Read the book: «Плац. Том 1»

© Альберт Байкалов, 2026

ISBN 978-5-0067-3307-7 (т. 1)

ISBN 978-5-0067-3309-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Плац 1

Плац — военная площадь. Плацпарад, площадь, для развода войск. Плацпарадное место. Плацдарм. Сборная площадь в крепости.

Толковый словарь Даля

Плац — площадь для выполнения строевых занятий, парадов, смотров.

(Более позднее толкование)

Пролог

За год до описываемых событий

Пёстрый абажур люстры делал свет ламп Ладыгина тусклее и интимнее, а его дрожание было почти не заметным на скомканной простыне, свесившейся и готовой упасть на пол подушке, сброшенном на пол одеяле. В разгорячённом страстью воздухе бесновался аромат женского тела, парфюма и модных нынче египетских сигарет…

— Ох! М-мм! Ох! — стонала Ева в такт толчкам.

Массивная, из железа кровать, украшенная на спинке между прутьев выбивкой с названием варшавской фабрики «Конрад, Ярнушкевич и Ко» едва слышно и нервно скрипела. Она словно злилась на очередного клиента и свою хозяйку, распутную и неуёмную барышню лет двадцати семи. Ева имела прелести, далёкие от тех, что имеет большинство питерских супружниц, раздобревших и разрыхлевших на белых булках и конечно же заметно отличалась от тощих и костлявых фабричных баб, изнурённых работой и бесконечными родами. Мужчины цеплялись за Еву в толпе тоскливыми взглядами, каждый из которых, замирая на красивом личике, тотчас, по едва заметной поволоке женского желания, угадывал призыв. Он был в карем взгляде её глаз, бледности пудренных щёк, в припухших губках и запахе, который исходил от кожи, волос и даже от одежды… Запах, которого вроде и нет, но который чувствуют нутром… На таких как она мужчины слетаются словно мотыльки на свет. Но красота этой дамы обманчива. Для многих из них Ева была сродни открытому огню, в котором тотчас у этих мотыльков сгорают крылья. Она не была обычной проституткой. В отличие от них, Ева была образована, имела свой угол, из нескольких роскошно обставленных комнат, большой гардероб и стабильный доход от постоянных клиентов. Таких в народе принято называть камелиями. Но и это всё лишь внешняя оболочка, созданная для соседей, друзей и охранки. В миру Ева, а по метрикам при рождении Анна, была из числа рано овдовевших мещанок и работала по большей части в интересах грядущей революции. Молодая и красивая женщина бредила модными нынче идеями и находилась на самом острие закулисной и глубоко законспирированной даже для партийцев работы…

В какой-то момент, когда толчки мужчины стали резче и чаще, и когда, казалось, он достиг той кульминации, после которой наступает пик наслаждения её телом, Ева будто бы подавилась собственным криком, который застрял в горле. Стоны сменили звуки частого, почти собачьего дыхания. Не открывая глаз, Ева отпустила плечи мужчины и ухватилась руками за прутья кровати в изголовье. Молодая женщина словно испугалась, что от его сильных толчков тотчас разобьёт голову и склонила её ухом к плечу, тоже приготовившись насладиться взрывом женских наслаждений. В тот момент комнату вдруг разом освежило и могло показаться что будто на короткий срок открылись двери, но увлечённая своим занятием пара не заметила этого.

Мужчина ещё раз дёрнулся на женщине, странно напрягся и вдруг затих. Он имел тело обычного для городского жителя вида, не знающего физического труда. Кожа, цвета воска, на боках была дряблой. Узкие плечи, без намёка на силу руки, тонкие, словно у музыканта пальцы. Чёрные волосы на затылке были взлохмачены рукой проститутки и торчали в стороны. Узкое и нервное лицо, острый нос и глубокие складки вокруг рта делали его похожим на недовольного чем-то и готового расплакаться человека. Может он получил не то, что хотел?

Какое-то время мужчина лежал, уткнувшись носом в подушку и упирая подбородок в плечо женщине, аккурат туда, где выступала ключица. Ей от того было больно, но она терпела и лишь слегка поджала губы.

— Всё? — спросила, наконец, Ева и качнула согнутыми в коленях ногами.

— Уф-ф! — Мужчина стал медленно сваливаться на бок. Проститутка, чтобы облегчить ему это, выпрямила левую ногу.

Приоткрытый ротик, алые губы… На слегка впалой щеке модная нынче родинка-мушка, причёска каре. Словно точёную из белого мрамора грудь, венчали розовые соски. Вся она от макушки до мизинцев ног была порочно красива…

Оказавшись на спине, мужчина закинул руку за голову и уставился в потолок.

— Егор Алексеевич, вам понравилось? — спросила проститутка со странной иронией.

Могло показаться что она назвала клиента по имени-отчеству с некой издёвкой.

После того как её тело стало свободным от веса мужчины, Ева с облегчением несколько раз перевела дух.

— Нежели наградила чем, убью! — обещал Егор Алексеевич, продолжая глядеть в потолок.

— Как вы смеете так думать?! — Ева обижено надула губки. — С виду приличный, а говорите как мужик! И потом! — спохватилась она, словно что-то вспомнив. — Разве я не предлагала вам в самом начале воспользоваться известным средством? Рядом с вами в тумбе коробки… Какие хотите… Но вы отказали!

— Уж больно они не надёжны, — оправдался Егор Алексеевич. — Да и не чувствуешь до конца, что с женщиной пребываешь…

— Тогда зачем обижаете подозрением?

— Я могу предполагать, что вы вовсе не состоите в браке, как утверждали вчера, — стал вслух рассуждать он. — Я знавал таких… Вы не только за деньги, но и за интерес гуляете…

— Но ведь я с вас не прошу денег, — привела она очередной аргумент.

Причём сделала Ева это вяло. Какая разница, кем он её считает? В конце концов ему и так не суждено уйти отсюда живым… С некоторых пор это её работа.

— Я думаю, вы меня обманули! — сказал Егор Алексеевич решительно и сел. При этом он странно дёрнул плечами. Скорее, даже вздрогнул, будто его укололи чем меж острых лопаток. Это движение можно было даже назвать своеобразным вскриком тела, который стал реакцией на испуг. Всё от того, что его взгляд упёрся в сидевшего в ногах, на стоявшем прямо напротив кровати стуле, рослого круглолицего мужчину с усиками. Его пальто было расстёгнуто, а руки сложены на трость с массивным, сделанным из бронзы набалдашником в виде морды какого-то хищного зверя. Мужчина словно материализовался из воздуха, ошарашив своим беззвучным появлением. Глаза Егора Алексеевича округлились так, что казалось, сейчас вывалятся из орбит или вовсе, лопнут. Он на мгновенье зажмурился и тряхнул головой, но человек не исчез. Огромным серым ужасом он заполнил тесную комнатку… Егор Алексеевич округлил рот, словно певчий в церкви протягивая «О». Из черноты его нутра вот-вот должен был вырваться какой-то чудовищный звук, однако он оборвался, не успев начаться, от вида того, как неожиданно возникший в комнате гость приложил к губам палец и прошипел:

— Т-сс!

Егор Алексеевич втянул голову в плечи и громко всхлипнул.

Могло показаться будто он сейчас увидел внезапно появившегося мужа женщины, которой только что владел. Однако, на самом деле несчастный скорее желал бы, чтобы это было именно так, а не так как случилось в тот момент, поскольку он прекрасно знал сидевшего на стуле господина. Его не могли не знать состоявшие в партии люди. Мужчины и женщины, старые и молодые, при появлении этого угловатого на вид великана вдруг начинали испытывать страх и странное напряжение. Они невольно говорили громче, чтобы скрыть волнение, и одновременно перебирать в голове всеми своим случайными разговорами и связями, в которых могли выдать что-то такое, что могло нанести вред организации. Ещё бы, ведь ходили упорные слухи, будто именно он расправлялся с неугодными политиками, наказывал предателей, принуждал к безвозмездным взносам в партийную кассу владельцев фабрик, пароходов, газет и даже старух, торгующих на рынке картошкой… Конечно, мужчина знал, что сидевший в кровати человек, только что переживший самые яркие земные удовольствия, сейчас осознал ужасное. Егор Алексеевич в этот момент понял, что теперь ему придётся испытать абсолютно противоположное и самое неприятное для любого живого на земле — собственное умерщвление, и от того он перепуган может быть так, как никогда ему не доводилось пугаться.

— Егор Алексеевич! — произнёс бархатисто-тихо мужчина. — Вас можно поздравить?

— С чем? — спросил одними губами Егор Алексеевич.

— Вы только что испытали последнее в этой жизни удовольствие от близости с женщиной, и мне вдвойне приятно будет наблюдать вашу смерть, — обыденным голосом объяснил мужчина.

Егор Алексеевич, словно что-то вспомнив, переменился в лице и посмотрел на проститутку обезумевшим взглядом.

Женщина вела себя так, словно всё это время знала о присутствии в комнате ещё одного человека. Хотя, по всему выходило, что так оно и было. Она просто отвела томно-виноватый взгляд в сторону, пожала плечами и, едва заметно, лишь краешками губ, улыбнулась. Взгляд её при этом стал вдруг холодным и отстранённым. Нисколько не стыдясь постороннего, она свела колени, бесшумно встала, отошла к будуару, стянула с изогнутой спинки стула пеньюар и накинула его себе на плечи.

— Господа! — произнесла она странным, надломленным голосом, взяла с будуара сигарету, неспеша вставила её в длинный мундштук. — С вашего позволения…

— Курите, Ева! — разрешил громила, не сводя наглого взгляда со своей жертвы. — Я пока буду убивать…

— Поздняков! — выдохнул со слюной Егор Алексеевич. — Вы не посмеете!

Он судорожно протянул перед собой руку, словно пытаясь схватить скрюченными пальцами за горло сидевшего прямо перед ним невидимого человека. Могло показаться, что в тот момент он увидел присевшую перед ним смерть, а может, самого дьявола. А что, всё может быть, и человек, находясь у черты, за которой вечность, действительно видит то, что не замечает в другой раз? Между тем рука обессиленно упала на постель. Его вдруг затрясло.

— Что же вы? — Мужчина, которого назвали Поздняковым, наконец встал. — Предавать товарищей вы не боитесь, а как дошло до того, что за это надо зараз ответить, вы вдруг испуг выдаёте! Разве не знали, на что шли? Я не верую в бога, но историю про Иуду люблю, почитаю и считаю для себя древнейшей инструкцией.

— Вы не посмеете! — с этими словами Егор Алексеевич кубарем слетел с кровати, резко вскочил на ноги и бросился к окну.

Поздняков словно знал, как поведёт себя предатель и ждал этого. Вернее, могло показаться, он делал это не раз, и Егор Алексеевич — далеко не первая его жертва, а убийство в чём-то провинившихся партийцев в этих стенах поставлено на поток и привычно ему. Поздняков в два шага сократил расстояние, но не более того. Он не стал хватать Егора Алексеевича, а встал, дожидаясь, когда тот сдвинет шторы и вскочит на подоконник. Могло показаться, что он добивался того, чтобы Егор Алексеевич бежал через окно с позором, ведь комната располагалась на первом этаже, и предатель мог легко соскочить с подоконника аккурат на тротуар, что тянулся вдоль улицы Литераторов, другим краем выходившей на берег Карповки. Тем временем Егор Алексеевич схватил штору, сдвигая её рывком в сторону, и замер с открытом ртом. За шторой оказалась сплошная, оклеенная обоями, стена. Шторы лишь создавали иллюзию того, что здесь было окно… Егор Алексеевич вдруг понял, что это всё сделано специально, для того чтобы было сподручнее умерщвлять предателей, и окончательно осознал неизбежность конца. Это стало понятно от того, что его ноги вдруг разом подкосились и он рухнул на пол в беспамятстве. В довершении ко всему под несчастным быстро образовалась лужа.

— Ну вот, должно быть он даже не даст получить удовольствие разом! — сокрушался Поздняков, опуская трость вдоль туловища. Он уже размахнулся для удара по голове, когда тот свалился.

— Может, притворяется? — вслух предположила проститутка, выпуская носом дым. — Помните, как Пономарь? Он ведь лежал и даже не видно было, что дышит. Я тогда подумала, что со страху умер… А как долго потом его пришлось душить! — вспоминала она с ностальгией в голосе.

Могло показаться, что и это ей доставляет удовольствие.

— Да кабы и так. — Поздняков вздохнул. — Тебе задание будет ещё одно, справишься?

— Вы этого приберите. — Ева подошла и встала рядом, глядя себе под ноги. — Прибить не успели, а уже новое задание спешите дать…

— Приберу, — заверил её Поздняков и стал вводить в курс дела: — Тебе придётся выдать себя за жену влиятельного господина, Зверева Аркадия Дормидондтовича. Вернее, сначала охмурить клиента, а уж потом, когда он тобой овладеет, сказать ему об этом…

— Для чего?

— Не твоё дело.

— Кто он?

— Торговым представителем работает, — объяснил Поздняков. — Зовут Саранин Николай Ильич.

— Тоже, как этот? — Она показала взглядом на лежащего у её ног Егора Алексеевича, и пояснила: — Из партийцев?

— Нет, но партия в Саранине нуждается, — объявил Поздняков.

В это время Егор Алексеевич протяжно всхлипнул, приходя в себя и дёрнул рукой.

— Ну, вот и наш черёд настал! — с этими словами Поздняков отступил на шаг, и выжидающе посмотрел на Еву.

Она, словно что-то вспомнив, присела перед мужчиной на корточки, при этом нисколько не стесняясь, что из распахнувшегося пеньюара вывалилась грудь, приподняла его голову за затылок и ловко обмотала её мешковиной, кусок которой держала в руке.

— М-мм! — мужчина взбрыкнулся и схватился за лицо, пытаясь сорвать тряпку.

Ева отпрянула.

Поздняков коротко размахнулся и двинул набалдашником трости аккурат туда, где под мешковиной должна быть височная кость мужчины.

Егор Алексеевич замер. Руки свалилась по обе стороны от тела на пол.

— Убили? — спросила с тревогой в голосе проститутка.

— Обычно раза хватает, — похвалился Поздняков, наблюдая, как на мешковине медленно увеличивается в размерах алое пятно. — За то меня товарищи и любят. Специально на капусте тренируюсь…

Мужчина больше не подавал признаков жизни.

— Как всегда сегодня будет? — спросила проститутка и поёжилась. — Мне ещё прибраться надо… Самой всё приходится, девке такое разве доверишь?

— Да, товарищи сейчас придут, — подтвердил Поздняков. — Завернут его в брезент и в реку сбросят…

— Всё боюсь, не увидел бы кто, — тихо сказал Ева. — Завсегда больше нравится в подворотню завести.

— Разные люди, разный подход к твоему ремеслу, — с этими словами Поздняков наклонился и тронул шею мужчины двумя прямыми пальцами с тем, чтобы убедиться в отсутствии пульса.

В этот момент случилось неожиданное. Егор Алексеевич подскочил вверх так, словно под ним распрямилась сжатая, огромных размеров пружина. Кусок тряпки слетел с головы и на пол полетели брызги крови.

— А-аа! — взревел он и бросился на Позднякова. С перекошенным лицом Егор Алексеевич вцепился руками в воротник пальто палача.

— У-х! — вырвалось от неожиданности из Позднякова.

Он шагнул в сторону, одновременно схватив Егора Алексеевича так, что тот развернулся спиной вперёд, положил ему на лоб руку и с силой толкнул затылком на металлическую шишечку, украшавшую спинку кровати. Раздался хруст костей. Егор Алексеевич замертво свалился на пол. Взгляд его стал быстро стекленеть, а по телу пробежала судорога.

— А-аа! — не удержалась Ева и закрыла ладонями лицо.

Поздняков наклонился над Егором Алексеевичем. Убедившись, что тот мёртв, он выпрямился и отошёл.

— В другой раз душить надо, — сказала Ева и всхлипнула. — Или яду дать…

— Твоё дело — заманить предателя куда нужно, и я в него носа не сую, — сказал зло Поздняков. — Вот и ты мне наставлений не давай, как мою работу делать!

Поздняков состоял в партии не из-за убеждений или взглядов. Отнюдь. Ему были абсолютно безразличны условия жизни рабочих, право крестьян на землю, нищета и разруха в деревне. Он лишь для виду выдавал возмущения тем, как стреляют в народ, подавляя голодные бунты. Более того, в глубине души не видел в этом способе усмирения ничего зазорного. Ему просто была интересна работа, дающая власть над людьми. Череда убийств брала своё начало в детстве, когда он до смерти замучил котёнка, а потом просто убивал в саду лягушек или отрывал лапы кузнечикам и потом подолгу наблюдал за тем, как они умирают… Став постарше, он любил ездить с отцом по осени в имение, когда в деревне забивали скот…

Будучи студентом Политехнического института, Поздняков оказался в поле зрения Леонида Зайцева, руководителя подполья и прошел курс изучения огнестрельного оружия и военного дела. И всё же переломным моментом в жизни Позднякова стало случайное убийство хулигана, попытавшегося ограбить его на глазах одного из партийцев. Тогда, поздно вечером они возвращались с собрания и на них напали у распивочной. Это стало толчком его вступления в Петроградскую боевую организацию. В свободное от учёбы время и в выходные Поздняков прошел курс изучения огнестрельного оружия и военного дела. Он легко разбирал и собирал трёхлинейную винтовку, виртуозно обращался с маузером, наганом, парабеллумом, Смит и Вессоном. Мог изготовить бомбу с использованием динамита, пироксилина, гремучей ртути. Большевики серьёзно подходили к обучению своих бойцов и не жалели на это никаких средств. Не имея армейского опыта, он знал уставы царской армии — полевой, боевой, гарнизонной и внутренней службы, получил опыт уличного боя, изучал историю бурской войны и Парижской коммуны. Его обучили основам стрелкового, сапёрного, санитарного дела и военной разведки. Отдельно с ним занимались по политграмоте и политэкономии. Но главным оставалась боевая учеба. Они отправлялись далеко за город, высаживались в глухих местах и стреляли, бросали самодельные бомбы, тренировались физически, проверяли оружие.

Желание убивать Поздняков считал обычным для своей работы и призванием. С некоторых пор он стал ловить себя на мысли, что, если его способности долго не нужны товарищам, он начинает чувствовать себя худо и теряет интерес к жизни. Тогда, чтобы не потерять навык, он шёл в трущобы рабочих окраин, где легко изыскивал для себя жертву. Ею могла стать как падшая женщина, так и какой-нибудь пьяница из рабочих, возвращающийся ночью из трактира… Поздняков не считал эти убийства преступлениями. Более того, он был уверен, что тем самым работает на благо грядущей революции, ведь никакого прока от тех, кого он назначал своими жертвами, не было.

Глава 1

Пётр Ильич Саранин боготворил утро. Каждый раз он вставал раньше всех деревенских, чтобы по-новому, и как будто впервые, послушать ту бескрайнюю тишину, которая воцаряется лишь на короткий срок в самом начале рассвета. Он спешил надышаться её нетронутой свежестью, когда остатки ночи ещё густятся в укромных местах таёжных урочищ и холодных ключей, а небо уже набухает серебряным свечением. Носило это действо природы для него сакральный характер, вызывало в душе восторженный трепет и переполняло ожиданием вселенского чуда. Да что там, даже слякоть и дождь в это время, есть для него благодать божья! Находил он тогда для тихой радости другие прелести, уже в звуках падающих с крыш на землю капель воды, в ароматах мокрого дерева, земли, грибов и прелой листвы. В отличие многих своих знакомцев, жалующихся в такие дни на хандру и сонливость, не испытывал он трудностей пробуждения и в непогоду.

Начало дня Пётр Ильич встречал молитвой, обратившись к образам, теснившимся на иконостасе в сумерках красного угла просторного дома. После до пояса умывался во дворе из берёзовой кадушки, которую приспособил у колодца под воду. Прошлый год он в ней огурцы заготавливал, щедро сдабривая рассол смородиновым листом и укропом. Дерево дух от них в себя и вобрало. Оттого теперь в воде угадывался тонкий, едва различимый, аромат, с бодрящей кислинкой. Причём плескаться по утрам Пётр Ильич любил до самых заморозков. Порой уже занимались ледком за ночь лужи, а ему всё нипочём. Оттого и хворь с неохотою его брала.

Сегодня решил Пётр Ильич устроить себе отдых, а домашним своим праздник. В разгар сенокоса, непозволительная роскошь, однако и повод для такого дела солидный.

Укрепивши дух молитвой и взбодрённый телом, Пётр Ильич встал посреди двора, упёр в бока руки и, по-хозяйски, оглядел собственноручно построенный им дом. Каждый раз, за этим занятием, он испытывал гордость, схожую с той, которую испытывает отец своим сыном, выросшим трудами его воспитания достойным человеком. Понимал Пётр Ильич нутром, что гордыня это грех, но ничего не мог с этим поделать. Подспудно позволял он себе такую поблажку, веруя в то, что за усердие в молитвах и покаяниях бог эту слабость его простит…

Возможно, любой другой человек, проживший в деревне всю жизнь и смастеривший нечто подобное, счёл бы такой труд обыденным делом. Равно как легко ему было накосить сена, сметать стог, зарезать скотину. Но, для Петра Ильича, в зрелом возрасте взявшим в руки хозяйственный инструмент, такое положение вещей — огромное достижение. Это примерно виделось ему так, будто тот же крестьянин, с детства не видевший ничего, кроме сохи и не знавший азбуки, вдруг, однажды попав в город, за короткий срок стал образованным во всех отношениях человеком и обратился, например, в губернского чиновника.

Дом получился на славу! Два первых венца, что к земле ближе, начинали из стволов лиственницы, долго не гниющей, и в этом свойстве не уступающей кирпичу. И топору это дерево поддается плохо. Упрямое оно и твёрдое, как характер каторжанина. Остальной сруб из сосны… Петру Ильичу его жилище казалось ничуть не хуже, а даже лучше городских хором. Тепло, и запах совсем другой! Человек, живущий в таком доме, подобно дереву, со временем становится крепче. И что такого, что не было здесь кованой ограды, выложенных камнем дорожек меж ухоженных кустов акаций и деревьев, что стояли кругом у рукотворного пруда? Теперь всем этим хозяйством, оставшимся, казалось, где-то на краю земли, управлял младший брат Николай. Не надо Петру Ильичу ни пруда, ни сада, ни дорожек. Вместо всего этого теперь окрест девственная тайга, неописуемой прелести озёра и реки, созданные самым гениальным зодчим — природой. Здесь, в Забайкалье, он понял, что искусственная городская красота, в виде обустроенных садов и парков, просто следствие стремления человека быть ближе к тому, откуда он вышел.

Пётр Ильич строил дом не один. Помогали ему в этом деле плотник из бывших каторжан, да семейские¹. Они свозили ему на быках брёвна и тёс, вырыли под столбы и погреб ямы. Всем миром сложили сруб, постелили полы, застеклили окна, по бокам которых повесили добротные ставни и украсили наличниками. Колька Рябой, что в соседней деревне живёт, подрядился и сложил печь. Над крыльцом смастерили крышу, подобно тем, что рисуют на теремах в книжках для детей. Её переднюю часть поддерживали, словно колоны, два бревна, на которых были вырезаны незатейливые узоры. С торца и по коньку так же пустили доску с резьбой. Бока огородили невысокими перилами. Живи и радуйся! А вокруг?!

Пётр Ильич не спеша прошёл в беседку. Две лавки, под навесом из досок долго были поводом для пересудов деревенских. Самые безобидные сводились к тому, будто бы «барин с жиру бесится». Ещё бы, некоторые поселенцы, что из каторжан, жили в избах, больше похожих на собачью конуру. Мастерили их из того, что под руку попадало. А Гуря Сомов с Вавилой и вовсе, землянки себе обустроили, больше на звериные норы похожие. Так и жительствуют в них со своими семействами…

Сегодня день обещал быть ясным. Звенел тишиной ещё прохладный воздух, наливалось и тяжелело рассветом небо, розовел его край на востоке. Высокие, угрюмые сопки, окружавшие деревню, медленно и грациозно представали на обозрение из утренних сумерек. Похожие на семейство гигантских ежей, они ещё томились сном, топорща на могучих спинах верхушки сосен. Оставляя в них белесые клочья молочной поволоки, живым покрывалом сползал вниз туман, заполнял собой низины и распадки, что могли стать ему недолгим укрытием от скорого солнца. Ещё немного, и выйдут на приспособленные под покосы луга мужики в исподних рубахах. Сшибая мокрыми, до самых колен, штанами росу, деловито зазвенят они косами, распугивая мелких птах и поднимая в воздух насекомых. Взорвётся ароматом запахов свежескошенная трава, полетят вместе с ней на землю небесного цвета васильки и жёлтые кувшинки купальницы…

«Словно и нет никакой войны!» — подумал вдруг Пётр Ильич с тоской и досадой, какая, поди бывает, лишь у азартом заражённых игроков в карточные игры, когда их разом лишают такой забавы или у людей, употребляющих, например, героин, как страдающий пристрастием к опию подпрапорщик Кузнецов, что встретился на пути ещё с русско-японской. Невольно Пётр Ильич вдруг представил себя в окопе, в форме и с наганом в руке, но тут же стряхнул с себя это виденье. Не тот он уже по фронтам бегать. С лихвой узнал, почём фунт лиха. И не так особо страшно от пуль и бомб, как тяжело изо дня в день выносить грязь, отсутствие всяческих удобств, вшей, ночной холод и скудную пищу… К тому же теперь он отец семейства: дети, жена хозяйство… На кого всё? Да и кто допустит такое?

С улицы послышались шаркающие шаги, скрипнула калитка, и во дворе возник Гришка. При виде Петра Ильича он встал, стянул с головы картуз и кивнул. Потом потоптался, оглянулся по сторонам и, словно что-то вспомнив, поприветствовал:

— Доброго утречка, Пётр Ильич!

Странный ритуал делал утро похожим на предыдущие. Петра Ильича так и подмывало спросить у Гришки, кого он ищет каждый раз во дворе? Чего рыскает взглядом?

Это был скуластый, с глубоко посаженными глазами мужик. Лицо его, почерневшее от ветров, морозов и корчмы² было словно неживым. Худой как смерть, он был на полголовы выше Петра Ильича, но сутулость сводила на нет преимущество в росте. Одет, как и большинство поселенцев из каторжан, абы как. Рваный сюртук, на голое тело, был подпоясан бечёвкой. Мотня латаных и грязных штанов, свисала почти до самых колен. Хорошо хоть сапоги имел при такой жизни. Рыжие от пыли, они давно требовали ремонта из-за стоптанных до самой подошвы каблуков.

— И тебе не хворать, Григорий Васильевич! — ответил Пётр Ильич.

До Гришки было шагов десять, но даже с такого расстояния в прохладном и чистом воздухе Пётр Ильич различил терпкий запах табака-самосада, пота и гнилых зубов. Вернее сказать, их остатков. Но перегаром не несло, и то, ладно.

— Ну, я спойду?! — Гришка вопросительно глуповатым взглядом уставился хозяину в глаза.

— Так кто же тебя держит-то? — Пётр Ильич усмехнулся в усы, отмахиваясь от наседавших комаров. — Ступай!

Шаркая ногами и кряхтя, Гришка направился за дом, к хозяйству.

Этот угрюмый с виду мужик подрядился с утра приходить кормить и поить скотину и прибираться за ней. Ещё выгонял гусей. На самом деле, Петру Ильичу не в тягость работа по хозяйству была, да надо же как-то и Гришке пособить с хозяйством? Просто так денег дашь, разбалуешь. Вот и пусть батрачит… Хотя, нет-нет, да и взглянет Гришка недобрым, шальным взглядом исподлобья так, что внутренне содрогнётся всё. И Полина Андреевна это подмечала, а дети первое время и вовсе батрака боялись. По имени-отчеству Пётр Ильич величать Гришку стал недавно, и то лишь по утрам, да под настроение. Проявляя к мужику почтение, старался хотя бы таким образом донести до него, что тот есть человек, а не скотина, и уважает его он. Однако вскоре, как есть, выведет батрак его своей леностью или очередной глупостью. Так устроен. Будет Пётр Ильич сдержан, как всегда, однако назовёт уже бестолкового Гришкой или, того хуже, точно так же, как его дружки кличут — Дубиной. Однако батраку всё одно, как ни называй, не проймёт его. Одно ждёт, когда день закончится, да денег подкинут, чтобы корчмы купить или, на худой конец, той же бражкой разжиться. Этим и живёт.

«Что оставит после себя? — задался вопросом Пётр Ильич. — Каков смысл существования его детей и для чего они народились на этот свет, если просто повторят за родителем его уныло серый жизненный путь? Ведь ничего ему не надо!»

Ослепительным пузырём над тайгой появился верх солнца и ожила деревня беспокойством. Запели петухи, замычали следом коровы, отовсюду стали раздаваться повизгивания свиней, нетерпеливо заржали лошади. Застучали калитки и двери во дворах. Послышались недовольно-сонные голоса крестьян — поселенцев. Улицы переполнились звуками утренней дойки, пойки и кормёжки…

Было в этом самобытном деревенском шуме что-то необъяснимое, сродни неслышной мелодии. Она будто бы наполняла душу прозрачными, кристально чистыми голосами ангелов. Они радовали и в то же время навевали непонятную тоску о чём-то далёком, вроде как бы забытом, но сидевшим в крови, и эхом передававшемся от живших сотни лет назад, предков.

Брызги воды, попавшие на спину, и тихий смех заставили Петра Ильича вздрогнуть и вскочить с места.

— Полинка! — воскликнул он в сердцах. — Тьфу на вас!

Полина была в нижней рубахе, однако волосы успела уложить в золотистый шиньон и прихватила широкой, синей лентой. Голубые глазища словно капли лазури, искрят счастьем. Алый рот, кривится в смехе. На красивых ножках башмачки, зашнурованные до самого верха. Необычный и бесстыжий вид жены удивил супруга и привёл в ребячий восторг.

Пётр Ильич оглянулся по сторонам. Но кто их увидит? Хоть голышом бегай, забор высокий, а дети спят ещё.

— Ну, Полинка! — повторился он, восхищаясь про себя смелости жены — скромницы. — Вот зараза!

Полина тем временем весело засмеялась, зачерпнула ещё воды и снова плеснула на мужа. Пётр Ильич увернулся и бросился к ней.

Она с визгом устремилась к дому, а у крыльца резко повернула.

— Не догоните! — едва крикнула Полина, как он ухватил её за руку. Она развернулась к нему и встала. За спиной женщины была банька. Пётр Ильич коснулся телом жены, ощутил сквозь ткань островки её прелестей. Они тронули кожу приятным ожогом. Враз побежали по телу от тех мест мурашки. Полина тяжело дышала свежестью и счастьем. Реснички век опустились в любовном смущении…