Read the book: «Последний заказ»
Глава 1. Вера
Вера Аверина боялась трёх вещей: тёмных подъездов, любых похорон и собственной фамилии, потому что в школьных журналах она всегда стояла первой в списке.
Нет, не так. По-настоящему она боялась только одной вещи. Остальное было только тенями.
В семь лет её привели проститься с бабушкой. Взрослые были заняты своим горем и не заметили, как маленькая девочка в слишком тугом чёрном платье осталась у гроба одна. Она смотрела на восковые руки, сложенные на груди, на жёлтую свечку, вставленную в них, на бумажную ленточку на лбу с чёрными буквами, и вдруг поняла: бабушка не спит. Бабушка не вернётся. И то же самое когда-нибудь случится с ней, с мамой, с котом Тишкой, со всем белым светом. Её вырвало прямо на ковровую дорожку. Потом, на кладбище, когда первый ком глины ударил в крышку, она закричала так, что молчаливые вороны торопливо упорхнули с возмущёнными возгласами. Тогда Вера ещё не знала, что через десять лет ей снова придётся услышать этот звук. Сначала папа, через три года — мама. Вера больше не кричала, но страх смерти и всего, что с ней связано, больше никогда её не покидал.
С тех пор прошло десять лет. Вера выросла, выучилась, получила диплом. Личная жизнь обходила её стороной, или сама Вера бежала от неё, как от случайных похоронных процессий, но к двадцати девяти годам вся её жизнь заключалась лишь в кошке и работе. Работу Вера любила почти так же, как и кошку Муську. Она была заведующей абонементом в городской библиотеке имени Чехова, где пахло бумагой, пылью и тёплым деревом и где мёртвые существовали только в виде аккуратных строчек на форзацах: «1821–1881», «1799–1837». Мёртвые в книгах были безопасны. Они лежали на полках и никого не касались.
Но тётя Клава умерла в четверг, в половине седьмого утра, в районной больнице, и Вере позвонила дежурная медсестра.
— Вы единственная родственница в карточке, — сказала она усталым голосом. — Нужно приехать, подписать бумаги и забрать вещи. И выбрать организацию, которая займётся… ну, вы понимаете.
Вера понимала. Она сидела на краю кровати в одной футболке, прижимая телефон к уху, и чувствовала, как по позвоночнику поднимается знакомый холод, как будто кто-то открыл в ней окно и в комнату вползла зима.
— Да, — сказала она. — Я приеду.
Тётя Клава не была ей близка. Сестра отца, одинокая, строгая, пахнущая валерьянкой и нафталином, она присылала на каждый день рождения открытку с одним и тем же текстом: «Расти большой, не будь лапшой». Но она была последней. После неё у Веры не оставалось никого, и одна эта мысль могла бы согнуть любого человека, а уж тем более того, кто двадцать два года пытался не думать о конце.
Салон ритуальных услуг «Вечность» нашёлся в двух кварталах от больницы. Вера выбрала его по единственной причине: он не выглядел как место, где умирают. Витрины с матовым стеклом, тёмный фасад из гранита, дверь с латунной ручкой. Никаких венков в окне, никаких пластиковых цветов, никаких фотографий с чёрными уголками. Только золотые буквы над входом, строгие и спокойные.
Она простояла у двери минут десять. Дважды отходила к остановке, дважды возвращалась. Дул мартовский ветер, сырой и колючий, и у неё замёрзли пальцы, хотя она никогда не забывала перчатки. Забыла сегодня.
«Ты взрослая женщина, — сказала она себе. — Тебе двадцать девять. Ты возглавляешь абонемент. Ты умеешь разговаривать с пьяными читателями и с проверяющими из департамента. Ты можешь войти в дверь».
Она толкнула латунную ручку.
Внутри было тепло и пахло не так, как она боялась. Не ладаном, не сырой землёй, не хризантемами. Пахло кедром, кожей и чем-то горьковатым, дорогим, мужским. Мягкий свет, глубокие кресла, на низком столике аккуратная стопка журналов. Если бы не сдержанная чёрно-серая гамма, это могла быть приёмная адвокатской конторы или дорогого нотариуса.
Никого не было. Вера сделала три шага и остановилась у стены, где висели образцы. Тканевая обивка. Деревянные панели. Она заставила себя посмотреть и тут же отвела глаза: в углу, на подставке под мягким светом, стоял гроб. Не целиком, а только половинка, срез, чтобы показать обивку, но она всё равно увидела.
Воздух в зале стал густым.
— Могу я вам помочь?
Голос раздался совсем рядом, низкий, ровный, без малейшей слащавости. Вера обернулась слишком резко, и комната качнулась.
Мужчина стоял в нескольких шагах от неё, засунув одну руку в карман тёмных брюк. Высокий, широкоплечий, в чёрной рубашке с закатанными до локтей рукавами и расстёгнутой на одну пуговицу больше, чем следовало бы человеку его профессии. Тёмные, слегка волнистые волосы чуть длиннее, чем принято; у висков седина, которая, по всей видимости, была ранней, но шла ему к лицу. На вид ему было лет тридцать шесть, не больше. Лицо резкое и красивое: жёсткая линия скул, прямой нос, рот, который, казалось, редко улыбался и потому, вероятно, делал это очень убедительно. А глаза были серые, светлые, с тёмным ободком радужки, и они смотрели на неё так, как смотрят на человека, который вот-вот упадёт.
— Вы побледнели, — сказал он. — Присядьте.
— Я в порядке, — выдавила Вера и тут же поняла, что это ложь, потому что пол уже уходил из-под ног.
Он оказался рядом прежде, чем она успела договорить. Рука легла ей под локоть, вторая на спину между лопатками, твёрдо и бережно, и её усадили в кресло так аккуратно, будто она была фарфоровой. Перед глазами плыли чёрные точки. Она слышала, как он отходит, как льётся вода, и через мгновение стакан коснулся её ладони.
— Пейте. Медленно.
Она пила. Вода была холодная, с лимоном. Зубы стукнули о стекло.
— Простите, — сказала она, когда зрение вернулось. — Я… у меня с этим сложно.
— С чем именно? — Он присел на корточки напротив, так что их глаза оказались на одном уровне. Ни тени неловкости, ни тени профессионального сочувствия. Просто внимание. — С потерей или с местом?
Вера подняла на него взгляд и неожиданно для самой себя ответила правду.
— С местом. С самим… предметом разговора. Я боюсь этого с детства. По-настоящему боюсь. Это называется танатофобия, если вам интересно, я читала. Врачи говорили, что со временем пройдёт. Не прошло.
— И вы всё равно пришли.
— Умерла тётя. Больше некому.
Он помолчал. Потом поднялся одним плавным движением и протянул ей руку.
— Максим Северцев. Я управляю этим салоном.
Она вложила пальцы в его ладонь. Ладонь была сухая, горячая, большая. Рукопожатие длилось на полсекунды дольше, чем нужно, и Вера почувствовала, как от кончиков пальцев вверх по руке пробежала короткая, нелепая искра. Она отдёрнула руку.
— Вера. Вера Аверина.
— Вера, — повторил он, будто пробуя имя на вкус. — Тогда давайте сделаем так. Мы не будем сидеть здесь, среди этого. — Он коротко обвёл взглядом зал. — У меня есть кабинет. Там нет ни одного образца. Хотите?
Кабинет оказался совсем другим миром. Книжные шкафы до потолка, тёмный письменный стол, окно во двор, где росла старая липа, на подоконнике кофемашина, пахнущая жжёной карамелью. Никаких траурных атрибутов. На стене одна-единственная картина: северное море под низким небом.
Вера опустилась в кожаное кресло и вдруг заметила корешки. Классика, по большей части, но много и такого, что не стоит на полках у случайных людей: «Книга мёртвых» в нескольких переводах, Элиаде, Арьес, «Смерть Ивана Ильича» в тонком издании шестидесятых.
— Вы это читаете? — спросила она, не удержавшись.
— Работа обязывает. — Он поставил перед ней чашку кофе. — А вы? Судя по тому, как вы смотрите на шкаф, вы человек книжный.
— Я библиотекарь.
В его лице что-то дрогнуло, едва заметно. Он улыбнулся уголком рта.
— Вот как. Тогда у нас с вами больше общего, чем кажется. Вы храните память о людях, которые давно умерли. Я занимаюсь тем, что помогаю живым попрощаться с теми, кто умер только что.
— Это не одно и то же.
— Нет, — согласился он. — Но оба служим памяти.
Вера невольно усмехнулась. Впервые с утра.
Он сел не за стол, а напротив неё, в такое же кресло, и между ними оказался только низкий столик и две чашки. Положил перед собой планшет, но не стал в него смотреть.
— Расскажите про тётю. Как её звали?
— Клавдия Петровна Аверина. Семьдесят шесть лет. Бывшая учительница математики.
— Как она хотела проститься?
Вера опешила.
— Я не знаю. Мы не обсуждали…
— Тогда расскажите, какой она была. Не факты. Какой.
И она рассказала. Сначала сбивчиво, потом всё ровнее: про то, что тётя Клава ненавидела цветы в вазах, потому что «они умирают на глазах»; что любила только полынь и ромашку, горькие, не кричащие; что носила один и тот же серый плащ тридцать лет; что никогда не плакала и ни разу не сказала «люблю». Вера говорила и сама удивлялась, как легко ей даётся каждое слово. Максим слушал так, как слушают редкие люди: всем телом, не перебивая, не кивая из вежливости. Время от времени он коротко делал пометку в планшете.
— Значит, никаких роз и лилий, — сказал он наконец. — Неброские букеты, серая обивка, без позолоты, прощание в траурном зале, отпевание на кладбище. Согласны?
— Да, — сказала Вера. Горло перехватило. Она вдруг поняла, что впервые за все эти дни думает о тёте как о человеке, а не как о страшном слове «покойная». — Это… ей подходит. И мне…
Они обсудили всё остальное: бумаги, сроки, цены. Он называл суммы спокойно и прямо, без той жуткой вкрадчивости, которой она ожидала от людей его профессии. Когда она растерялась перед выбором гроба, он не стал тянуть её в зал.
— Я сам подберу три варианта и пришлю фотографии. Вам не нужно сюда возвращаться. Всё можно решить по телефону.
— Правда?
— Вера. — Он произнёс её имя тихо и непривычно твёрдо, как человек, привыкший, что его слова исполняются. — Вам не нужно мучить себя. Это не проверка на мужество. Я сделаю так, чтобы вы прошли через это с минимальным ущербом. Договорились?
Он смотрел на неё прямо, без улыбки, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у неё потеплело в груди и одновременно сжалось в животе. Привычка командовать. Власть, которая не нуждается в доказательствах. Вера не любила властных людей, но этот, пожалуй, умел обращаться со своей властью так, что хотелось не сопротивляться, а доверять.
— Договорились, — сказала она.
На прощание он проводил её до двери, минуя торговый зал по боковому коридору, чтобы она не увидела ни единого образца. Он шёл на полшага позади и чуть сбоку, и она чувствовала его присутствие кожей спины, как тепло от печки.
У выхода он придержал дверь.
— Позвоните, если станет плохо, — сказал он и протянул визитку. — Личный номер на обороте. Я не шучу.
— Вы всем клиентам раздаёте личный номер? — вырвалось у неё.
Максим Северцев чуть наклонил голову. Свет из витрины лёг на скулу, и она заметила маленький белый шрам у виска, тонкий, как нитка.
— Не всем, — сказал он и чуть заметно самодовольно сощурился. — Только клиентам с танатофобией…
Она вышла на ветер, прижимая визитку к груди. Только на остановке, дождавшись автобуса, она вдруг сообразила, что так и не отдала ему ни одного документа и не оставила ни копейки аванса. А ещё, что руки у неё больше не дрожат и холода, который поселился в ней с утра, больше нет. Только странное тепло ладони, которое всё ещё чувствовалось на локте.
Она посмотрела на визитку. Плотный серый картон, ни логотипа, ни пафоса. «Максим Северцев». И номер.
