Read the book: «Отечество. Повесть»

Font::

I

Сон как рукой сняло, после утреннего позвякивания колокольчиком камердинера Георгия, не позволив ни минуты молодому барину по обыкновению понежиться под белоснежными одеялами пышного ложа. Каждые сладостные грёзы и сказочные предрассветные видения Ладимир – этот юный искатель истинного познания – наскоро, хоть и после продолжительного пробуждения, записывал в свою «сонную книжечку», чтобы потом явить жизни собственные сноходческие наблюдения. В них он часами выискивал высшие знаки и глубочайший умысел, дабы каждой мелочи было установлено самостоятельное и обстоятельное объяснение.

Но нынешний день был не похожий на другие, из медленно тянувшихся до него, дней, которые в последнее время коротались не далее, чем в стенах поместья и на окружных территориях. Так было не всегда, а стало лишь причиной слишком затянувшегося университетского перерыва, порой казавшегося совсем излишним. Сегодняшнее же событие обещалось стать неким чудесным исцелением для жаждущего сердца. В связи с чем, скорее даже больше от самого ожидания «того самого дня», в памяти совсем не отложилось дивного мгновения только-только завершённого сна.

Он был здесь, рядом, и собирался по мелким кусочкам из множества других, соединённых цепочкой, разномастных перипетий, даже не связанных между собой. А ясно проявляющаяся картинка так западала в душу и превозносила куда-то вверх, образуя состояние полёта, что казалось, реальнее мира не существует. Но всё внезапно растворилось. Такой резкий звук, такой кажущийся даже чересчур громкий и вездесущий грохот одного маленького металлического инструмента в побелённой перчатке верного домашнего будильника, проникнув в глубины разума, развеял даже малейшее упоминание о дивной истории, совсем не достигнув кульминационного момента. И это чувство, чего-то незавершённого, было, ко всему прочему, обращено в прах, когда камердинер торжественно провозгласил:

– Доброе утро, Ваше благородие! Сегодня великий день, а значит – ждут великие дела!

Именно так просил ознаменовать нынешний утренний подъём сам Ладимир Николаевич Бе́ль – студент, исследователь, публицист и барский сын – и то было вовсе не спроста!

Увлекаясь науками, философскими мыслями или же поэтическим и писательским искусством, любой уважающий себя деятель довольно часто посещал закрытые кружки, не так давно набравшие свою особую популярность. В студенческих группах это естественно было обычным явлением, а организация тайных встреч становилась делом важным и обязательным. Здесь каждый из молодых просветителей делился собственной исследовательской работой, скрывая своё очередное открытие от остального внешнего мира, посчитав, что этому самому миру не следует узнавать об очередном сеянии научного семени, до той поры, когда оно взрастёт и окрепнет. Все эти сходки и встречи, строго конспирировались, а нынешние досмотры на общества закапывали всё глубже в подполье учёное студенчество. Да не просто так, ведь именно на закрытых вечерах сталкивались порою силы несоизмеримые и твёрдые. Выступления поражали своими масштабами, и был здесь ни какой-то там рассказ о личностных наблюдениях, а самые настоящие доклады и даже лекции, порой настолько увлекательные и затянутые, что вполне могли бы стать достойнейшей заменой урочным часам перед преподавательской кафедрой, откуда в основе своей было больше нравоучительных и ознакомительных посылов. В подпольной встрече возникали глубокие и всесторонние размышления, о сущности той или иной поднятой темы, которые впоследствии и, как это бывает иной раз, невзначай может перейти в не менее продолжительную и увлекательную дискуссию до позднего вечера или раннего утра.

И вот, на одной из таких непубличных конференций, молодые и отважные приняли довольно смелое решение провести настоящий открытый пленум студенческих мыслителей, на который возлагались обязательства не только объединить маленькие группы разрозненных и забившихся по тёмным углам учёных мужей, но и предать всенародную огласку философско-научному движению юных и талантливых.

Тогда Ладимир и его товарищи по учёному цеху направляли пригласительные письма известным им на тот момент студентам из других университетских общин, пансионов и лицеев в знакомых городах, где вообще могли возникнуть подобные кружки, в которых они видели ту самую яркую искру, способную запустить застоявшийся мотор для будущего научного прогресса. Назначив день в один из летних месяцев проведение первого в истории открытого собрания «тайных мыслителей», как называли себя они сами, коллектив принялся тут же за поиски подходящего места, которое могло бы стать истинным оплотом для учёного студенчества настоящего Государства Российского.

Таковых мест как оказалось было предостаточно, а недремлющая народная молва позволила донести желания образованной молодёжи до инвесторов и доброжелателей, жаждущих проявить себя во всей красе дабы предоставить какой-нибудь собственный дворец к услугам новоиспечённой студенческой организации, конечно на некоторых выгодных для себя же условиях, дабы предать собственному мирскому делу весомый аргумент со значительным вкладом в поддержку современным тенденциям и вдобавок сделать радость новому учёному поколению. Ладимир и компания были весьма почтены и полны счастья, с пребольшим удовольствием рассмотрев каждый из предложенных домов.

И вот, после нескольких недель смотров, а также после получения как положительных, так и отрицательных ответов со стороны приглашённых студенческих формирований, ребята остановились на одном довольно тихом загородном поместье, где-то в лесной глуши, под самой теменью сосновых крон. Здесь был огромный дом с просторной залой и высоченными до безумия потолками, а также с самым настоящим институтским лекторием, что было просто истинным чудом. И этот нескромный особняк стал наиболее подходящим по видению товарищей для проведения научной пленарной встречи. Ко всему хозяин данного поместья был небезызвестным в кругу семьи Белей человеком с весьма положительными отзывами, а ещё одним весомым плюсом для Ладимира было расположение заветного летнего местечка, и не нужно было ехать в дальние дали, с расстоянием всего-то в двадцать вёрст.

Так было единогласно принято решение о выборе студенческого сбора, за что естественно выдали часть определённой суммы, для благодарности барину. Конечно, тот много не взял, обозначив символическим то скромное значение, дабы не оставаться без дарственной. После всего, в этот же день, стороны пожимали руки друг друга. Каждый получал свою долю удовольствия и пользы от состоявшейся сделки: молодые люди наконец-то проведут встречу с единомышленниками и коллегами по учёной деятельности из других городов и селений, а хозяин – получит свою известность и прослывёт мудрым и добродетельным мужем, взявшим на себя ответственность за поддержание только-только зарождающегося непоколебимого и светлого огонька познания в душах, стремящихся к продолжению «Ломоносовского величия». Ко всему прочему, хозяин обещал организовать самый настоящий праздник в духе размашистого гуляния русской души с громкой музыкой и яркими нарядами. По случаю будущей конференции, готовились пышные представления и богатый фуршет, а также, с полнейшим дозволением Ладимира и его товарищей, приглашался любой желающий из окрестных поселений от мала до велика.

Конечно, вся эта суета и широкий размах, вполне могли вызвать к присутствию на конференции и нежелательных личностей, которые скорее дозволят себе прийти, дабы поглазеть на происходящие вокруг развлечения, чем из-за интереса о развитом складе ума своих современником. Поэтому друзья приняли единогласное решение о том, что торжественная часть будет произведена на всеобщий показ на уличных площадках поместья, а также в той самой гигантской зале, а деловая встреча научного круга, в отсутствии посторонних глаз и ушей, всенепременно пройдёт в удобном для этого знатно сколоченном лектории. Тем более, что такие мероприятия для молодых студентов не сравнятся с их секретными встречами неимущих кружков, возникающими то тут, то там, словно стан антиправительственных вольнодумцев, в подвальных помещениях шумных трактиров или маленькой комнатушке близкого товарища, скрывающие каждую свою сходку, опасаясь быть непонятым или понятым, но вовсе не так. Да и делается всё это впервые, что естественно создаёт необходимость в формировании так называемого «пробного съезда», для возможности создания последующих ежегодных, где в дальнейшей перспективе и появится такая нужда в присутствии интересующихся слушателей и зрителей, а может и некой официальной делегации. Но, а пока, дело было сделано и оставалось только считать деньки, в ожидании этого чудесного события.

Воодушевлённый и более не огорчённый о забытом сновидении, Ладимир, очень живо собравшись, ринулся в гостиную, где, как заведено, его ожидал уже приготовленный завтрак. Там же находилось и всё домашнее семейство, для которых ранний подъём был вовсе не в новинку и повсеместно обязателен.

Барин-отец Николай Алексеевич, белый как лунь старый вояка, в положенном ему парадном мундире, без эполет, с большим нагрудным знаком отличия с уже затёртой памятной датой «1812»; матушка Марья Константиновна, тихая и кроткая женщина, светлым ликом своим озаряющая всё пространство гостевой комнаты, будто само утро из окон проникло за толстый кирпич барских застенок. Были здесь и два малых мальчонка – детки старшего брата Фёдора, такие же, как и сам он, шумные сорванцы, неусидчивые на одном месте и носившиеся уже в такую рань из угла в угол с безумными криками, размахивая деревянными шпагами.

Отец, расположившись во главе застолья в кресле с высоченной спинкой, ничуть не смущаясь шумному начинанию дня, молча зачитывал утреннюю газету, со столь кричащими заголовками на шелестящей бумажной основе, лишь изредка вслух оглашая свои вставки и высказывания по поводу бегло прочитанного. Эти серые, следующие одна за другой, колонки на жёлтых листах, дарующие запах старинной рукописной работы, сегодня извещали о героическом прорыве северных войск генерала Гранта в Оверлендской кампании, с некоторым успехом нанеся поражение южанам у Тревильян-Стейшн. На другой странице, вызывая всё те же чувства неучастия Николая Алексеевича, искусно описывались упоминания о франко-мексиканском конфликте. На следующей же – крупными буквами сияла грозная надпись: «Распад «Земли и воли»: Последствия», где для мнения автора было выделено особенно много места, из-за чего довольно показательно и громко главе фамилии приходилось несколько раз произвести пролистывания, чтобы оказаться на последующей статье с иным оглавлением: «Подавление мятежа в Речи Посполитой». На последнем же оборотном листе, где-то в углу широкоформатных объявлений, можно было случайно заметить маленькую, невзначай промелькнувшую, сноску об открытии станций «Ноттинг Хилл», «Хаммерсмит» и «Шефердс Буш», расширявшие сеть Лондонского метрополитена.

Матушка состояла в преспокойном расположении духа, ничуть не смущаясь шумному начинанию дня, что ни детский гам и ни ворчание старика совершенно не могли повлиять на трапезные занятия завтраком, любезно встретив сына Ладимира приветливой материнской улыбкой, с пожеланиями доброго утречка. Приборы в её руках обретали лёгкость и женскую нежность. И вилка, и нож становились менее острыми, принимая вид волшебных инструментов в бледных ладонях светлоокой старушки, так аккуратно с ними обходившаяся.

Занимая своё место около батюшки, напротив матушки, Ладимир без каких-либо раздумий набросился на тарелку с приготовленным из куриных яиц блюду, наскоро закусывая свежим ломтем подового хлеба. Обилие зелени, орехов и мёда образовывали на белой скатерти нарядное и праздничное богатство семейства Белей. По центру стола располагался огромный фырчащий металлический тульский самовар, искрившийся позолотой и паривший дурманом заваренного травами чая. Камердинер Георгий, всё это время занимавшийся торжественными приготовлениями, исполняющий вдобавок услуги подающего кушанья, грациозно наполнил фарфоровую с хохломой чашку Ладимира горячим напитком, на что молодой человек ответил любезно добрым словом, приглашая и его разделить с семьёй стол. На что Георгий мог дать вполне законный отказ.

Пирог с голубикой, торжественно поданный к трапезе, полагался на десерт. Его рыжая корочка аппетитно радовала глаз сочным переливом запечённого теста. Верный слуга аккуратно поделил его на равные кусочки, тем самым разнося по гостиной ягодный аромат внутренней начинки. С одним из кусочков Ладимир справился заметно легко и без промедлений, тщательно пережёвывая и запивая горячим травяным чаем из букета липового цвета, ромашки, чабреца, душицы, зверобоя, ягод шиповника и листьев малины.

– Не спеши, – говорила нежно Мария Константиновна – Успеешь ещё до начала.

– Не, матушка, – отвечал Ладимир с набитым ртом, продолжая наскоро запивать чашкой с чаем – Мне необходимо прибыть заранее.

– Разве же есть на то нужда? – не успокаивалось настойчиво материнское сердце.

– Мы, как достопочтенные организаторы, обязаны присутствовать на открытии, а стало быть, будем ожидать гостей у порога!

– Ох, право! – вздыхала старушка – Всё одно насиловать себя нет нужды. Только зря измучаешься…

Неожиданный удар по столу прервал короткую беседу. Звон посуды противным позвякиванием отстрелился в ушах, закрадываясь в безмолвное спокойствие души. Николай Алексеевич, недовольно зачитывавший последние сводки, отбросил, наконец, информационную солянку современного человечества в сторону, вмешавшись в разговор матери и сына:

– Прекрати, жена! – голос его был твёрд и настойчив, а минутный выброс энергии тут же стал затихать, и вот уже острые черты лица его с седыми бакенбардами, точно пиками, распростёртыми в разные стороны, приобретали уже тот свойский округлый вид, к которому так привыкли жители поместья, обратив только что озлобленного старика в плюшевого дедушку – Пусть сам решает чего ему надобно, а чего нет – голос стал тихим и сдержанным – Не малый ведь, и дело доброе! Себя вспомни, как мчали сломя голову наперёд.

– За себя говори, – ответила, сдержанно и отстраняясь, Мария Константиновна – Жизнь не для беготни задумана. А решает пусть сам, я не собиралась перечить. Сыну слово нельзя сказать, – матушка не была огорчена, голубые её глаза, глубоко посаженные, по-прежнему сияли тем же первородным светом доброты, на старческой морщинистой коже её круглого личика, но тон её всё же сменился и стал похож на то, будто и говорит она вовсе сама с собой – Всё твои газеты, начитаешься всякую чушь, да бредни, которые голову морочат, и злишься потом…

– Матушка, не ссорьтесь, – улыбнулся Ладимир, зная, что отец не со зла повёл себя бестактно, а по случаю своего дурного характера, за который он всегда сам же себя корил – Полно уже, день какой чудесный! Да и мне собираться уже пора, на дорогу не будем браниться. А время действительно нужно поберечь, но и ждать нельзя – добавил Ладимир собственное умозаключение, в истине которого не могли усомниться родители, и не успел юный ум выскочить из-за стола, как воздушным проявлением, Георгий подал ему на стол утреннее письмо, отчего спешка молодого и горячего всё же слегка пресеклась.

Ладимир прекрасно знал от кого оно, и весь в предвкушении распечатывал шершавый конверт, закреплённый восковой печаткой с изображением трёх полумесяцев. Ведя вот уже на протяжении нескольких лет дружескую переписку с одним турецким мыслителем, Ладимир каждый месяц ожидал новую посылку, чтобы затем, зачитав очередное сообщение, приготовить пламенный конспект с любовью из российской глубинки. Знакомство это произошло так внезапно, и даже несколько таинственно.

Проходя тогда обучение в одном из лицеев, почитая отцовские наставления, насчёт будущей службы, Ладимир, безусый тогда мальчишка, очень часто посещал коллежские собрания будущих молодых чиновников, где проводились встречи с деятелями наук, отраслей и политики. На одной из таких официальных встреч как-то присутствовала иностранная делегация во главе с немецкими корреспондентами. Среди них находился и молодой стажёр, который оказался довольно сведущ в делах российских и достаточно прекрасно изъяснялся на великом и могучем. Собственно стажёр этот был вовсе не простым молодым человеком, являвшимся, как впоследствии оказалось, прирождённым валахом одного из Дунайских княжеств, получивший прекрасное образование в Австрийской Империи. Затем он переехал в Берлин, для прохождения дополнительного обучения, где связал свою жизнь с местными энтузиастами германского и турецкого происхождения, которые день и ночь занимались исследованиями в области точных наук. С ними же он и отправился впоследствии в Османскую Империю, где и поныне проживает, путешествуя по городам и продолжая дело своих мудрых наставников, выискивая всё новые и новые научные открытия.

Но до своего учёного пути, компаньон Ладимира был в первый раз на официальном съезде в России и посему, по сложившимся обстоятельствам, рассматривая очередную мелочь в коллежском коридоре, фиксируя наблюдения в свой кожаный блокнот, отстал от своей немецкой делегации, забредя в лекционную аудиторию, где по счастью проводили конференцию для Ладимира и его товарищей. Незаметно расположившись на одной из парт, молодой стажёр подсел именно рядом с юным Белем. При этом, буквально за несколько минут, один из сокурсников, покинул аудиторию ввиду собственной нужды. Так и познакомились, и до такой степени породнились, что в течение всего времени нахождения делегации в городе, старались поддерживать общение, встречаясь для бесед в ресторанчиках.

II

Ехать приходилось около двух часов. Скрипучий экипаж, сколоченный полностью из дерева, держался довольно складно на утоптанной немощёной дороге. Лето было сухим и жарким, дороги трескались и каменели от постоянных перемещений местных дилижансов и рабочих колымаг. Пыль высоко поднималась от перескока тройки гнедых лошадок, поэтому Ладимир, помогая Георгию, вместе установили брезентовый навес, который легко собирался и разбирался. Кучеру оставалось только полить себя прохладной водой из ведра и посильнее усадить свой замусоленный картуз. Солнце ближе к разгару дня начинало напекать всё сильнее и сильнее, лишь только оказавшись под пологом соснового бора, можно было рассчитывать на хоть какую-то прохладу от раскидистых сосёнок, тут и там высаженных вдоль дороги.

Деревянные колёса с металлическими обручами полпути проехали складно и без каких-либо происшествий. Заезжая в лес, дорога прекращала своё обыкновенное существование, становясь жалкой пародией даже на грунтовую гужевую тропу. Две колеи, которые всё же были кое-как годны для проезда, зарастали обильной зеленью трав, как по сторонам от них, так и между ними. Кучер, вклинившись на полную рытвин дорожку, не раз выругался, прося извинения у барина за свою несдержанность. Скорость значительно сбавилась, как ухудшились и ощущения от качества поездки. Пассажиры экипажа и весь багаж непроизвольно и безостановочно тряслись и раскачивались из стороны в сторону. Ругань кучера, досадовавшая о положении дел и беспокоясь за здоровье лошадей, продолжала нарастать по мере углубления в лесной массив. Но сделать что-либо было невозможно, так как другой дороги из Бельского в Сухую Гать совсем не было, а если и была, то где-нибудь в объезд, но путь тот проходил намного дальше и совершенно неудобнее имеющегося.

Деревня Сухая Гать было малонаселённое местечко на северо-восток от Бельского. Тихое и спокойное, в самой глуши заповедного леса, здесь и звери какие-то спокойные, порой выйдет огромный лось, голова рогатая, туловище бочонок на тонких ножках, мохнатый и насупившийся, посмотрит на проезжающих мимо, да пойдёт по своим делам, и всё, как будто, так и должно. Хорошо, что если это лось будет, зверь не хищный, а как волки появятся, то стращается народ, шуметь начнёт и паниковать, а те и вовсе, будто не замечая никого, проскочат дальше, что даже конь не среагирует никакой, а человеку всё равно страшно.

В самой деревне чуть спокойнее. Звери стороной обходят, люди как бирюки. Кто-то в хозяйстве управляется, кто-то сам по себе освобождённый от дел живёт и летом землю обрабатывает, а зимой на печи отдыхает, да слушает, как метель шумит. Барином там же значится Пётр Анисимович Купа́лов – хозяин того самого поместья, в которое и направлялся Ладимир со своими сопровождающими. Николай Алексеевич в своё время очень часто с тем человеком пересекался, в особенности где-нибудь в городе, по делам своим чиновническим. Пётр Анисимович не был суров, всегда добродушен и чистосердечен, хоть и числился не по характеру в одной из коллегий, где так же честно справлял свою службу. Яркость его образа можно было сравнить с аскетичным монахом, который прошёл уже все возможные посты и воздержания. Детей у него не было, крестьяне делили с ним его хлеб и кров, но занимался он при этом благими делами в части воздвижения православных храмов по окрестным и дальним уголкам. У самого же в пределах его поместья стояла замечательная церквушка с золотыми куполами и белоснежными стенами. Богатство, как известно, он наживал на своей земле, которой у него было в довесок. Сухая Гать, бывшая в стародавние времена болотом, которое высохло от слова совсем, напитав окружающую почву плодородием, какого не видывали в тех краях, средь окружающего леса и обустроилась, образовав впоследствии целое поселение, с людьми дикой наружности, но доброго сердца и светлой души.

Для Петра Анисимовича с его житейством в лесу съезд молодых учёных был настоящей отдушиной. Во время показа своих хоро́м, блаженный старик обещал всё обустроить по образу великолепия и роскоши, и что на будущий год будет готов принять вдвое больше народу, чем в нынешний.

– Построим конюшню, на всех лошадей хватит, – говорил Пётр Анисимович, сквозь пушистую бороду – Изб настроим, любой пусть заселяется, а кто остаться захочет, и землю подарим! Чего уж там мелочиться, будет тут сад разбит фруктовый, такой чтоб никакая Семирамида не повторила!

Оставалось только дивиться, сколько энергии было в этом старике. Он был готов подарить всего себя этому миру, всё раздать и со всеми поделиться, лишь бы угодно было. Но местом для своего Эдема он избрал именно дремучий старый сосновый бор, где никто бы никогда не подумал, что может таиться в нём такой колоссальный объём живой души, готовый обнять весь сущий мир своей мужественной, но нежной хваткой. А речи его были мягки и звонки, что начинаешь задумываться, откуда в нём столько ораторского, словно вышел он сам из-за кафедры только что окончившейся его лекции. Недаром же у него собственный лекторий обустроен!

Дорогой начинал вспоминать всё это Ладимир. И то, как старик живо дом показывал, с его не стольким пышным масштабом, а скольким скромным, но изящным убранством; с резными оконцами и аккуратными залами с высоченными потолками, где мебели вовсе не было, но уверялась быть поданной в срок; и то как лихо взбирался он на лестничные площадки, откуда показывал как будет ораторствовать об открытии учёного съезда, как одарит в ответ снизу толпа, имитируя при этом шквал аплодисментов.

Тем временем путь постепенно выравнивался, и кони стали менее усердно волочить тележку по ущербным колеям, хотя и окружающий лес редеть вовсе и не переставал. Сосны здесь были много старше тех, мимо которых выхаживали Ладимир с Георгием по утоптанным тропинкам. Вековые деревца пережили множество человеческих поколений, прежде чем стать подобными в своей красе, будто выточенные колонны Иссакиевского собора в Петербурге или Храма Зевса в Афинах. Обхватить такие стволы одному человеку было бы невозможно, лишь встав в подобие хоровода из пяти человек, могли бы обнять тех величественных исполинов. И чувствовалась в них некая сила, неподвластная простому уразумению. Средь сказочной страны этой нависал невидимый глазу дух, проникающий сквозь всё живое и неживое, мглою покрывая окружающие виды и закутывая в пелену серого испарения, которое влагой своей тяжелила воздух. Хвойным же ароматом пьянила эта колдовская карусель, затуманивая самый свежий взгляд. Время тут тянется совсем по-другому. Кажется, что попадешься в хитрую сеть паучьей ловушки, и тянется она за тобой, как только пытаешься идти вперёд, а паутина вязкая и цепкая, держится и не отпускает, а под ногами и того хуже – болото, и вязнешь, проваливаясь всё дальше и дальше.

А ехать, тем не менее, оставалось чуть меньше часа. Кони, почувствовав под копытами ровный грунт, стали резвее тянуть экипаж. Далее был выезд на общую дорогу, которая хоть и была полна колдобин и бугров, всё же оказывалась куда лучше предыдущей. Тряска телеги ощущалась теперь менее болезненно, толи от привычки, толи от действительного повышения качества проезжей части. Но на пути по-прежнему не встречались никакие другие тройки, мимоходом проезжающие в какую-нибудь сторону. Глухой лес был абсолютно пуст и недвижим, мелькая соснами вдоль однообразного пути, проходившего дилижанса Ладимира.

В момент погружения в научные думы, при очередном переигрывании своего выступления с докладом на пленуме, Ладимир увидел в дали медленно сближающуюся точку. В глазах, казалось, совсем мутнело от дурманящей испарины леса, отчего молодой учёный сперва несколько раз потёр их, прежде чем разглядел в постепенно увеличивающейся точке тихо шагающего сгорбленного человека. Георгий, сидевший рядом, спал, а кучер, увлечённый больше дорогой, дабы тройка не спотыкалась о рытвины, не заметил идущий силуэт старца, да и проскочил бы мимо, если бы Ладимир не окликнул управляющего экипажем, чтобы тот остановил движение. Резкое торможение отдёрнуло Георгия, что тот покосившись, чуть было не слетел наземь. Успев среагировать, он всё же удержался, широко раскрывая удивлённые глаза, а Ладимир тем временем обратил всё своё внимание на дорожного бродягу, окликая его из-под навеса своего экипажа.

– Куда путь держишь, тятя? Полезай к нам, если по пути!

Старец, семеня и помогая себе при ходьбе скрученной деревянной палкой в собственный рост, сравнялся с телегой не скоро. Видно сразу, что лета были чрезвычайно древними у старика. Белые волосы его ниспадали прямо на плечи и спину, а борода, от сгорбившейся фигуры его, свисала, чуть недотягивая до земли. От обилия волос разглядеть его лицо представлялось едва ли возможным, но умные, уже выцветшие, некогда зелёные глаза, выдавали в нём мудрую старость всего прожитого века, а то и нескольких веков.

– Говори, мо́лодец! – наконец вымолвил он, голосом заинтересованным и бодрым на старорусский манер.

– Мы едем в Сухую Гать! – продолжил говорить Ладимир, улыбаясь и пытаясь выкрикивать как можно громче, на случай если старик глух – Полезай к нам, довезём и тебя, тятенька!

Казалось, что старец вовсе ничего и не расслышал, так долго и пристально рассматривая весь экипаж и его пассажиров, продолжая понимающе кивание головы, даже когда Ладимир перестал говорить. В этот момент была выдержана некоторая пауза, от которой путешественники из Бельского вежливо ждали ответа старика. Кучер даже несколько раз выговорил про себя о глухости старца, намекая барину поехать дальше. Всё же что-то снизошло на путника, и тот вымолвил, наконец:

– Да, коли спешу куды? Дорога ровныя, чего мне – дойду! – старик махнул сухощавой своей рукой, белой, как и его борода, и душевно изобразил некое подобие искренней улыбки, сквозь пушистые заросли его длинных усищ. Поправив за спиной перекинутую холщевую котомку, старичок слегка подался вперёд, показывая всем своим естеством, что продолжит свой путь дальше также пешим.

– Нет, бать! – улыбнулся и Ладимир, резко спрыгивая из телеги – Бросить тебя я тут не смогу, полезай-ка ты к нам. Я сейчас тебе помогу!

С этими словами Ладимир приблизился к старику, уверенно подавая ему руку, а головой кивая на экипаж, дабы намекнуть путнику, что его довезут и точка.

– Ох, добрыя душа! – порадовался старик, с удовольствием принимая приглашение.

Ладимир помог старику взобраться в телегу, заручившись помощью Георгия, который изнутри подал тому руку, по своей привычке надменно исказив лицо. Расположившись теперь уже втроём в кузовке, Ладимир передал отмашку кучеру езжать, а тот дал команду лошадям трогаться. Так последующая часть пути была скрашена беседой с древним стариком, который по виду своему мог бы рассказать очень многое за все свои прожитые лета.

Путники без промедления предложили своему гостю угощения из своих съестных запасов. Георгий выкладывал перед стариком переданные пироги и консервы, а так же хлеб. Тот в свою очередь от пирогов и консервов отказался, но ломоть хлеба взял с удовольствием, запрятав его куда-то за пазуху своей ветхой рясы, поверх которой был накинут чёрный шерстной плащ.

– Куды, говоритя, держитя путь, батенька? – испрашивал довольный старец, получив в дар хлеба.

– В Сухую Гать, тятя, – отвечал Ладимир, улыбаясь белому старичку, завидев в нём некую схожесть с теми самыми лесовичками, о которых он в детстве вызнавал из старинных сказок, так образ с той поры и запечатался в душу – К Купалову Петру Анисимовичу!

– А, – как будто что-то поняв, вымолвил старец – Стало быть, гощевать едитя?

– Нет, тятя! – отвечал улыбчиво Ладимир – Едем мы на праздник, чтобы потом организовать научную встречу! Мы учёные студенты.

– А, – прищурив глаз, продолжал старик – Штуденты? Науки, стало быть, везёти?

Ладимир, немного потупив взор и озадачившись вопросом, снова улыбаясь, ответил:

– Наук не везём, тятя! На встречу едем с учёными, чтобы говорить о науке.

– А на что, спрашивается, говорить надыть? Ниужли делов никаких не убавляетси? – настойчиво продолжал осыпать вопросами старик.

– Ну как же? – чесал голову Ладимир – Дел то много, но вся практика прежде и состоит из теории, чтобы ошибок никаких не было и опытом поделиться. Вот и собираются на съезды и пленумы учёные, чтобы общими силами в жизнь и воплотить какую-нибудь задумку свою.

– А ну коль задумка есть, то везёшь видать чего доброго?

– Всё только на бумаге, да в голове.

– Да ты писарь? – поразился старик – Чай знаки знаешь? Небось писания читал?

– Не знаю, тятя, про какие писания спрашиваешь, но статьи и доклады вычитывал про опыты и исследования отечественных и иностранных учёных и философов самых разных времён.

Разговор бродяжника с Ладимиром становился похожим на урок за университетской партой, где студент был начитанным преподавателем, а старичок – любопытным учеником, у которого были свои вопросы и свои же виды на них. Георгий, тем временем, изредка посматривал на всё происходящее несколько отстранённо, опасаясь проронить хотя бы слово, дабы не случился малейший конфуз от его какой-нибудь неостроумной вставки, да и не по чину ему казалось встревать в барскую беседу, хоть и с оборванцем с дороги.

И всё же таилась в старичке какая-то внутренняя манящая сила, отчего завораживался пристальный слух обоих слышащих его спутников. Веял он стариной и говорил по-старинному, будто голосом своим подобен тем изрекающим, что от самых времён незапамятных вещают, которых и не помнит даже старый служака Георгий или сам барин-отец Николай Алексеевич, будь он здесь. Ладимир же перед собой видел сам свет воплоти. Одежды его затёртые и обветшалые, источали благостный трепет. Телом своим он был подобен непоколебимой скале, воздвигнутой на вершине мира. Только шевеля устами, дивными звуками подобным голосом, и созерцая, будто всё на свете сквозь пространство и время, своими прекрасными серыми глазами. И чувствовал себя смущённым Ладимир, весь белый мир будто был должен просто пасть на колени перед этим святым, который вот так просто сейчас сидит напротив.

– Дивно славишь, – улыбался старик, снова выжидая некоторую паузу. Восседая в диковинной позе, он изредка посматривал на беседующего с ним Ладимира, пристально рассматривая только окружающую зелень. В какой-то момент он вдохнул полной грудью воздух и, довольно закрыв глаза, продолжил говорить, будто размышляя – Хилософы, да наука. Так как, говоришь, тебя звать?

– Ладимир меня зовут, Николаевич Бель, из Бельского. Здесь недалеко живу с родителями своими.

– Быль значит, – посмеялся тот, продолжая смотреть на лес и еле слышно проговорил – С миром, стало быть, ладишь!

Ладимир также заулыбался, не понимая вовсе шуток и задумчивости старика, и немного погодя, как это уже завелось в такой беседе, спросил:

– А ты, стало быть, в Гати проживаешь? А откуда путь держишь?

– Скиталец я, дружок мой! – ответил старик, бросив горячий взор очей своих прямо в глаза Ладимира – Брожу, куды ноги ведут. Куды позовут – захожу, куды нет – далече иду. Вся жизь – дорога, и её надо пройтить.

Слова старца довольно ловко смогли увильнуть от ответа и принимали вид философского изречения, отчего конечно Ладимир по своей натуре пытался как-нибудь расшифровать их тайный смысл, не став допытываться конкретики из вежливости. Вдобавок было это и от того, что старик собой привлёк всё внимание молодого и пытливого ума, которого можно было посчитать помешанным на всём засекреченном в этом мире. Ключ к разгадке был сейчас перед ним, но как с этим ключом обойтись Ладимир совершенно не понимал.

К тому же загадок и без того было тут предостаточно. Сам вековой лес вокруг, с его дремлющей силой, словно говорил, что простых встреч тут быть не может. Тишина его была обманчива, воздух – тяжёл и спёрт, но влажная среда совершенно не подогревалась солнечными лучиками, оттого веяло довольно приятной прохладой. И не было видно здесь живности. Разве что совсем отдалённо заслышан был некий продолжительный и приглушённый отзвук, то улюлюкали какие-то птицы, напоминающие скорее смесь лягушачьего напева и куриного кудахтанья.

– Тетерева, – пристально прислушиваясь, сообщил старик, держа указательный палец вверх, пытаясь понять, о чём они поют, что-то тихо бормоча сквозь густую бороду.

Так время шло к обедне. Солнце приветливо нависало над мирно бредущим экипажем, осветив затенённый путь. Поездка вот-вот должна завершиться, а тайна лесного путника не была разгадана. Оставшаяся часть пути, практически проведённая в молчании, изредка нарушалась комментариями старика, который то и дело что-то бормотал про себя. Ладимир порой случайно ловил взгляд юродивого, неловко улыбаясь и непроизвольно кивая головой. В эти моменты юный учёный к тому же начинал сильно ёрзать, пытаясь усесться поудобнее, хотя на самом деле в небольшой телеге этого не представлялось возможным. И в этой атмосфере, которую нельзя было назвать напряжённой, а скорее несколько овеянной духом таинственного помутнения, старик стал тем, кто внезапно его нарушил.

– Нынче день прекрасный, – старик снова одарил горящим взглядом Ладимира и продолжил – Особливо, когда нужда найтить чаво бы то ни было.

– Так вот для чего ты идёшь! – торжествовал Лад – Значит, ты, тятя, ищешь что-то? – молодой ум откинулся на спинку деревянного сиденья, будто удовлетворился неким пониманием мучившей его загадки о старом путнике.

– Я уже давненько нашёл, чаво хотел. Вопрос скорей к тебе, чего ищешь ты? – Ладимир невольно переглянулся с Георгием, а тот в свою очередь только пожал плечами, старец же продолжал – Вижу, что бремя на тебе, Ладимир, Николаев сын! Послушай мени и запоминай! – Лад был доволен, старик вещал – Погружайси в дело, да не спеши, а сделай только верный свой один шаг. Упадёшь – ничаво, ты встань! Они не поймуть, а ты сообрази, и далее шагай. Воля твоя на всё. Хто власть им наказал, тот потом и заберёть. А ты вещай, да наказы готовь, будет на то и силы, и воля. И писания не забудь, от пращуров к потомкам чрез сердцы, да в бумагу. Нос не вешай, руки по локоть закатай и твори. Всё постигнется, да не сразу. Век тянется, да всё по смыслению ладится.

Речь старца, казавшаяся прежде простой старческой заинтересованностью юродивого весельчака-лесовичка, приобрела некоторый вид учительского откровения, снизошедшего на добросовестных учеников своих. Слова его были туманны, может быть даже где-то неоднозначны, смысл их порой скрывался совершенно в иной своей интерпретации, возможно даже где-то в глубоком понимании самого вселенского мироздания. Ладимир, пытаясь уцепиться хоть за какую-нибудь ниточку словесности скитальца, дабы впоследствии понять, о чём он пытается донести, внимал каждому звуку из уст старика. Увлечённости словами старика у Ладимира не было предела, чего нельзя сказать о Георгии, который поначалу, принимая всё за какую-то игру, слушал старческие сказы, но потом уже перестал даже делать вид, попросту принимая свою надменную позу благородного слуги, стараясь смотреть на дорогу, не вмешиваясь в барские дела.

– Грядут лета, о которых повсюду будут говорить, – продолжал старец – Но то, о чём они будут говорить, зависит только от рода человеческого, который ещё не перевёлси на нашей земли. Тот род пусть не бросит дела, пусть возьмётси. Но нужно ему только семя, малое самое и невзрачное, да дать ему прорости. Посеешь то семя, сперва первый урожай соберёшь, да второй засеивай – не жди – и будет больше уже в следующим! И так до скончанию веку, покуды люди сами не будуть это семя в себе беречь, и по земле сеять потом, и детям своим наказывать, и дети детей уже семя это своим детям передадуть.

– А что это за семя такое, тятенька? – воодушевлённо вопрошал уже Ладимир.

– Знаешь ты, что за семя, – наставлял старик – Ведь, что посеешь, то и пожнёшь! Один сейчас ты такой, с жатвой вас двое будет! Посеяли на двоих, глядишь – вас и четверо уже! Делитя своё добро и другим отдавайти, другия уже следующим передадуть! Ох, – вздохнул старик, и снова светлейшая улыбка промелькнула свозь седой ус – Утолил ты старческия потребы. Возьми-кась и ты у меня дарственную, – и с этими словами старичок ловко начал рыться в своей котомке иссохшими руками, поднимая из самого дна некий прямоугольный предмет, похожий на завёрнутую в дублёную шкуру шкатулку. Старик протянул предмет Ладимиру, говоря следующее – Возьми-ка ты этот переплёт. Можешь не раскрывать сейчас, он абсолютно пуст. Бери его, науки нонче на слова тяжелы, небось, чаво и забудется, а так к месту будет, чернилы поди свои у тебя имеютси.

Ладимир принял подарок с величайшим почтением. Глаза его разгорелись с ещё большим энтузиазмом, а за дубленой шкурой в руках оказалась увесистая книга в мягком кожаном переплёте. Отжелтевшие листы бумаги пахнули старинной пылью и ветхим ароматом нетленных рукописей, каким заполняются тесные переполненные архивные комнатушки в университетской библиотеке. Так же пахло и от самого старика, понял Ладимир, лишь теперь угадав этот знакомый запах.

Дорога, тем временем, значительно стала шире и воссоединялась с другими такими же грунтовыми путями, тем самым ознаменовав выезд на общий тракт и скорое приближение к месту назначения. Нескончаемый топот копыт и оклики ямщиков свидетельствовали о массовом съезде в эту некогда тихую глушь великого множества народа. Поселковый въезд стал схожим с городской площадью, где вот-вот развернутся недельные ярморочные гуляния. Шум и добрые приветствия эхом катились по импровизированному коридору из окружающего вокруг соснового бора, слегка поредевшего и состоявшего уже из потомства тех дивных деревьев, что оставались позади, а проезжая ещё дальше можно было оказаться на блаженной зелёной поляне, до которой не доставала никакая темень хвойного царства. Чудесное благоухание обилия цветочных трав на поляне значительно освежили тяжесть дикого пространства. Яркие всплески цветочных красок превратили однообразный пейзаж во внезапную шалость старого художника, который не пожалел масла для бурного полёта собственной фантазии. Белый тысячелистник отдельным островком равномерно распластался напоминая частицу равнины, запорошенной снегом. Луговая гвоздика разрушала белые оковы тысячелистника, разбрызгивая лиловые оттенки, а жёлтого добавляла нежное цветение сурепки.

Свежий ветерок задул активнее, шелестя листочками разбросанных по открытому местечку молодых берёзок, заглушаемых бесконечной вереницей бурного потока скрипучих дилижансов, лошадиного стада и толп голосящих пешеходов. Георгий с придыханием и пылким взглядом наблюдал за оживлённым человеческим присутствием трактом, скривив подобие улыбки на каменной своей личине.

На горизонте, под нависшем голубым сводом, вырастали скромные крыши домишек, сначала тёмными точками, затем приобретая свою естественную форму по мере приближения к селению. Ход колёс поубавился, скрип деревянной колымаги стал протяжнее, а тройка усиленно изливалась пеной.

– Куда тебя, тятя? – спрашивал старца Ладимир – Может на праздник заглянешь?

– Нет, батенька, – отказал тот – Чай, загляну в гости куда, да далече пойду. Меня здесь высадите, тропинка вон какая вытоптана к чаще, – старик сухощавым пальцем указал на аккуратную извилистую тропу, которая змейкой заползала под поросль берёзовой кущи, раскиданной под забором первого же дворика.

Повозка сбавив ход, остановилась. Старик ловко, без чьей-либо помощи, сигнул с экипажного уступа на твёрдую землю и, перекинув через спину котомку, выдал почтенный поклон, насколько позволила согнуться его спина.

– Спасибо, добрыя люди! – вымолвил он – Дай Бог пути вашему, да не встретить преград непреодолимых! Помяни слово моё, Ладимир, Николаев сын, и верь сердцу сваму!

– Спасибо, тятя, и тебе за добрые наставления, – вымолвил Ладимир, оставаясь в возе – Возьми-ка ты рубль! У нас не убавится.

– Эх, – рассмеялся старик, – На что мне рубль, батенька? Да коли ж потреба в нём во честном житии?

– На добрый путь, тятя! – выкрикнул Ладимир и подбросил звонкую монетку старику, а тот, не шелохнувшись с места, выловил брошенную ему деньгу протянутой костлявую рукой, ещё бледнее казавшейся в лучах солнца на фоне тёмных своих одеяний – Как имя твоё, скажи! – прокричал уже вслед ковылявшему старику, Лад.

– Нет имён мирских, у отроков земных! – ответил уже чуть слышно удаляющийся путник – Не бери в память потому и прозвища маво, но помни, что добродетель выше всякой пользы! – это было последнее, что расслышал Ладимир, когда старик скрылся за густыми порослями кустарника, что пригревались у самой рощи.

– Благовест… – проговорил еле слышно Ладимир – Твоё имя Благовест…

III

Потрёпанная дорогой повозка Ладимира медленно вкатывалась в распахнутые ворота с роскошнейшей выделкой чрезвычайно витиеватой резьбовой работы, орнаменты которой на дубовых створах возносились ко временам античной бытности. Вся территория поместья, занимавшая значительную часть свободного от лесного массива пространства, подверглась чудотворной метаморфозе. Молодая хвойная поросль, опоясывающая просторнейшую местность вздымаемой живой изгородью, образовывала некое подобие исполинского корыта, на дне которого Ладимир, ещё в первую свою поездку на смотры, запомнил обилие перекопов и рытвин в море густого ковыля и кочек, занятых взъерошенной осокой, вдоль извилистой пешеходной тропинки, которая вела прямо ко входу. Теперь же взору открывалась ровная долина с площадью, аккуратно вымощенной новёхонькими иссиня-серыми каменьями, совершено ничем не намекающие на заброшенный прежде хозяйский пустырь.

Площадь та была куда живее городской. Праздничная ярмарка, ни конца, ни края, да такая, что позавидует из всех пышнейший и вульгарнейший венецианский карнавал. И развернулась она здесь яркими красными, жёлтыми и синими покрывалами передвижных шатров и лавочек, гордо воздымая знамёна человеческому любопытству и щедрости. Великие толпы народа расхаживали вдоль искусственно выросших торговых коридоров, где всем заведовали и мелкие дельцы, и крупные купеческие подряды, которые непременно облюбовывали свой товар снизу доверху, подсовывая его каждому встречному. Мелкую утварь так же легко продавали в качестве сувениров, как заходил бы хлебный мякиш в голодное лето. Обилие сладостей, привезённых невесть откуда, заваливало стойки лавочников громоздкими пряными кучами, забавляя взоры самых неискушённых обывателей. Длиннющие ряды полные фруктов, ягод, овощей, мяса, рыбы занимали треть сего полевого рынка. Продукты переполняли все дозволенные им границы, вываливаясь из ящиков, бочек, тачек и телег. Напитки лились рекой от молока до хмеля. Перемешанная гамма ароматов играла на обонятельных чувствах гостей гипнотические мелодии сродни барабанам африканских плясунов. Разноцветные ткани, сибирские меха, оригинальные вышивки ручной работы, украшения самой различной ценности и веса и много многое другое, что собственно смогли привезти с собой богатые караваны предприимчивых торгашей. Диву даваться оставалось от неисчислимого количества певцов, музыкантов и танцоров. Встретить целую цирковую труппу с артистами, дрессированными медведями и конными акробатами-джигитами, уже не представлялось чем-то невозможным. Можно ли было подумать о подобном ещё в поездке?

В специально отведённом месте для стоянки дилижансов, кучер Ладимира остановил свою колымагу средь других таких же стареньких полуразваленных тележек, принявшись напоить и накормить лошадок, как вмиг был окружён многочисленной заботой прислуги, что от восторга и не заметил, как лошадей без него и поили, и кормили, и даже начищали щётками.

– Ну и место, батенька! – восклицал он подхваченный эйфорией – Что за диво такое? Куда же забрели мы, Ладимир Николаевич? Неужто и в сам рай обетованный! Коли так, остаёмся мы здесь!..

Хохот, нескончаемый шум и отдалённое песнопение заглушили слова кучера, который был уже поглощён, словно лодка морской пучиной, обступившей его со всех сторон услужливой толпой. Охваченный всеобщей пеленой торжества, кучер с лёгкой руки вписался в безумство окружающего кутежа. Казалось, что всё во власти колдовского наваждения. Люди сполна опьянялись бесчисленными танцами и заговорённой музыкой. Их кружило в сумасшедшей круговерти нескончаемого веселья, поглощая в свои цепкие непринуждённые объятия любого поддавшегося ритму увеселительного бедствия. Эта яростная пляска превращала людей в совершенно неуправляемую толпу, которая, словно закутываясь в детское покрывало самодельного домика, забывалась в самообмане тумана однодневного счастья.

Ещё мог было вспомнить Ладимир некогда свадьбу брата Фёдора, когда отец Николай Алексеевич праздновал женитьбу сына, совершенно не жалея ни копейки нажитого добра. Фёдор – высокий благородный гусар, бесподобно красив, розовощёк, с завитым пшеничным усом, светлоокий, синего-синего оттенка, как волны морские, что дома на картине над столешницей позади гостевых сидений; а невеста же, Аннушка, дочь одного мелкого, но славного, чиновника – столь же подстать прекрасна, скромна, не по годам умна, брови чёрные, очи карие, скорее даже кошачьего сорта. И в любовь не играя, любили и любят. Было это лет пять назад: блистательные, под стать княжеским, самые настоящие кареты, запряжённые традиционными русскими пегими тройками с золотыми колокольчиками на дугах коренных лошадок; пышные яства на белых скатертях, запрудившие каждый стол всякой-всячиной; красные убранства добродушных гостей, которые захаживали на угощения, дабы почтить Белей и поздравить молодых; слёзы радости матерей, всех родных и близких – тогда гуляли три деревни и даже добрая часть городского окружения. Но и это всё совсем было нельзя сравнить с тем, что происходило здесь, где-то в далёкой лесной глуши, всеми забытого места.

Ладимир, терзаемый сомнениями, сдерживал себя, стараясь не попасть под действие сумасбродства. Толи от воспитания, толи от глубочайшего негодования, он и верный Георгий, вклинившись в праздничное настроение, оставляли свои холодные разумения не омрачёнными, а потому, лавируя бесконечно вырастающие преграды из человеческих телодвижений, словно в лабиринте, истязаемые божественным испытанием, добрались-таки до того самого барского домика, который и выбрали некогда своим пристанищем для науки «тайные мыслители».

Дом, что стоял напротив, уже нельзя было назвать просто жилищем барской вотчины. Не иначе, как самый настоящий роскошнейший царский дворец. Вздымающийся над всей этой вакханалией, он, словно Вавилонская башня, остроконечным шпилем своим, вонзаясь прямо в самое лучезарное небо, гигантом нависал над твердью земной. Ярчайший всплеск иллюминации из гостевой залы манил всех, кто смог не поддаться безвольному искушению праздника. В логово, откуда источался свет, двигались две фигуры, где уже на пороге их встречали боевые товарищи, во всём своём блеске и всей своей красе.

Студенты обнимали друг друга, словно томились в вечной разлуке, а теперь же самое настоящее чудо свело их здесь вместе некой неожиданной случайностью, отчего слёзы наворачивались на глазах. Рукопожатия и троекратные поцелуи могли бы показаться той самой сентиментальной сценой из романтической комедии театральной постановки, прекрасно компрометируемой консервативным режиссёром. Но такова была настоящая близость учёных товарищей, роднившихся как никто другой с братскими душами, потому приветствия должно называть искренними.

Чёрные фраки, белые рейтузы, насмоленные усы и пышные бакенбарды, цилиндры и трости – молодые денди выбрали для своих образов исключительные изыски местной аристократии. Каждый держал подмышкой плотный портфель с бумагами, готовый хоть сейчас ринуться на амбразуру научного фронта, дабы поведать о собственном исключительном ремесле, приоткрывая очередную таинственную шкатулку непознанного с помощью ключика, который смогли раздобыть в кропотливом и смелом труде. Их было трое, вместе с Ладимиром. Статные молодые мужи, на плечах которых ещё может устоять научная мысль.

Георгий в свою очередность пожимал руки коллегам, прибывшим в качестве сопровождающих с товарищами Ладимира. Вместе верные прислужники, по воле молодых баринов, направились уже внутрь. Там же уже ожидали гости, прибывшие из других учебных заведений и городов.

Огорчению Лада не было предела, он досадовал, что не встретил каждого из приезжих лично, как на то полагается достопочтенному организатору. Товарищи, хлопая по плечу, сердечно успокаивали друга, уверяя его в том, что все были встречены, как полагается, не без участия добродушного хозяина поместья, а торжественное знакомство будет ещё впереди. Они же сообщали, что докладчиков, из тех, кто откликнулся, кроме них, будет семеро, а также, с любезнейшего прошения того же хозяина, будут и слушатели в лице Городского учёного совета, который с удовольствием приняли приглашение, направив троих своих опытных членов.

Эта новость весьма озадачила Ладимира, который возможно не хотел всего величавого празднества и подобных встреч с престарелыми академиками. Тем не менее, глубоко понимая и то, что именно такой неожиданный жест доброй воли от Учёного совета, являл абсолютное признание данного мероприятия официальным научным съездом, о котором прослышат люди со всех окраин, что придавало огромную значимость и высокую честь для молодых и талантливых.

Гости занимались фуршетом, это Ладимиру сразу же удалось заметить, не успев оказаться в просторнейшей зале. С порога была видна ещё бо́льшая часть работы, которую затеял милейший хозяин в своих владениях ради сегодняшнего торжества. Всё нутро дворца, казалось было оформлено отделкой из чистейшего золота, желтизной своей на белых мраморных стенах и полах, дорабатывая штрихи волшебного ваятеля. Совершенно неописуемая люстра свисала прямо по центру комнаты, и свет её ниспадал абсолютно на каждый предмет в этом сказочном доме. Лампочек невозможно сосчитать сколько, а дополнительные подсвечники были установлены абсолютно по всему периметру гостевой. Стол, не менее яркий, бросался в глаза сразу же после люстры, изящно свисающей над ним. Еды и питья хватило бы на всю российскую науку. Она просто валилась со стола от безумного обилия, что совершенно не смущало ни сидевших, ни подносящих.

Хозяин сего богатства не заставил себя ждать. Купалов величавой своей наружностью, несколько даже медвежьей поступью, двигался на встречу к гостям, остававшимся ещё у порога, в которых словно не чаял души. Его одежды под стать пышному и яркому торжеству, блистали не меньше, чем собственное световое представление за могучей его спиной. Под густой и воздушной бородой, как и впервые дни знакомства, угадывалась светлейшая улыбка, дарующая радость всему этому миру. Он хохотал и наслаждался собственным же творением, обескураженно бросая взоры то влево, то вправо, словно и сам не мог поверить в происходящее. Как и не могли поверить студенты, затеявшие свой скромный триумф маленького учёного мужа, оказавшийся на самом пике славы вершины Олимпа.

Молодые поглотились блеском совершенства и изысканности, который начинался здесь, в стенах Барского Эрмитажа. Товарищи, утонув затем в крепости объятий Петра Анисимовича, словно малые внучатые детки, навестившие старинного доброго дедушку. Ладимир добродушно приветствовал хозяина, повторяя благодарности за сотворённое чудо наяву, сказанные ещё до его приезда его же товарищами. На что сам Купалов только отмахивался и скромничал, бо́льшие заслуги присваивая компании благоразумных и добросердечных студентов, которые по его великодушным речам не иначе, как совершили подвиг, только затеяв в своё время заняться наукой.

Age restriction:
6+
Release date on Litres:
01 March 2020
Writing date:
2020
Volume:
60 p. 1 illustration
ISBN:
978-5-532-07394-4
Copyright Holder::
Автор
Download format: