Read the book: «Книга 1. Собор из черных костей»

Пролог

Последняя молитва

За триста лет до того, как замолчали колокола.

Бог плакал кровью.

Люсьен Валькрофт увидел это собственными глазами и до самого конца своей долгой жизни не смог забыть, как медленно алая капля скользнула по белой щеке Создателя, задержалась на подбородке и упала на мраморный пол.

Кровь не разбилась о камень.

Она зашипела.

Из трещины поднялся тонкий столб чёрного дыма, и воздух наполнился запахом горелого ладана, мокрой земли и чего-то сладковатого, отчего Люсьена едва не вывернуло наизнанку.

Тогда он впервые подумал, что, возможно, у Бога есть тело.

А значит, его можно убить.

Эта мысль была настолько кощунственной, что Люсьен перекрестился прежде, чем успел осознать, что больше не помнит, как правильно складывать пальцы.

— Не смотри на кровь, — произнёс человек рядом с ним.

Кардинал Эдмонд стоял на коленях, сцепив руки в молитве. Его белоснежное облачение потемнело от крови, а седые волосы прилипли к мокрому лбу. Он был стар, но сейчас казался древнее самого собора — одним из тех существ, что рождаются в трещинах между эпохами и умирают лишь тогда, когда мир забывает их имена.

— Смотри на лицо, Люсьен. Запомни лицо Господа.

Люсьен поднял голову.

Бог лежал на алтаре.

Его тело было человеческим — по крайней мере, так говорили священные книги. Две руки, две ноги, грудная клетка, узкие плечи. Белая кожа, светлые волосы, черты лица, исполненные такой совершенной красоты, что взгляд невольно скользил прочь, не выдерживая их.

Но книги умалчивали о том, что у Бога не было пупка.

И о том, что его грудь не поднималась при дыхании.

И о том, что под тонкой кожей вместо вен двигались золотистые нити, похожие на корни, прорастающие сквозь человеческое мясо.

Они тянулись от запястий к шее, исчезали под рёбрами и сходились в одной точке над сердцем. Там кожа была разорвана. Края раны почернели, будто её обуглили изнутри.

Люсьен знал эту рану.

Он сам нанёс её.

Его меч лежал у основания алтаря. Клинок, выкованный из серебра и освящённый кровью семи мучеников, раскололся надвое, когда Люсьен вонзил его в грудь Господа.

Он помнил сопротивление.

Помнил, как металл вошёл под рёбра, словно в плоть обычного человека. Помнил, как из раны вырвался свет, ослепивший всех присутствующих, и как собор содрогнулся до самых фундаментов.

Помнил голос, который раздался у него внутри черепа.

Наконец.

Всего одно слово.

Не проклятие. Не предсмертный стон. Не мольба о пощаде.

Облегчение.

Люсьен тогда отшатнулся, едва не выронив рукоять меча.

А теперь Бог лежал перед ним, и кровь продолжала капать на мрамор.

— Почему он не умирает? — спросил Люсьен.

Он не хотел задавать этот вопрос вслух.

В последние недели вопросы стали опасны. Ответы, если они вообще приходили, редко приносили утешение.

Кардинал не поднял головы.

— Потому что смерть — это милость, которой он никогда не даровал себе.

— Он же Создатель.

— Да.

— Он создал смерть.

— Да, сын мой.

— Тогда почему?..

— Замолчи.

Впервые за всё время Люсьен услышал в голосе кардинала не благоговение, а страх.

Глубокий, животный страх человека, который слишком долго заглядывал в бездну и наконец заметил, что бездна смотрит в ответ.

Вокруг алтаря стояли двенадцать священников. Их лица скрывали капюшоны, а руки были связаны тонкими цепями из чёрного железа. Каждый из них держал раскрытую книгу. На страницах не было ни букв, ни изображений — только пятна, похожие на следы от окровавленных пальцев.

Священники читали беззвучно.

И всё же Люсьен слышал их голоса.

Они звучали из стен, из пола, из пустоты между ударами его сердца.

Отче наш, сущий в темнице.

Да святится имя Твоё.

Да придёт царствие Твоё.

Люсьен зажмурился.

Это была не та молитва, которую он знал с детства.

И всё же он помнил каждое слово.

За высокими окнами собора стояла ночь.

Не обычная ночь, к которой люди привыкли за долгие века. Не мягкая темнота, в которой скрываются очертания деревьев и гаснут огни далёких домов.

Ночь за окнами была абсолютной.

Она поглотила звёзды три недели назад. Затем исчезла луна. На девятый день погасло солнце, и последний его луч застыл на западном горизонте тонкой багровой полосой, напоминавшей незаживший порез.

После этого начался дождь.

Он шёл непрерывно, но ни одна капля не достигала земли. Вода зависала над крышами, улицами, кладбищами, превращая столицу в бесконечный лес стеклянных игл. Иногда среди этих игл появлялись человеческие силуэты — люди, которые умерли много лет назад и теперь стояли под дождём, глядя на свои бывшие дома.

Некоторые стучали в окна.

Другие просили впустить их.

Третьи молчали и улыбались.

Церковь объявила происходящее испытанием веры.

Император приказал запереть городские ворота.

А Люсьену велели убить Бога.

Приказ пришёл двенадцать дней назад, запечатанный сургучом самого высокого духовного сана. В нём не было объяснений. Только имя Люсьена, написанное рукой кардинала, и одна строка на древнем языке:

Когда Создатель перестанет быть милосердным, милосердие должно перестать существовать.

Люсьен тогда ещё верил, что понимает смысл этих слов.

Он был молод. Ему исполнилось тридцать два года, и он носил белый плащ рыцаря Священного Ордена уже четырнадцать лет. За это время он видел еретиков, которые сжигали собственные семьи ради пророчеств. Видел детей, рождённых без теней. Видел мёртвых королей, которые продолжали править из запечатанных гробниц.

Он собственноручно казнил девятнадцать человек за поклонение существам, чьи имена запрещалось произносить.

Он считал себя хорошим человеком.

Именно поэтому, когда кардинал впервые рассказал ему правду, Люсьен не поверил.

— Бог умирает, — сказал тогда Эдмонд.

Они стояли в библиотеке подземного монастыря, среди книг, чьи страницы были сшиты человеческими волосами. За окнами падал снег, хотя на дворе стоял разгар лета.

— Он всегда умирал, — ответил Люсьен. — Каждое поколение приносит себя в жертву его воле. В этом и заключается вера.

— Нет, сын мой. Ты не понял.

Кардинал положил перед ним раскрытую книгу.

На странице был изображён человек, распятый на дереве, которое росло корнями вверх. Его лицо было стёрто, но из груди торчали двенадцать золотых нитей. Каждая уходила в отдельную сторону, за границы рисунка.

Под изображением стояла дата.

Три тысячи лет до основания империи.

— Бог не умирает каждый день, — сказал Эдмонд. — Он умирает уже триста лет. И если мы не закончим начатое, однажды умрёт всё, что он создал.

— Что начато?

Кардинал посмотрел на него.

— Молитва.

Тогда Люсьен рассмеялся.

Он смеялся недолго.

В ту же ночь все колокола монастыря зазвонили сами собой. Из запечатанного склепа под библиотекой донёсся стук, и голос его покойной матери попросил открыть дверь.

Люсьен похоронил мать в семь лет.

Он знал это совершенно точно.

Но голос за дверью произнёс его детское прозвище — слово, которое никто, кроме неё, никогда не знал.

Наутро Люсьен согласился.

Теперь, стоя перед алтарём, он понимал, что согласие ничего не значило.

Он просто сделал то, чего от него ждали.

— Люсьен.

Кардинал позвал его тихо.

Бог открыл глаза.

В соборе погасли все свечи.

Люсьен не успел вдохнуть.

Он увидел глаза Создателя — бесцветные, прозрачные, без зрачков и радужки. В их глубине не было ни гнева, ни любви, ни безразличия.

Там была пустота.

Но не та пустота, которую можно увидеть в мёртвом доме или на дне высохшего колодца.

Это была пустота, существовавшая до появления самого понятия «ничто».

Люсьен рухнул на колени.

Его тело содрогнулось. Кости в руках и ногах начали ныть, будто кто-то медленно выкручивал их из суставов. Во рту появился вкус крови.

Бог посмотрел на него.

— Ты пришёл, — сказал он.

Голос был тихим. Почти ласковым.

Люсьен не смог ответить.

— Я ждал тебя, Люсьен Валькрофт.

Кардинал упал лицом на пол.

Двенадцать священников разом захлопнули книги. Их тела дёрнулись, и из-под капюшонов потекла чёрная жидкость. Один за другим они начали исчезать — не падать, не рассыпаться, а словно стираться из мира невидимой рукой.

Через несколько мгновений на их месте остались только пустые одежды.

Люсьен попытался подняться.

Не смог.

— Что вы сделали? — прохрипел он.

Бог улыбнулся.

И Люсьен понял, что эта улыбка была единственным по-настоящему страшным зрелищем из всего, что он видел за свою жизнь.

Не потому, что в ней было зло.

Потому, что в ней было сострадание.

— Я ничего не сделал, дитя моё.

— Вы уничтожаете мир.

— Нет.

Бог повернул голову к высоким окнам.

За стеклом зависшие капли дождя начали медленно двигаться вверх. На улицах города мёртвые перестали стучать в окна. Люди, которые ещё дышали, замерли посреди улиц с раскрытыми ртами. Где-то далеко раздался детский плач, но оборвался прежде, чем успел превратиться в крик.

— Я удерживал его, — сказал Бог.

Люсьен почувствовал, как холод поднимается по его позвоночнику.

— Кого?

В ответ Создатель закрыл глаза.

И впервые за три тысячи лет в соборе раздался звук его настоящего дыхания.

Вдох.

Длинный, влажный, полный боли.

Выдох.

Словно где-то глубоко под землёй перевернулось огромное существо, которое слишком долго лежало на одном боку.

Камни под ногами дрогнули.

С потолка посыпалась пыль.

Люсьен услышал шёпот.

Сначала один голос. Затем второй. Десятый. Сотый.

Они произносили его имя.

Люсьен.

Люсьен.

Люсьен.

Он зажал уши ладонями, но голоса звучали внутри него.

— Что находится за смертью? — спросил он.

Бог открыл глаза.

— То, что было до меня.

— А что было до вас?

Создатель посмотрел на него с такой бесконечной усталостью, что Люсьену на миг стало жаль его.

— Голод.

Слово упало между ними, словно камень в глубокую воду.

И что-то ответило из-под собора.

Три удара.

Медленных.

Тяжёлых.

Будто огромное сердце, погребённое под тысячами тонн камня, вспомнило, что когда-то умело биться.

Кардинал Эдмонд поднял голову.

В его глазах не осталось белков — только сплошная чернота.

— Господи, — прошептал он. — Господи, нет.

Бог посмотрел на старика.

— Ты знал.

Кардинал заплакал.

— Мы не понимали…

— Ты знал, — повторил Создатель. — И всё равно открыл дверь.

Люсьен перевёл взгляд с одного на другого.

— О чём вы говорите?

Но никто ему не ответил.

Под алтарём что-то заскреблось.

Звук был негромким, почти робким, как у ребёнка, который проснулся в незнакомой комнате и пытается найти выход. Затем послышался протяжный скрежет, от которого по мраморным плитам побежали тонкие трещины.

Люсьен увидел, как одна из них пересекла пол и остановилась у самого его колена.

Из щели потянуло тёплым воздухом.

Пахло цветами.

Свежей землёй.

Молоком.

Он вдруг вспомнил детство. Маленькую кухню, солнечный свет на деревянном столе, материнские руки, запах яблок. Вспомнил, как сидел у окна и смотрел на голубей, клюющих крошки.

Воспоминание было таким ясным, таким невыносимо живым, что он едва не заплакал.

А потом понял, что никогда не видел голубей.

В городе его детства не было птиц.

Из-под алтаря донёсся тихий женский смех.

Кардинал завыл.

— Закройте её! Закройте дверь!

Люсьен посмотрел на Бога.

— Скажите, что мне делать.

Впервые за всё время Создатель отвёл взгляд.

И этот жест напугал Люсьена сильнее любых чудес.

— Убей меня, — сказал Бог.

— Я уже пытался.

— Теперь ты знаешь, почему это необходимо.

Люсьен медленно поднялся. Его ноги дрожали, но он заставил себя выпрямиться. Он подошёл к алтарю и поднял обломок меча.

Рукоять была скользкой от крови.

— Что произойдёт, когда вы умрёте?

Бог долго молчал.

— Ты станешь последним, кто меня помнил.

— И что это значит?

— Это значит, что ты будешь помнить, даже когда память перестанет существовать.

Люсьен сжал меч.

— А если я откажусь?

Создатель посмотрел ему прямо в глаза.

— Тогда однажды оно вспомнит, как выглядеть человеком.

Из-под алтаря снова донёсся смех.

На этот раз Люсьен узнал голос.

Он принадлежал ему самому.

Не голосу, который он слышал в воспоминаниях, не эхом, отразившимся от стен.

Это был его собственный голос, произносящий слова, которых он ещё не говорил.

— Я открою дверь, — сказал голос из-под земли. — Я сам открою дверь.

Люсьен почувствовал, как обломок меча начинает вибрировать в его руке.

— Не слушай, — прошептал Бог. — Оно ещё не знает твоего имени. Не отдавай ему его.

— Оно уже знает моё имя.

— Нет, — сказал Создатель. — Оно знает только то, что ты слышишь.

Люсьен посмотрел на кардинала.

Старик стоял на коленях, раскачиваясь из стороны в сторону. Его губы шевелились в беззвучной молитве. С каждым повторением кожа на его лице становилась тоньше, прозрачнее. Под ней проступали чёрные нити — такие же, какие Люсьен видел под кожей Бога.

— Эдмонд?

Кардинал повернул голову.

— Прости меня, — сказал он.

И улыбнулся.

В следующую секунду его тело распалось на сотни белых мотыльков.

Они взмыли под своды собора, закружились вокруг алтаря и устремились к окнам. Там, за стеклом, они столкнулись с неподвижным дождём и упали вниз, словно обожжённые.

Люсьен остался один.

Он стоял перед Богом, держа в руках сломанный меч.

— Я верил в тебя, — прошептал он.

— Я знаю.

— Я убивал ради тебя.

— Я знаю.

— Я отдал тебе всё.

Бог смотрел на него с печальной нежностью.

— Нет, Люсьен. Ты ещё ничего мне не отдал.

— Тогда что же я должен отдать?

Создатель медленно поднял руку.

Его пальцы коснулись щеки Люсьена.

Кожа была холодной, как мраморная плита на могиле.

— Себя.

Люсьен закрыл глаза.

Он вспомнил клятву, которую произнёс четырнадцать лет назад. Вспомнил белый плащ, тяжесть меча, лицо матери, когда она провожала его к воротам ордена.

Вспомнил, как обещал защищать слабых.

Как обещал никогда не отступать перед тьмой.

Как обещал служить Господу до последнего вздоха.

Он открыл глаза.

— Я не могу.

— Можешь.

— Я боюсь.

— Я тоже.

Эти слова остановили его.

Люсьен смотрел на Бога и не понимал, что слышит. Создатель, чьё имя произносили миллионы людей. Существование, ради которого строили города, вели войны и сжигали еретиков. Тот, кто создал солнце, море, человеческую душу и саму смерть.

Он боялся.

— Чего? — спросил Люсьен.

Бог посмотрел на трещину в полу.

— Того, что произойдёт, когда я перестану существовать.

Люсьен поднял меч.

На этот раз рука не дрожала.

— Тогда почему вы просите меня об этом?

Бог улыбнулся.

И в этой улыбке не было больше ни сострадания, ни печали.

Только бесконечная усталость.

— Потому что я устал быть дверью.

Люсьен ударил.

Он ожидал грома.

Ожидал света, который разорвёт небеса, и голоса, способного расколоть горы. Ожидал, что мир задрожит, что стены собора рухнут, что мёртвые восстанут из могил и потребуют у него ответа.

Но когда обломок меча вошёл в сердце Бога, не произошло ничего.

Создатель просто выдохнул.

И замолчал.

На мгновение Люсьену показалось, что он совершил ошибку. Что Бог умер слишком тихо, слишком по-человечески, и теперь ему придётся жить с этим бессмысленным, ничтожным поступком до конца своих дней.

Затем погасли звёзды, которых уже не было.

Исчезла ночь.

Исчезло само расстояние между небом и землёй.

Люсьен увидел, как мир раскрывается перед ним, словно тело, разрезанное хирургическим ножом. За знакомыми очертаниями собора, за городом, за горами и морями находилось другое пространство — огромное, бесцветное и совершенно неподвижное.

Там не было света.

Но Люсьен видел.

Он увидел лес из человеческих рук, уходящий за горизонт. Увидел реки, текущие вверх, и города, построенные из костей существ, которые никогда не рождались. Увидел тысячи дверей, подвешенных в пустоте, и за каждой — лицо.

Некоторые плакали.

Некоторые улыбались.

Одно из лиц принадлежало его матери.

Она стояла по ту сторону невидимой преграды, прижимая ладонь к стеклу, которого не существовало.

— Люсьен, — произнесла она.

Он сделал шаг.

И остановился.

Мать была мертва.

Он собственными руками опустил её тело в землю, когда ему было семь лет. Помнил холодные пальцы, белую ткань, комья влажной почвы, падающие на крышку гроба.

Он знал, что это не она.

Но лицо за преградой улыбнулось так, как улыбалась только его мать.

— Сынок, — сказала она. — Мне так холодно.

Люсьен зажмурился.

— Не слушай, — прошептал он.

Но уже не знал, кому принадлежат эти слова.

В пустоте что-то шевельнулось.

Огромное, бесформенное существо повернулось к нему.

У него не было глаз, но Люсьен почувствовал его взгляд. Не было рта, но пространство наполнилось звуком, похожим на бесчисленные голоса, одновременно произносящие первое слово, которое когда-либо существовало в мире.

Люсьен не понял его значения.

Но понял смысл.

Наконец-то.

Существо приблизилось.

Оно было так огромно, что его движение нельзя было назвать движением. Скорее сама пустота медленно меняла форму, пытаясь вместить нечто, что не должно было существовать.

И тогда Люсьен понял.

Бог не удерживал зло за пределами мира.

Он удерживал весь остальной мир за пределами этой твари.

Всё, что Люсьен знал, — города, леса, моря, людей, мёртвых, даже само понятие смерти, — существовало внутри тончайшей оболочки, натянутой вокруг чудовищного голода.

И оболочка только что порвалась.

Люсьен закричал.

Но его крик не прозвучал.

Пустота поглотила звук, затем воспоминания, затем само ощущение собственного тела.

На один бесконечный миг он перестал быть человеком.

Он стал мыслью.

Последней мыслью умирающего Бога.

И услышал голос Создателя — уже не снаружи, а глубоко внутри себя.