (бабушкино воспитание). Он себя выдавал неуверенным голосом. Знал, что врать у него не получается. И волновался, заметно покрываясь пятнами, но главное – не мог понять, что от него хотят на допросе. Ему нечего было бояться. Милиция до сих пор ему плохого не сделала ничего. Он был, конечно, осведомлен о произволе властей от товарищей, но лично пока что не пострадал и потому решил все выложить начистоту. Считал, что его наказывать, в принципе, не за что, объясняя наличие коробка с коноплей следующим образом:

– Приятель один сорвал возле своего дома. Где именно, я не знаю. Меня, на тот момент, там с ним не было. Коноплю – да, видел, уже сорванную. Он меня пригласил, я и приехал в гости, – рассказал Камиль, как все было, от чистого сердца. – Откуда я знаю, что это конопля? Он мне сказал. Я не знал до этого, как она выглядит. Говорит, что она там растет под ногами. Как обычные сорняки…

– Ты нас с приятелем своим познакомишь, надеюсь? Его фамилию, имя и адресок черкнешь, и сразу домой. Договорились?

Вообще‐то юноша был уверен, что он ничего противозаконного не совершал. Да, он знает, что это за наркотик. Но Москва – далеко не Индия, что находится за границей и не какая‐нибудь знаменитая Чуйская долина в советской Средней Азии. Это там, в тех краях, много солнца, а что в наших широтах? Он обмолвился, что как наркотик у нас конопля не вызреет и не станет веществом, известным не только хиппи, но всем с доисторических времен. И подружка его совсем ни при чем. Всего лишь убрала коробок в свою сумочку. Надо было выбросить. И она её не курила. Что теперь, за это расстрелять, что ли? Юноша негодовал, что его не понимают и относятся к произошедшему случаю с серьезной миной.

«Что они все к нему прицепились? Что им нужно?» – мысленно сокрушался юноша, не понимая ужаса своего положения и того, что с ним случилась беда. Он же все уже объяснил. Эта трава в коробке – пустышка! Он где‐то слышал уже, что в СССР в колхозах из такой конопли плели веревки и шили добротные платья и штаны. Говорят, хороший был материал, надежный и ноский. Если ему не верят, так пусть попробуют! И можно ее не курить, а подогреть с молоком… Он вдруг осмелел: «И пусть расскажут потом, как они кайфанули с того гашиша. Вместе потом посмеемся! Молоко по вкусу, кстати, довольно противное, или мне так показалось? Пусть они что угодно думают, но то, что они изъяли, лучше выбросить!»

Но милиционеры в штатском не вняли доводам растерянного юноши, хорошо сложенного, с черными длинными волосами, которые он носил, собрав в хвостик сзади на резинке. Они продолжали его допрашивать, и его ответы записывали и для себя помечали.

Задержанного по подозрению юношу было можно назвать привлекательным с правильными чертами лица, худощавым, чуть выше среднего роста.

Эмоциональным и впечатлительным. Иногда становился чудовищно невыносимым и даже агрессивным и злым. Хотя глубоко в душе был очень добрым и даже расточительным человеком. И сильно болел с похмелья после алкоголя.

Черты его лица вдруг искажались, как будто он видел себя в кривом зеркале, и было, похоже, по его поведению, что алкоголь ему в любых количествах противопоказан. Причём категорически. Точно так же, как больному легочным туберкулёзом, сырость и холод. Однако от выпивки не отказывался, будучи осведомлённым, что за это придётся ответить. Здоровьем то ладно. Не попасть бы в плохую историю.

Он учился народной и классической музыке в приложении для баяна, на котором учился играть профессионально. Вот только руки свои не берег, что было заметно по увеличенным и, видимо, часто кровоточащим костяшкам пальцев от частых уличных драк или тренировки в духе восточных единоборств. Честно сказать, так небрежно относиться к своим рукам музыканту категорически противопоказано. Отжимания на кулаках от пола влияли на подвижность пальцев. Они становились будто деревянными. Его тянула к себе романтика дальних странствий, и все время хотелось увидеть другой мир, и он неосознанно создал образ, в котором романтика прошлого воссоединилась с настоящим, где‐то посередине между хулиганом и хиппи.

Юношу звали Камилем. По фамилии – Логинов. У него было прозвище – Фредди, но так звали его не везде, а только в определенных кругах хипующей молодежи, которой надоело до колик их пресное и измученное советскими ценностями существование. Прозвища были нередким явлением у большинства его длинноволосых знакомых.

В отделении милиции после предварительного допроса оперативников за дело взялся очень воспитанный и обстоятельный следователь по криминальным делам. Он не наезжал и вел себя учтиво. Между прочим, следователями в темные века назывались инквизиторы. Они допрашивали с пристрастием, а потом еретиков сжигали на костре, часто надев им на голову шутовской колпак с чертями.

Следователь по специфике своей работы был отменным психологом и говорил тихим вкрадчивым голосом, будто пытался провести с больным сеанс психотерапии. Воспитанный человек и не хамоватый, не чета тем дознавателям, что допрашивали его предварительно. Как это было в романе у Ф. М. Достоевского. Вначале допроса следователь юлит, лезет в душу, соглашается с тобой, сочувствует, притворившись добреньким ангеломхерувимчиком и лучшим другом всех Камилей на свете, а потом вдруг хватает тебя за шиворот и резко, с холодным металлом в голосе: «Вы и убили-с…»

Подследственный читал роман по школьной программе. И содержание книги его поразило до глубины души еще тогда, во время прочтения, до какой нищеты можно было докатиться студенту, чтобы взять в руки топор.

Следователю был нужен быстрый результат. Результат, но не кровавый. Он не хотел бедного парня раскручивать до конца, понимая, что тот еще молодой и глупый, в отличие от своры псов-дознавателей, и хотел ограничиться поркой, и чтобы запомнил на всю жизнь.

Он решил обвинить задержанного неформала по статье за наркотики, но только в хранении спичечного коробка с высушенной коноплей, но потребовал рассказать всю правду без утайки, как обстояло дело. Если, конечно, он хочет, чтобы ему помогли.

Согнувши спину, следователь по уголовным делам сидел за столом и молча, шевелил губами, водя указательным пальцем по уже отпечатанному на пишущей машинке предварительному отчету оперативников. Он выглядел обычно, как городской обыватель, и, как и все дознаватели, был в штатском прикиде, без робы монаха-доминиканца и милицейских погон. Он был одет в серую водолазку под горло и с отутюженными стрелками брюки-трубочки.

Он уже изучил протокол задержания и первичные показания до конца, после чего шумно выдохнул и выпрямился на стуле. Закрыл папку и вдруг неожиданно отпустил домой этого юношу, сидящего перед ним напротив, но с условием, что уже в понедельник утром подследственный вернется и привезет из дома свои документы.

Он как будто тоже не видел в действиях задержанного состава преступления. Так, мелькая неосторожность из-за юности и незнания уголовного кодекса.

– Тебе, Камиль, бояться нечего абсолютно. В твоем деле есть смягчающее твою вину обстоятельство, – обнадежил следователь и продолжил, – я, как твой друг, тебе заявляю. У тебя тут практически нет состава преступления. Ты же наркотиками не торговал?! – вдруг задал вопрос и в упор пристально взглянул на задержанного юношу.

– Нет. Я точно это не делал. Наркотиками, я не торговал, – пробормотал от страха дрожащим голосом, мысленно ища у следователя по его делу понимание и поддержку.

– Ну, вот видишь! Что я тебе говорил. Отделаешься административкой. В худшем случае год тюрьмы. Но попадешь под амнистию. Надо сделать еще экспертизу. Говоришь, не действует, чтобы покейфовать? Говоришь, нет эффекта? Может, ты и прав, и это не наркотик… ну, у меня все пока что с тобой… на сегодня. Пока ты свободен, – улыбнулся следователь дружелюбно и махнул рукой в сторону выхода. Камиль поднялся со стула, попрощался и нерешительными шагами вышел из кабинета.

Точно «Дети цветов» (неформальное движение антивоенно-настроенной молодежи конца шестидесятых годов двадцатого века, зародившееся в США и распространившееся стихийно по обеим сторонам Атлантики), Камиль был за мир против насилия, но только без философии пацифизма, уверенный в том, что добро должно быть с кулаками…

В детстве он рос тихим и застенчивым мальчиком, но уже с больным самолюбием. Воспитывался дедом и бабушкой в дальнем Подмосковье, что считалось в те годы глухой провинцией. Его воспитывали под неусыпным контролем, и теперь, в одночасье, он оказался предоставленным самому себе, в большом городе Москве, на северозападе. В одной из малометражных квартир однотипного девятиэтажного дома.

Квартира состояла из двух отдельных комнат, маленькой кухни, в которой и двоим‐то, было в ней тесно – не повернуться, просторной лоджии и разделенного санузла. Квартира принадлежала его матери. Она сама строила эти дома. А лучше сказать, участвовала в строительстве района. Высчитывала затраты и согласовывала с начальством фронт работ.

Однако имущественное право в СССР было условным. Почти все имущество в стране принадлежало тогда государству. Можно было наследовать, обменять, но без права продажи. А спекуляция и вовсе была запрещена.

Зато государство такие квартиры раздавало бесплатно, только надо было еще ее заслужить. Потрудиться ударно по месту своей работы, конечно, если место работы имеет жилищный фонд. Исключение составляли только кооперативы, где квартиру можно было приобрести в собственность, но стоили они дорого. Короче говоря, обычным труженикам такие деньги были не по карману.

Квартира была из фонда того предприятия, на котором работала мать Камиля. Она ее заслужила, как хороший специалист и сотрудник строительной военизированной организации, работающей на оборону Москвы. Это была обычная войсковая часть, а начальник – строитель в звании полковника.

В начале своей карьеры в столице она жила в общежитии, потом в отдельной квартире в доме в том же районе, что нынешняя, но только меньшей площади, а как только ее сын подрос и уже учился в восьмом классе, ей выдали новый ордер. Одна комната для нее, вторая для Камиля из-за разного гендера между сыном и матерью, о чем свидетельствовала прописка в его паспорте, который Камиль только что получил по достижению совершеннолетия сразу по переезду в столицу.

Комнату для своего ребенка, который, как фикус в кадке, отмахал в благоприятных условиях неустанной заботы о нем его опекунами, Зинаида Васильевна подготовила, что называется, загодя. Тут было все самое, с ее точки зрения, необходимое для учебы и отдыха.

И диван-кровать, чтобы спать у окна с темно- желтыми занавесками, расшитыми мелким узором, и письменный стол с настольной лампой и двумя стульями. А также музыкальные инструменты: баян в футляре из пластика и полированное пианино марки «Заря», приобретенное в рассрочку по линии профсоюза.

В организации, в которой на должности инженера трудилась Зинаида Васильевна, была касса взаимопомощи – то место, где можно запросто одолжиться на относительно дорогостоящие покупки, не превышающие установленный лимит. Так было во многих гражданских организациях, а не только в строительных батальонах. Взаимопомощь была гордостью социализма.

По-своему социализм в СССР был хорош. Берешь столько, сколько тебе не хватает, потом выплачиваешь понемногу с зарплаты и ровно сколько ты одолжил, и никто ни на ком не наживается. Однако социализм старел, а коммунизм, обещанный кукурузным генсеком, где будет всем благодать: ни тюрем, ни дефицита, – пока что еще в проекте. По поводу коммунизма в стране ходили анекдоты, и народ грустно констатировал факт: «Идем к коммунизму семимильными шагами, рогатый скот за нами не поспевает!» Сколько Камиль себя помнил, народ всегда из области ездил на электричках в столицу за колбасой. Им в населенные пункты ее не всегда привозили. Хромала логистика по транспортировке грузов, и часто сразу на обе ноги. Ну, за исключением разве что столицы. И то прихрамывала. И это в ту пору, когда были должны жить при коммунизме.

Вся мебель в комнате, все музыкальные инструменты, где самым затратным было пианино, было взято в беспроцентный кредит. Зинаида Васильевна, чтобы вырастить сына, выплачивая за его содержание и обучение, только кредитами и спасалась. Брала домой дополнительную работу за наличные от смежных организаций.

Пианино тоже было там не для мебели и не для того, чтобы на нем шлепать по клавишам одним пальцем «Собачий вальс». Все было серьезней и без пущей надобности в комнате бы не появилось. Оно было необходимо в качестве дополнительного инструмента для общего развития музыканта, предполагалось разучивать небольшие пьесы, заданные преподавателем на будущих уроках. Ознакомление с инструментом начнется почти с нуля.

Поводом для переезда Камиля к матери послужили два значимых события в его жизни. Он окончил восьмилетнюю школу и музыкальную одновременно по классу баяна и сразу потом успешно сдал экзамены для поступления на первый курс народного отделения престижного музыкального училища в Москве, имевшего многолетнюю репутацию одного из лучших учебных заведений среднего звена по выпуску инструменталистов, дирижеров и преподавателей музыки. К сожалению, большими способностями к самому баяну Камиль не обладал. Одно дело играть на сцене на отчетных концертах в своей провинции и совсем другое – учиться музыке профессионально в одном из лучших средних учебных заведений страны. Он это понял, проучившись в училище первое полугодие. У него было не густо не только таланта и любви к народной музыке, но и усидчивости. Ему туда без поддержки ни в жизнь бы не поступить, но помогли репетиторы. Как раз из числа экзаменаторов приемной комиссии. Они оказали ему посильное содействие на экзаменах, согласно прейскуранту. Один урок стоил «красненькую» – целых десять рублей. В те годы, надо сказать, немалые деньги. Всего за академический час. Он таскал в своей сумке вместе с нотами и передавал им лично руки от матери гонорар в конвертах для писем. Конверты были все запечатаны, и в каждом из них лежала одна купюра.

Его приняли в училище по знакомству. Но выглядело, будто бы за высокие баллы, достигшие порога его зачисления, которые он не совсем заслуженно получил на экзаменах. А высокими были они оттого, что Камиль заранее знал ответы на все вопросы и даже музыкальный диктант по сольфеджио, сыгранный экзаменатором на рояле. Клавиш не видно, а мелодию нужно записать без ошибок на ноты. У кого‐то из тех, кто сидел с ним на экзамене в аудитории, скорее, у большинства, ошибки были, но только не у него. Он выучил этот диктант заранее. И по своей будущей специальности баяниста, когда он играл, сидя на стуле перед комиссией, ему с экзаменом тоже помогли, хотя Камиль на удивление отыграл неплохо, с маленькими недочетами и помарками в технике исполнения сложных вариаций на тему народной песни и полифонического этюда.

Его приняли, но с условием подтянуться и выучить выборную клавиатуру, которая с основной переключалась на новом баяне, на котором он поступал путем нажатия длинной клавиши с левой стороны инструмента. С применением выборной он не исполнил ни одной пьесы. Баян, на котором предстояло учиться Камилю, купленный ему в кредит и где не было никаких выборных клавиатур, несмотря на то, что отливал черным глянцем, имел название другого цвета. Он назывался в точности как драгоценный камень – «Рубин». Про рубины черного цвета Камиль не слышал ни разу, ни от кого, но прочел в одной книге, что рубины в природе, без исключения, все красные. Баян был немного тяжеловат, объемен, что чувствовалось, когда держал его на плечах за ремни, по сравнению с предыдущим, оставленным пылиться на антресолях.

Все получилось, можно сказать, в одно касание. Прощание с детством, со школой, с его маленьким городом, где он родился и вырос, и сразу был должен влиться в поток новой чарующей жизни учащегося московского, а стало быть, самого лучшего музыкального училища на всем белом свете. А если честно, то ему было не с чем сравнивать, но так говорили. Во всяком случае, по его специальности музыканта-народника. Связаться с ушлыми московскими экзаменаторами ему помог его пожилой учитель из музыкальной школы, который лично знал, к кому там на этот счет обратиться. Его попросила бабушка Камиля, и тот согласился помочь.

Весь последний год музыкальной школы Камиль усиленно готовился к предстоящим экзаменам. Преподаватель устроил все таким образом, что его ученик на отчетных концертах со сцены оттачивал программу своего будущего выступления перед экзаменационной комиссией. Он также его отвез, несмотря на то, что с протезом нелегко передвигаться, месяца за два до экзаменов вместе с баяном в футляре в Москву, в само училище на смотрины. Подойдет – не подойдет…

Без его участия Камилю из провинции и по уровню подготовки, а также способностей туда ни в жизнь бы не поступить. Они все: и Камиль, и все остальные в семье, где он жил, включая сюда его пожилого учителя, ветерана войны, без ноги на протезе, – были уверены, что главное – это начать там учиться, а все остальные трудности, связанные с учебой, почему‐то выносилось за скобки. Он справится, полагали они. Такая возможность дается единожды в жизни…

А вот общеобразовательные предметы, литературу и русский язык, напротив, он проскочил, можно сказать, с триумфом, что сам не ожидал, и уже без посторонней помощи и подсказки. Правда, чуточку перестарался со знаками препинания в сочинении и в поэме М. Ю. Лермонтова «Бородино», которую прочел наизусть, от волнения пропустил целое четверостишие, но получил похвалу и положительную оценку за то, что не растерялся.

Несмотря на то, что экзаменов всего четыре: по музыкальным предметам и два других, общеобразовательные, – поступить в это училище «с улицы» действительно было непросто. Конкурс огромадный. Живая пирамида из участников и претендентов на одно свободное место. Все равно, что поучаствовать в основательном отборе в далекий космос, для путешествия на Луну вдогонку за американцами, которую собирались догнать и обогнать. Это – преувеличение, но тогда малышу Камилю так показалось.

Он даже в школе никогда не встречал подобных сборищ. Ему, провинциалу, все было в новинку. Вообще‐то он был склонен немного преувеличивать, однако конкурс действительно был большой.

И это все было еще больше странно, если понять, что диплом училища о среднем музыкальном образовании, пусть и прославленного московского музучилища, особых жизненных благ не сулил. Без большого исполнительского таланта к музыке лучше и близко не подходить. Нет, для себя, пожалуйста, сколько влезет, но только не профессионально.

Это только так кажется, что легко и просто. Сиди себе похрюкивай, как кабан, или урчи, как кошка, в тепле и музицируй спокойно в свое удовольствие. Это же не траншеи копать и не работать в литейном цехе на тракторном заводе или там, где собирают радиаторы, погружая в кислотные ванны и получая за вредность бесплатное молоко…

Однако, в училище надо еще отучиться четыре года и сдать госэкзамены на диплом. Потом распределение. После училища три года придется еще преподавать баян, и не в Москве, как хотелось бы, где все места уже заняты, а в глубинке и за небольшую оплату. И надо будет учить там детей за деньги от их родителей.

Тут надо иметь закалку и терпение дождаться своего часа. Как‐то оттуда выбраться. Если найдется куда. Можно, конечно, попробовать устроиться в какой‐нибудь самодеятельный народный музыкальный ансамбль. Раскрученный коллектив отметается, не возьмут, туда нужны связи, а вот в небольшой и малоизвестный оркестр – вполне подойдешь. Правда, платить будут мало. Или запастись терпением и учиться музыке дальше. Получить высшее образование. Это после училища еще пять лет интенсивной учебы. Но для этого надо было уже сродниться с баяном. Стать одним целым.

Камиль видел таких преданных этому инструменту товарищей. Ему бы пришлось дневать и ночевать с ним в объятьях. А пока что освоить выборную клавиатуру и показать на уроках по специальности прогресс и по завершению учебы заслужить от училища рекомендацию в институт.

И потом, проучившись, еще пять лет или даже в процессе, купить себе в кредит, через кассу взаимопомощи от профсоюза, которая, вероятно имелась на этот случай, концертный баян пятирядный и выступать, выступать, выступать, и зажигать своими выступлениями сердца людей, желательно заграничных буржуев, у которых много валюты. Ездить к ним на гастроли и кланяться там со сцены и уносить с собой за кулисы корзины живых цветов в качестве их признания, а на афишах в городе у всех на виду твои мастерство и профиль…

Но лучше всего даже не играть со сцены: ни буржуям, ни трудящимся всем стран и народов на каком‐нибудь другом инструменте, а заделаться композитором и дирижером оркестра или хора. Правда, там, придется конкретно подучиться, выучить правила композиции и сочинять оратории для большого оркестра. Тут и зарплата тебе, как у министра, и авто персональное с водителем, и ведомственная дача, и почет. Это уже высшая лига. Советская заслуженная интеллигенция.

Мечтать было, конечно, не вредно, однако Камиль слабо себе представлял, как бы выглядело подобное сочинительство, ну там надергал из патриотической музыки, ну сям из «Марсельезы» и все бы закончилось «Интернационалом» или, еще чего лучше, гимном СССР. И не было бы стыдно за такое сочинительство в угоду. Тут был нужен прохвост и подхалим.