Read the book: «Измена с прошлым. Не устоял»
Глава 1
Моё утро начинается с ритма, отчеканенного тринадцатью годами брака.
Кружевная свадьба. Кружева должны оградить семью от чужих интриг и злобных взглядов, так я прочла в каком-то женском интернет-издании.
Тринадцать лет — боже, какая я старая!
Хотя из зеркала на меня смотрит подтянутая дамочка под сорок, вполне себе привлекательная и сексуальная.
И совсем не кажущаяся в свои тридцать восемь матерью солидного семейства!
Я не выгляжу ровесницей старшей дочери, конечно, но вполне себе её старшей сестрой. Она и привыкла называть меня по имени с того самого времени, когда тринадцать лет назад узнала, что я ей не родная.
Мы с Пашей это и не скрывали. Как и то, что мать-кукушка бросила её и мужа, укатив в беззаботную жизнь.
Правда, сказали об этом мягко и тогда, когда Катя могла это понять. Пару лет назад.
Шипение на кухне отвлекает меня от зеркала в ванной.
Звук кофемолки — это наш утренний камертон. Запах зерновой арабики — наш запах.
Из детской доносится приглушённый спор: Вера, моя шестилетняя вселенная, уговаривает плюшевого диплодока пойти в сад.
Я возвращаюсь на служебный пост.
Стою у плиты, левой рукой помешиваю овсянку с яблоком, правой — листаю график поставок на планшете. Автоматизм. Уютный, надёжный автоматизм.
И мир вертится как надо.
— Мам, а папа точно-точно приедет на концерт? Завтра? — Возле моего локтя возникает Вера, с одним синим носком на ноге и взъерошенными волосами цвета спелой пшеницы.
Я наклоняюсь, целую её макушку, вдыхая запах детского шампуня и сна.
— Солнышко, он же обещал. Он всегда приезжает, когда обещает.
И это правда.
Паша — человек слова.
Камень. Наша крепость.
Мы её строили долго, кирпичик за кирпичиком: после его болезненного развода, через сложности с маленькой Катей, через рождение Веры. Мы выстроили её. Я в это верила.
На ноутбуке, что стоит на кухонном островке, тихонько «плюётся» уведомление. Я не хочу отвлекаться.
Какая-то проблема. По работе, вероятно, я стою накануне большого проекта, постоянно приходится заниматься то одним, то вторым.
И хоть нас там целая команда, я обещала семье, что не забуду о них.
С Катей сейчас сложно выстроить мостики — переходный возраст.
Но я вынуждена посмотреть.
Новое письмо.
Отправитель: noreply@mailserver.com. Неизвестный, значит.
Тема: «Чтобы вы знали».
Обычный спам, наверное.
Палец уже тянется к кнопке удаления, но что-то в последний момент, похожее на слабый разряд тока, останавливает.
Не та строчка.
Не «СРОЧНО! ВЫ ВЫИГРАЛИ!», не «Акция только сегодня!».
Просто… «Чтобы вы знали». Холодная, почти врачебная констатация.
Я открываю письмо. И воздух сходит с кухни.
Там нет текста. Ни единого слова. Только одна фотография, встроенная в тело письма.
Паша. Мой Павел.
Он в светлом, знакомом до боли лобби «Серебряной башни».
Там проходят его важные встречи. Он в своём лучшем костюме, том самом, синем, который так подходит к его глазам.
И он улыбается. Одними кончиками губ, чуть снисходительно. И всё же вижу по чуть прищуренным глазам, по складке возле угла рта, что он рад. И немного удивлён.
Не так, как он улыбается мне.
Не так, как Вере.
Это другая улыбка — приглушённая, какая-то… интимная. Он слегка наклонился к женщине рядом.
К Марине.
Её я узнаю мгновенно.
Не по старым фотографиям.
Она почти не изменилась.
Та же изящная посадка головы, тот же взгляд снизу вверх, который когда-то, должно быть, сводил его с ума.
На ней элегантное серое платье и бейджик на груди.
Не гостя. Сотрудника.
«Ресепшен», — прошивает мозг ледяная игла.
Он же говорил о новом проекте с фирмой из «Серебряной башни».
Говорил, что там «своя атмосфера» и «приходится подолгу засиживаться».
Кровь отливает от лица, ударив где-то в подложке. В ушах звенит.
Она вернулась.
Несколько месяцев назад.
И он знал. Он виделся с ней. Тайком. Смотрел на неё вот так.
Я впиваюсь взглядом в пиксели.
Расстояние между ними — полшага, но энергия в кадре, эта невидимая нить, что тянется от его склонённой головы к её приподнятому лицу, стирает все сантиметры.
Они в своём коконе.
В капсуле из общего прошлого, из которого меня исключили навсегда.
Которое, я так думала, затерялось в его памяти, потускнело, покрывшись пылью из боли, что Марина принесла ему разводом. Предательством.
Оказалось, боль со временем проходит?
Медленно, очень медленно, я выдыхаю.
Закрываю крышку ноутбука.
Ладони влажные и холодные.
Стратег во мне, та самая Инга, которая из ничего выстраивала отдел, которая умела договариваться с упрямыми клиентами и непростыми подростками, уже просчитывает ходы.
Уже решает, что делать, но другая — ранимая, способная переживать и вынуть душу, чтобы облегчить несчастье того, кто рядом.
Четырнадцать лет назад Паша и Катя напоминали выгнанных на мороз растрёпанных воробьёв. Они жались друг к другу, будто весь мир был против них.
Мы познакомились с ним на работе.
Я — молоденькая сотрудница консалтинговой фирмы, он — довольно молодой, но уже опытный и подающий надежды заместитель начальника отдела.
Мы были знакомы полгода или около того, как я заметила, что в последние дни он сам не свой.
Не спрашивала, конечно. Мы были коллегами, но социальная разница давила. А потом, видя воспалённые глаза и невыспавшееся лицо, робко предложила помочь.
Он оживился:
— Можете забрать дочь из садика? Отвести к бабушке, а то мать сегодня не успеет. Я отпущу вас пораньше, скажу, что отправил с поручением.
Я могла. Павел Александрович мне всегда нравился. Как человек и совсем немного как мужчина. Но он был женат.
Потом узнала, что жена ушла.
И я стала помогать. Из сочувствия. И мне очень было жаль Катю — она всё время звала маму. Нуждалась в ней, плакала, даже почти замолчала.
Я водила её к логопеду и психологу. В рабочее время по просьбе её отца. И мы сдружились. Не сразу, но девочка начала льнуть ко мне.
Это было так давно…
Спокойно. Никаких сцен.
Дождаться вечера.
Посмотреть в глаза.
Спросить. Услышать его версию.
Логичный, правильный план. Он даёт иллюзию контроля.
— Инга, ты не видела мой чёрный шарф? Тот, в звёздочках?
Голос Кати звучит прямо за моей спиной, негромко.
Она всегда зовёт меня по имени.
Я вздрагиваю, оборачиваюсь.
Она стоит в проёме, высокая, почти незнакомая в этом резком утреннем свете.
В одном ухе — серебряная серёжка-перо, в руках — смартфон.
Её взгляд, привычно слегка отстранённый, скользит по моему лицу, задерживается на белых костяшках пальцев, вцепившихся в столешницу.
А потом падает на экран ноута. Я забыла его заблокировать. Проклятое письмо с той фотографией всё ещё открыто.
Всё происходит за секунду.
Цвет сходит с её лица, оставив матовую, почти фарфоровую бледность.
Глаза, папины глаза, такие же серо-стальные, расширились.
Но это был не просто шок от неожиданной находки. В них мелькнуло стремительное, паническое узнавание.
И вина. Та самая, детская, когда попадаешься на краже конфет.
Она знала. Не просто догадывалась. Она видела свою мать. Недавно.
Конец ознакомительного фрагмента
Ознакомительный фрагмент является обязательным элементом каждой книги. Если книга бесплатна - то читатель его не увидит. Если книга платная, либо станет платной в будущем, то в данном месте читатель получит предложение оплатить доступ к остальному тексту.
Выбирайте место для окончания ознакомительного фрагмента вдумчиво. Правильное позиционирование способно в разы увеличить количество продаж. Ищите точку наивысшего эмоционального накала.
В англоязычной литературе такой прием называется Клиффхэнгер (англ. cliffhanger, букв. «висящий над обрывом») — идиома, означающая захватывающий сюжетный поворот с неопределённым исходом, задуманный так, чтобы зацепить читателя и заставить его волноваться в ожидании развязки. Например, в кульминационной битве злодей спихнул героя с обрыва, и тот висит, из последних сил цепляясь за край. «А-а-а, что же будет?»
— Катя… — вырывается у меня хрипло. Голос будто не мой. Не принадлежит мне.
Она отшатывается, словно я протягиваю к ней раскалённое железо.
— Я… ничего. Не надо, — она мотает головой, отводя взгляд куда-то в сторону холодильника, в никуда. — Я потом спрошу. Всё равно.
Но она не уходит.
Мы стоим, разделённые двумя метрами кухни и вдруг провалившейся между нами бездной. Воздух становится густым и колючим.
— Ты знала, — говорю я не вопросом, а констатацией. Тихим, плоским голосом.
Катя закусывает губу. Её пальцы сжимают телефон так, что костяшки белеют.
— Он сказал, что сам всё тебе расскажет. Что не хотел тревожить, пока… пока всё не утрясётся. Она просто вернулась в город, ей нужна была работа. Он помог. Только устроиться. Больше ничего.
«Только устроиться».
И ходить на совместные обеды.
И смотреть друг на друга вот так.
Как на этой фотографии.
Я гляжу на испуганное, виноватое лицо Кати, на эту девочку, которую я растила с четырёх лет, которую считала своей в какой-то особой, трудной степени.
И чувствую, как рушится нечто большее, чем доверие к мужу. Рушится мост между нами.
Они — Паша и Катя — находятся по одну сторону тайны. Я — по другую. Одна.
— Мама, я сказала, каша горит! — Вера дёргает меня за халат, и это резкое движение возвращает меня в кухню.
Выдёргивает из прошлого, завертевшегося спиралью вокруг и отделив меня от настоящей жизни.
Нет, я не одна. С Верой.
Я механически тянусь к выключенной конфорке.
Запах горелой овсянки, едкий и безнадёжный, заполняет пространство.
Запах моего утра.
Запах той самой крепости, в стенах которой только что произошло молчаливое, но сокрушительное землетрясение.
Вечера ждать уже нет смысла. Война объявлена не была. Она просто началась.
Тихо. На рассвете.
И первый выстрел — этот взгляд Кати, полный вины и ужаса — попадает точно мне в сердце.
Глава 2
Я механически тянусь к выключенной конфорке.
Запах горелой овсянки, едкий и безнадёжный, заполняет пространство.
Запах моего утра.
Запах той самой крепости, в стенах которой только что произошло молчаливое, но сокрушительное землетрясение.
Вечера ждать уже нет смысла.
Катя всё ещё стоит в дверях, будто вкопанная.
Её телефон теперь зажат в обеих руках, как щит.
Её взгляд, полный паники, блуждает по кухне, цепляясь за всё, кроме моего лица.
— Я подвезу тебя в школу, — говорю я, и собственный голос кажется мне доносящимся издалека.
Ровный, деловой, без единой трещинки. Как будто я предлагаю коллеге совместную поездку на встречу.
Она резко дёргает головой, каштановые волосы падают на лицо.
— Нет. Спасибо. Я… я на автобусе.
— Катя, я всё равно еду мимо. Веру везу в сад.
Я уже беру ключи со стойки. Действия спасают. Автоматизм движений не даёт развалиться на части.
Она смотрит на меня, и я вижу борьбу в её глазах.
Стыд, желание сбежать, и что-то ещё… потребность говорить.
Тот самый мостик, который мы пытались построить все эти месяцы, теперь предстал в виде обломка, цепляясь за который можно утонуть.
— Ладно, — бормочет она, наконец, и это слово звучит как поражение.
Мы едем молча.
Вера на заднем сиденье весело щебечет о предстоящем концерте, тычет пальчиком в окно, показывая на собак и странные облака.
Её мир цел и ярок. Мой — расколот на тысячи острых осколков, каждый из которых вонзается при каждом вдохе.
Боковым зрением вижу, как Катя нервно теребит кисть руки. Она смотрит в своё окно, но видит не улицы.
— Я не искала её, — вдруг говорит она тихо, почти шёпотом, будто признаваясь в преступлении. — Она сама написала. В инстаграм. Месяц назад.
Месяц. Значит, письмо с фото не врёт. Значит, у них было время.
— И что? — мой голос всё так же ровен, и это пугает даже меня.
— Мы встретились. Один раз. В кафе. Она сказала, что вернулась. Что у неё всё плохо. Что нужна помощь. — Катя глотает. — Я… я не простила её. Не сразу. Это… странно. Она как чужая. Но…
«Но» висит в воздухе машины, густое и липкое.
— Но она же моя мама, — выдыхает она, и в этих словах — вся боль четырёхлетней девочки, которая звала и не дозвалась.
И в её глазах, которые она на секунду поворачивает ко мне, я вижу это.
Тот самый проблеск.
Надежду. Сомнение.
Жажду, которую я, сколько ни поила своей заботой, утолить не смогла.
Потому что источник этой жажды должен быть другим.
— Я сказала папе, — продолжает Катя, торопливо, как будто оправдывается. — Он тогда разозлился. Сказал, что она опять влетела в историю и хочет на шею сесть. Потом… потом он пошёл с ней сам разговаривать. Говорил, что устроит её на работу, чтобы она отстала. Только чтобы она от нас отстала. Он так сказал.
«Только чтобы отстала».
И теперь они стоят в светлом лобби и смотрят друг на друга как старые, близкие друзья, которых жизнь разлучила не по их воле.
Я чувствую, как что-то каменеет внутри.
Не гнев. Глубже. Холодное, беспощадное понимание.
— Ты могла бы мне сказать, Катя, — говорю я, и в голосе пробивается первая, тонкая трещинка.
Она снова отворачивается к окну.
— Она просила не говорить. Сказала, что ты… что ты не поймёшь. Что будешь против из-за женской ревности. Что ты не поймёшь.
Не пойму.
Ну конечно, нет. Бывшая появилась в жизни моего мужа просто потому, что ей больше некому помочь! Если так, то не её ли в том вина?
Четырнадцать лет назад она укатила в новую жизнь. Четырнадцать лет назад я заняла это место и теперь не собираюсь уходить в сторону, потому что кому-то «прищемило хвост»!
Я вспоминаю, слишком скоро, как Пашка говорил, что никогда ей руки не подаст. Я верила.
А сейчас?
— А папа? — спрашиваю и напрягаюсь. В плечах разливается каменная тяжесть.
— Тоже говорил не рассказывать, — выпаливает Катя, и я чувствую, как она приободрилась. Раз папа сказал, а он сильнее и умнее, то ему видней. Значит, она не виновата.— Что ты будешь переживать понапрасну. И что он сам всё разрулит.
О да! Он всё разрулит.
Как тогда, четырнадцать лет назад, когда его жизнь разлетелась на осколки.
Он и тогда пытался «разрулить» сам, замыкаясь в своей боли, пока я не протянула руку.
Теперь он снова «разруливает». Только я в этой схеме — уже не спасатель, а потенциальная помеха.
Чувствую, как во рту становится кисло, словно лимон жую.
— Всё, — резко говорит Катя, когда я подъезжаю к школе. — Спасибо.
Она выскакивает из машины, даже не взглянув на Веру, и почти бежит к входу, сгорбившись, как будто хочет стать меньше.
Я отвожу Веру в детский сад.
Целую её в макушку, вдыхаю её невинный запах, и он не приносит утешения, а лишь подчёркивает вкус во рту.
Сажусь обратно в машину, глушу двигатель. Тишина оглушает.
И тогда воспоминания накатывают волной.
Не те, светлые, о первых годах с Пашей.
А другие.
Как я впервые пришла в их дом — квартиру, пропахшую тоской и разогретым в микроволновке супом.
Его мама, Валентина Сергеевна, смотрела на меня с ледяной вежливостью, оценивая: «Не нашу ли тебе харч-ложку выгрызать собралась, девочка?»
А Катя… Маленькая, бледная Катя.
Она не плакала. Она просто сидела в углу дивана, обняв колени, и смотрела пустыми, слишком взрослыми для трёх лет глазами.
Она не говорила почти месяц. Только шёпотом, когда было совсем невмоготу.
Я не лезла к ней с дурацкими ласками.
Я просто была рядом. Читала книжки, даже если она не слушала.
Гладила бельё на кухне, пока она играла на полу.
Медленно, месяц за месяцем, лёд между нами таял.
Первый раз она заснула у меня на руках. Первый раз назвала «Инга» без слёз и истерики.
Это была победа, выстраданная и честная.
Она всегда была тихой. Замкнутой.
Но со мной — своей.
Доверяла школьные тайны, спрашивала совета о первой влюблённости, даже позволяла себе капризничать.
А потом грянули эти шестнадцать, и стены её комнаты стали крепостью. «Отстань!», «Это моя жизнь!», «Ты всё равно не поймёшь!»
И это горькое, единожды выплеснутое в лицо: «Ты мне не мать!»
Потом извинилась, увидела, что мне больно. Сказала, что считает мамой. И чмокнула в щёку.
Я списывала на гормоны, на кризис, злилась, терпела, пыталась найти ключи.
А ключ, оказывается, был один. И он теперь в городе. И имя ему — Марина.
Гены пальцем не раздавишь?
Марина работала с нами, но я помнила её плохо. Только ощущение высокомерной сучки осталось в памяти. Может, такие Паши и нужны?
Свекровь говорила, что Марина умела заставить мир и мужчину вертеться вокруг себя. Говорила с осуждением и немного с завистью.
И вот теперь она вернулась. Марина.
Он не просто помог ей «устроиться».
Он впустил её обратно в нашу жизнь.
Через дверь, которую я считала наглухо заколоченной.
И взял в соучастники нашу дочь. Нашу общую с ним, потому что я считала и Катю своей, но, как выясняется, так думала только я.
Я завожу машину.
Пальцы сами набирают на навигаторе адрес «Серебряной башни».
Мне нужно увидеть.
Не его. Не её.
Это место.
Место, где мой муж и его бывшая жена снова стали Пашей и Мариной, создавая свой новый, тайный кокон, пока я варила овсянку и верила в нашу крепость.
Крепость, как выяснилось, была с секретным ходом.
И теперь мне предстоит решить: начать её штурмовать или тихо собрать свои вещи и уйти, пока стены не рухнули мне на голову.
Глава 3
Павел
Я откидываюсь в кресле, давлю пальцами на переносицу.
В висках стучит.
Совещание вытянуло все жилы, но это не главное.
Главное — это гробовая тишина Инги в трубке. За утренним кофе я решил ей позвонить, потому что с утра ушёл, когда она ещё спала.
Её голос был прохладным. Что-то случилось. Вероятно, злится.
В такие моменты её взгляд, когда она сидит напротив, скользит по мне, как по предмету мебели.
Она что-то просекла? Не может быть. Я всё продумал. Всё под контролем.
Лёгкий стук в дверь, и входит моя новая сотрудница, даже не дожидаясь ответа.
Марина, так беззастенчиво нагло может вести себя только она.
Прикрывает дверь спиной и замирает, как тогда, много лет назад, когда приходила мириться после ссор. Не забыла прежние привычки.
То же серое платье, облегающее, подчёркивающее каждую линию, оно было на ней в нашу первую после длительной разлуки встречу.
Я резко перевожу взгляд на монитор, в упорядоченные столбцы цифр.
Здесь есть логика. В бывшей жене — хаос, в который я не могу позволить себе нырнуть снова.
— Паш… можно на минуту? Не как начальника. Просто. — Голос у неё шёлковый, с той самой надтреснутой, виноватой ноткой, которая раньше вскрывала меня, как консервную банку.
— Я занят, Марина. У тебя испытательный срок. Не время для личных просьб.
— Для меня другого времени не будет! — голос срывается, и я сжимаю кулаки под столом.
Знакомая истерика. Ещё один приём из прошлого. Я уже от них отвык.
Невольно сравниваю их: бывшую и нынешнюю жену. Одна — качели, вторая — тихая, надёжная и спокойная бухта. Я рад, что сейчас живу так, как живу.
Мне надо это помнить.
Марина мгновенно берёт себя в руки, опускает тон до интимного шёпота.
— Я не могу… носить это в себе. Другого времени поговорить с тобой не будет, я понимаю. Но и ты должен понять! Я была дура, ребёнок сама, а тут Катька. Сколько мне было? Двадцать один. Быт заел и влюбилась в сказку. Гарик обещал небо в алмазах, ухаживал красиво. А потом… он не давал мне связаться и с тобой, ни с Катей. Он был патологически ревнив. Я боялась его.
Я смотрю на неё.
На идеальный макияж, скрывающий усталость, на новые серьги-гвоздики, которые явно не из «Пятёрочки».
Где деньги, Марина? Опять на шее у какого-то «Гарика»? Или уже рассчитываешь на новую?
Ни на грош не верю её слезливой истории. Марина — патологическая лгунья, жаль, я понял это слишком поздно.
— Страшно было за пятнадцать лет отправить открытку? Хоть смску? — звучит жёстко, и я сам удивляюсь этой жёсткости.
Это защита. Защита от её игры, в которую я когда-то верил.
Глаза её мгновенно наполняются влагой. Искусно или нет — чёрт его разберёт. Она в этом всегда была мастером.
— Каждый день хотела! Но он проверял всё. А когда всё рухнуло… Мне было стыдно. Вернуться ни с чем, такая… проигравшая. Вы с Катей подумали бы, что я явилась, потому что мне некуда идти.
— А это было не так? — спрашиваю, не отрываясь от экрана монитора.
Она делает шаг вперёд.
Лёгкий, терпкий запах её духов — тот самый, с прошлой жизни — доносится до меня.
Мышечная память сжимает живот.
Она протягивает руку, её пальцы с идеальным маникюром тянутся к моей руке на столе.
— Я знаю, у тебя новая жизнь. Семья. Я не лезу. Я просто… хочу, чтобы ты знал. Как я виновата. И как… как я рада тебя видеть. Ты стал таким… сильным. Ещё сильнее. И Катя, она совсем другая, взрослая. Я недостойна вас, знаю. Но не гони, прошу.
Её палец почти касается моей кожи.
Я дёргаю руку, как от огня, и встаю, отгораживаясь от неё спинкой кресла.
Сердце колотится где-то в горле, по-дурацки, по-мальчишески.
Да, она всё ещё чертовски привлекательна. Манкая.
В ней есть эта опасная, дикая энергия, которой никогда не было в моей спокойной, надёжной, понятной Инге.
Это наркотик. Я уже слез с него.
И одновременно я знаю, что одна доза — и всё. Если сдамся сейчас, если дам слабину, она обовьётся, как плющ.
И будет командовать.
Шантажировать слезами, прошлым, Катей.
У неё нет ничего.
И она ищет того, на кого можно опереться всем весом.
И я, идиот, сам подставил плечо, решив, что смогу этим управлять. Ради дочери, не мог видеть слёзы в глазах Кати.
Главное — дистанция. Не подпускать Марину ближе, чем на метр.
И контролировать дочь. Пока она мне доверяет, рассказывает о матери, я вовремя пойму, если Марина заведёт грязную игру.
Надеюсь, Катя со временем наиграется в обрётшую дочь мать и поймёт, кто Марина на самом деле.
— Всё, Марина. Точка. Ты получила шанс. Используй его, чтобы выплыть. И не устраивай слезливых истерик при дочери. Ей не нужны твои драмы.
— Но она же моя дочь! — в её глазах вспыхивает не любовь, а азарт охотника, нашедшего слабину. — И она хочет меня видеть! Сама сказала!
И словно по её мановению, в кармане жужжит телефон. «Катя».
Холодная игла пронзает меня от темени до пят.
Я показываю Марине экран.
«Выйди. Дочь».
Она смотрит на меня с обидой, которая через секунду готова превратиться в ненависть, разворачивается и выходит, щёлкнув каблуками.
Я делаю глоток воздуха и принимаю вызов.
— Пап? — голос Кати неестественно громкий, нарочито брутальный. — Я сегодня на ужин не приду.
— Занятия? Репетитор? — пытаюсь сохранить спокойный, бытовой тон отца, хотя всё внутри уже сжимается.
— Нет. Встречаюсь с мамой. В кафе. Мне надо, пойми, но я, как договаривались, втихую ничего не делаю.
«Мне надо».
В этих словах — весь её семнадцатилетний максимализм и вся старая, детская боль, которую я так и не смог до конца залечить.
Чёрт. Чёрт! Инга…
Если она узнает про эту встречу… Всё рухнет.
— Катюш, послушай…
— А хочешь — приходи с нами! — выпаливает она, и в голосе сквозит вызов. Или мольба? — Будешь контролировать, что она мне там на уши вешает! Так ведь?
Я закрываю глаза.
Картина ясна.
Марина не упустит шанса.
Будет лить в уши Кате яд: про то, как её обижали, как она страдала, как всё не так было.
Будет копать под меня.
И, самое страшное, под Ингу.
Этого нельзя допустить.
Я должен быть там. Держать руку на пульсе. Гасить её влияние. Это не выбор. Это необходимость.
Инга жизнь положила, чтобы воспитать Катю. Я не позволю никому пустить наши с ней старания псу под хвост!
— Хорошо, — говорю я, и голос звучит чужим, усталым. — Скинь время и адрес. Подъеду.
В трубке — пауза. Она не ожидала такого быстрого согласия.
— Окей, — бормочет она уже менее воинственно. — Скину. Пап?
— Что?
Напрягаюсь. Вот так напоследок ожидаю бомбу. Правильно делаю.
— Инга узнала про маму. Это не я. Честно!
Быстро выпаливает, что случилось утром. Ну вот, чего и боялся!
Связь прерывается.
Я опускаю телефон на стол.
На меня давит тишина кабинета.
Внутри — пустота и тяжёлое, свинцовое понимание.
Я больше не управляю ситуацией.
Я в ней барахтаюсь.
Как дурак, я запустил часовой механизм, а теперь пытаюсь ловить разлетающиеся винтики, чтобы они не угодили в лоб Инге, Кате, да и мне самому.
И вечером мне предстоит сидеть между двумя этими женщинами — той, которую я когда-то безумно любил и теперь боюсь ворошить пепел сгоревших чувств, и той, которую люблю сейчас и вот-вот могу потерять.
А дома ждёт третья. И я не знаю, кого из них я опасаюсь ранить больше в эту секунду.
