Read the book: «Тишина, которую я заслужила»

Глава 1. Под столом

Мне четыре года. Я сижу под кухонным столом, обхватив колени руками, и считаю капли, которые падают из крана. Раз. Два. Три. Между каплями — крик. Мамин. Потом папин. Потом звук, который я узнаю даже через двадцать два года: глухой удар, будто кто-то уронил мешок с картошкой. Только это не картошка. Это мама.Я не плачу. Я научилась не плакать. Плач привлекает внимание, а внимание отца — это хуже, чем его отсутствие. Я просто сижу очень тихо. Я умею быть невидимой. Это первое, чему я научилась в жизни — быть невидимой.Стол накрыт клеёнкой с жёлтыми цветами. Один цветок прямо над моей головой. Я смотрю на него и думаю: если я досчитаю до ста, всё закончится. Я не знаю, откуда у четырёхлетнего ребёнка берётся эта вера в цифры. Но я считаю. И когда дохожу до восьмидесяти семи, становится тихо.Мама заходит на кухню. У неё разбита губа. Она молчит. Открывает холодильник, достаёт молоко, наливает мне в кружку. Руки трясутся. Молоко плещется на стол. Она вытирает его ладонью и говорит:— Пей.Я не хочу пить. Но я беру кружку. Потому что если я не возьму, она расстроится. А если она расстроится, придёт отец. А если придёт отец — будет опять.Я пью молоко. Оно тёплое и пахнет чем-то кислым. Мама садится напротив, закуривает. Сигарета дрожит в её пальцах. Я смотрю на её лицо и запоминаю. Я не знаю, что запоминаю на всю жизнь. Но я запоминаю.Потом я вырасту и пойму: это был день, когда я решила, что любовь — это когда терпишь. Что семья — это когда больно, но ты остаёшься. Что быть хорошей девочкой — значит не мешать, не просить, не плакать.Мне четыре года. Я ещё не знаю, что через двадцать два года буду лежать на кушетке в кабинете психотерапевта и пытаться объяснить, почему я не умею принимать любовь, не разрушая её. Я ещё не знаю, что будет интернат. Что будет буллинг. Что будет два мужа, которые окажутся одним и тем же человеком в разных телах. Что будет психиатрическая больница, дважды. Что будут аборты и выкидыши. Что будет суд.Я знаю только одно: сейчас тихо. Мама докуривает сигарету. Отец ушёл в комнату и включил телевизор. Я допиваю молоко и ставлю кружку на стол. Аккуратно. Чтобы не звенела.Я вылезаю из-под стола. Мама смотрит на меня и улыбается. Улыбка кривая — губа разбита. Но она улыбается.— Моя хорошая, — говорит она. — Моя умница.Я киваю. Я хорошая. Я умница. Я не плачу. Я не мешаю. Я невидимая.И где-то глубоко внутри, в том месте, которое ещё не умеет говорить, я даю себе обещание: я никогда не буду такой, как они. Я никогда не буду жить так. Я найду другую жизнь.Я не знаю, что это обещание придётся давать себе снова и снова. Каждый раз, когда я буду выбирать мужчину, который бьёт. Каждый раз, когда буду оставаться. Каждый раз, когда буду верить, что в следующий раз всё будет иначе.Но пока мне четыре года. И я просто стою на кухне, в трусиках и майке, и смотрю, как мама тушит сигарету. За окном темно. Где-то далеко лает собака. Пахнет жареной картошкой и табаком.Это мой дом. Это моя семья. Это моя жизнь.Я ещё не знаю, что всё это можно будет изменить. Что можно будет уйти. Что можно будет перестать быть невидимой и стать — собой.Я просто стою. И жду. Чего-то. Кого-то. Может быть, себя.

— Продолжение следует

Глава 2. Интернат

Мне семь. Мама ушла.Не в магазин. Не к соседке на час. Ушла — с вещами, с сумками, с запахом чужих духов. Я стояла в коридоре и смотрела, как она надевает пальто. Она не обняла меня. Не поцеловала. Просто сказала:— Я вернусь.И вышла. Дверь хлопнула. Я стояла и ждала, что она вернётся. Через час. Через день. Через неделю. Она вернулась через месяц. Потом снова ушла. Отец в тот день был в командировке. Он часто уезжал — работа такая. Когда возвращался, привозил мне шоколадку и молчал. Потом уезжал снова. А мама... мама моталась по хатам. Сначала жила у знакомых цыган — соседей с первого этажа. Потом у каких-то людей в частном секторе. Потом я узнала, что у неё есть мужчина, Дядя Витя, большой, с усами, в кожаной куртке. Мама держала его за руку и улыбалась так, как никогда не улыбалась с отцом. Я не понимала. Мне семь. Я просто хотела, чтобы мама была дома. Чтобы пахло борщом. Чтобы она заплетала мне косу. Но мама приходила раз в месяц — худая, загорелая, чужая. Садилась на кухне, курила в форточку, спрашивала: — Как дела в школе? Я говорила: — Нормально. Она кивала и уходила. Иногда оставалась на ночь. Потом снова исчезала. А отец... отец, когда был дома, приводил женщин. Разных. Крашеных блондинок, тихих шатенок, молодых и не очень. Я слышала, как хлопает входная дверь. Как смеются на кухне. Как скрипит кровать в спальне. Как тяжело дышит отец. Я лежала на раскладушке в маленькой комнате, уткнувшись лицом в подушку, и считала. Раз. Два. Три. Я думала: только бы поскорее уснуть. Только бы не слышать. Но слышала. И запоминала. Я всегда всё запоминаю. Утром на кухне сидела чужая женщина в халате. Пили кофе. Смотрели на меня, как на мебель.— Это твоя? — спрашивали они. — Моя, — говорил отец. Я брала кружку, наливала чай. Руки не дрожали. Я научилась не дрожать.

Тётя Оля

Единственным человеком, который видел меня — по-настоящему видел — была тётя Оля. Папина старшая сестра. Моя крёстная.Она была другая. Не как мама. Не как отец. У неё была хорошая семья — муж, дети, квартира с коврами и цветами на подоконнике. Она была с мозгами. Она работала, читала книги, пекла пироги. И иногда — раз в месяц, иногда реже — она забирала меня к себе.Это были лучшие дни. Она наливала мне ванну с пеной, мыла голову, расчёсывала волосы и заплетала косу. Я сидела на табуретке перед зеркалом и смотрела, как она колдует. Пахло духами и тестом. Она говорила: — Красавица. Вся в нашу породу. Она кормила меня борщом, котлетами, компотом. Собирала в школу — покупала тетради, ручки, форму. Спрашивала:— Как ты, Вера? И я не знала, что ответить. Потому что никто не спрашивал. Я говорила:— Нормально. Она качала головой: — Это не нормально. Ты выживаешь. Это другое. Я запоминала эту фразу. Она будет всплывать во мне много лет. Тётя Оля — лучшее, что было в моём детстве. Островок. Кусок нормальной жизни. Где не пьют, не бьют, не уходят. Где просто любят. Потом она отдалилась. Я не в обиде. Я понимаю. С нами — с мамой, с отцом, со всей этой кашей — невозможно долго терпеть . Это вытягивает нервы, здоровье, деньги. Она выбрала себя. И правильно сделала. Сейчас мы общаемся, но редко. Она звонит на праздники. Я звоню на её день рождения. Мы говорим ни о чём. И я благодарна ей за каждый день, который она мне дала.

Интернат

А потом пришла комиссия. Тётя в сером костюме, с папкой и запахом чужих духов. Она ходила по квартире, смотрела на пустые бутылки, на немытую посуду, на меня — худую, в коротких рукавах. Спрашивала соседей. Смотрела документы. Отец был в командировке. Мама — неизвестно где.Она села передо мной на корточки и спросила: — Ты хочешь, чтобы тебе помогли?Я не знала, что ответить. Я хотела, чтобы мама перестала уходить. Чтобы отец не приводил чужих женщин. Чтобы в школе не смеялись. Но чтобы «помогли» — я не понимала, что это значит. В моём мире помощь всегда приходила с болью. Укол — это помощь. Ремень — это «для твоего же блага». Крики — это «я тебя люблю, просто ты меня довела». Я сказала: — Я хочу к маме. Она вздохнула. И через неделю меня забрали. Интернат пахнет хлоркой и варёной капустой. Там сорок девочек в одной комнате, там тумбочки с одинаковыми замками, и если ты забудешь свой — тебя накажут, там строем в столовую, строем в класс, строем спать, там нельзя плакать ночью, потому что воспитательница скажет: «Не выдумывай». Я попала туда в сентябре, мне выдали форму — серую, колючую, на два размера больше. Я стояла в коридоре и держала в руках пакет с вещами. В пакете было: мамина фотография, заколка, блокнот и половинка шоколадки, которую тётя Оля сунула мне в последний момент, шоколадка растаяла, блокнот я спрятала под матрас, фотографию — под подушку. Первые три ночи я не спала, слушала как сопят чужие дети, как кто-то плачет в подушку, как скрипят кровати. Я лежала и представляла, что я не здесь, что я у тёти Оли , что пью компот и смотрю, как она заплетает мне косу. Но тёти Оли не было, была только тишина, которая давила на уши.

Буллинг

Девочки поняли, что я слабая, на второй день. Не потому, что я что-то сказала, просто по запаху. Они чувствуют таких, как я — тех, кто не даст сдачи, тех, кто опустит глаза, тех, кто извинится, даже если не виноват.Сначала это были мелочи. Отобрали заколку — ту самую, мамину, спрятали тетрадь по математике, обозвали «психованной», потому что я вздрагивала от резких звуков. Потом стало хуже. Однажды ночью, когда все спали, они вытащили мои вещи из тумбочки и выбросили в окно, была зима, снег. Я утром вышла во двор и собирала свои трусы и носки из сугроба. Воспитательница стояла на крыльце и курила, она смотрела на меня и молчала. Потом сказала: — Сама виновата, не надо было выделяться. Я не выделялась, я просто существовала. Была девочка, Лена, она была главной. Высокая, с длинными волосами, с дорогими кроссовками — родители привозили ей всё. Она била меня по лицу, а потом говорила: — Ты чего ревёшь? Я тебя не трогала и все смеялись, и я смеялась тоже. Потому что если я не смеюсь — будет хуже, я научилась смеяться, когда больно, я делаю это до сих пор. Мой психотерапевт говорит, что это защитная реакция. Я говорю: это выживание.

Первое предательство

В интернате у меня появилась подруга - Таня, тихая, с большими глазами, тоже из неблагополучной семьи. Мы с ней делили хлеб, шептались по ночам, придумывали, что убежим вместе, когда вырастем. Она была первым человеком после тёти Оли, кому я начала верить, а потом Лена сказала, что если Таня не перестанет со мной дружить, то её тоже начнут бить и Таня перестала. Просто в один день пересела за другую парту, перестала отвечать на мои записки, прошла мимо в столовой, будто меня нет. Я не злилась, я понимала, я бы, наверное, сделала так же. Я всегда понимаю тех, кто меня предаёт, это моя проблема. Я до сих пор нахожу оправдания людям, которые делают мне больно, потому что если я их не оправдаю — придётся признать, что меня не любят. А это слишком больно.

Письма

Мама приезжала раз в год, иногда когда могла. Она привозила печенье, яблоки, иногда — конфеты, пахла чужими духами. Мы сидели в комнате для свиданий, за столом с клеёнкой — тоже с цветами, только синими. Она гладила меня по руке и говорила: — потерпи, доченька, скоро я заберу тебя, я кивала, я верила, я ждала, каждый месяц, год, два, три. Тётя Оля приезжала чаще, раз в два-три месяца, привозила пирожки с капустой, тёплые, завёрнутые в полотенце, новые носки, тетради. Она садилась напротив, брала меня за руки и говорила: — ты держись, Вера, ты сильная, ты наша порода. Она не обещала забрать, она знала, что не может, но она обещала, что не бросит и не бросала,даже когда все остальные исчезли. На четвёртый год мама приехала с дядей Витей, я уже знала, кто это, я видела их вместе раньше. Мама сказала:— мы будем жить вместе, скоро ты вернёшься домой. Я посмотрела на дядю Витю, у него были большие руки и спокойные глаза, он улыбнулся мне, я не знала, что чувствовать - я просто кивнула, я ещё не знала, что мама снова вернётся к отцу, что дядя Витя исчезнет,что мама будет уходить и возвращаться, уходить и возвращаться, пока я не перестану считать, пока я не перестану ждать. Пока я не перестану верить, что она когда-нибудь останется.

Блокнот

В тот вечер я достала из-под матраса блокнот и написала первую строчку. Я не знаю, зачем, просто рука сама потянулась . Вот что там было: «Когда я вырасту, я никому не позволю себя бить. Никому.» Я перечитала, зачеркнула, написала снова: «Когда я вырасту, я буду жить в тишине.» И закрыла блокнот. Я лежала на кровати и смотрела в потолок, где-то далеко, в другом городе, тётя Оля, наверное, пила чай и думала обо мне, мама, наверное, была с дядей Витей, отец, наверное, был в командировке — или с очередной женщиной. А я была здесь, в интернате, одна, но у меня был блокнот и у меня была тётя Оля и у меня была вера — глупая, наивная, детская — что когда-нибудь всё будет иначе.

Я не знала, что эта вера будет меня спасать. И что она же будет меня ломать.

Я просто закрыла глаза. И уснула.