Read the book: «Духовно-нравственная культура в баснях И.А. Крылова»

© Каменец А.В., 2022

© Оформление. ООО «Квант Медиа», 2022

Волк и журавль

 
Что волки жадны, всякий знает:
Волк, евши, никогда
Костей не разбирает.
Зато на одного из них пришла беда!
Он костью чуть не подавился.
Не может Волк ни охнуть, ни вздохнуть;
Пришло хоть ноги протянуть!
По счастью, близко тут Журавль случился.
Вот кой-как знаками стал Волк его манить
И просит горю пособить.
Журавль свой нос по шею
Засунул к Волку в пасть и с трудностью большею
Кость вытащил и стал за труд просить.
«Ты шутишь! – зверь вскричал коварный, —
Тебе за труд? Ах ты, неблагодарный!
А это ничего, что свой ты долгий нос
И с глупой головой из горла цел унес!
Поди ж, приятель, убирайся,
Да берегись: вперед ты мне не попадайся».
 

Комментарий

Многие существующие в обществе «волки» привыкают поглощать все, что попадается им на пути без всякого разбора, подвергая себя неизбежному риску поглотить то, что они не способны проглотить. Тогда возникает угроза их гибели от того, что всеядность этих хищников может обернуться против них т. к. они привыкли не соизмерять свои возможности поглощения других с тем, смогут ли они усвоить содержимое поглощаемого.

В иносказательном смысле это стремление поглотить чуждые идеи, мысли, достижения других людей. В результате они давятся этим избыточным содержанием. Поскольку хищнические инстинкты этих особей плохо ими же осмысляются, то они постоянно «нарываются» на ситуации, которые даже могут представлять для них угрозу т. к. чуждое содержание, поглощаемое в избытке, ими уже не «переваривается». А не «переваренное» содержание приводит к гибели их как самостоятельных личностей, к безумию, неадекватности и т. д.

Это касается и усвоения «волками» материальных благ. Безудержное стремление к всё большему потреблению этих благ может вызывать массу побочных эффектов в виде ожирения, болезней, потере разума, зависимости от постоянного безудержного потребления и т. д. Поэтому самый главный риск «волчьего» поведения заключается в неумении вовремя остановиться в своем потреблении всё новых благ и ресурсов.

Помочь таким «волкам» могут только те, кто способен с помощью своей головы (разума) избавиться волкам от этих излишеств. Почему эти излишества неизбежно наносят вред волкам? Потому что волчья суть заключается в том, что она может полноценно существовать, только уничтожая другие жизни т. к. является хищной по своей природе. Им это до поры до времени сходит с рук, пока им не попадается тот, которого невозможно проглотить. В данном случае волку попалась слишком костлявая жертва. Аллегория здесь состоит в том, что в проглатываемой волком жертве оказался тот материал, который оказался неудобным для глотания т. е. то социальное, культурное содержание, которое волк не смог освоить. Идеальным вариантом для волков являются мягкие, податливые, пушистые, не имеющие клыков, когтей, слишком больших костей жертвы. Поэтому, чтобы уцелеть в условиях угрозы волков, необходимо по тем или иным признакам оказаться для волков несъедобными т. е. иметь свойства, которые не позволяют их проглотить волкам. Среди этих свойств должны быть те, которые невозможно поглотить «волкам». Это то, что не питает силу волков, а делает их беспомощными. Здесь следует выделить, прежде всего, самостоятельный ум, который, как правило, волкам недоступен. Их инстинкты достаточно примитивны – поглотить чужую жизнь (в человеческом обществе это фигуральное выражение в виде поглотить чужое время, идеи, способности и т. д.), для получения быстрых осязаемых благ. Соответственно «высшие материи» «волкам» недоступны, как и реальные результаты любого интеллекта, творчества и т. д.

Поэтому главной защитой от «волков» является самостоятельная жизнь, предполагающая умение пользоваться своими (а не чужими) способностями т. к. нельзя украсть талант, чужое умение, ум. Можно утащить только материальные их результаты.

Ошибка журавля состояла в том, что он решил помочь волку, используя собственную голову и клюв т. е. те свои возможности, которых лишен волк, чтобы получить вознаграждение от того, кто по своей природе не способен быть благодарным. «Волки» привыкли всё захватывать даром, используя собственные физические и другие ресурсы хищников. Служить «волкам» – дело неблагодарное. Они не только неблагодарны, но еще могут и «съесть» своих благодетелей, лишив последних необходимых жизненных благ, ресурсов, а то и самой жизни.

Впрочем, и сам журавль склонен за любые свои деяния ожидать вознаграждений, что невыполнимо в полной мере потому, что чаще всего призывают к помощи тех, кто не собирается реально благодарить в той или иной форме за такую помощь, предпочитая использовать других для своих нужд. Более того, выясняется, что, постоянно ожидая вознаграждения за свои деяния, можно также нарваться не просто на чью-то неблагодарность, а на реальную опасность нападения со стороны тех, кому была оказана помощь.

Дело в том, что сами «волки» очень не любят показывать свою зависимость от тех, кто им помогает (моральную, материальную). В соответствии с их волчьей моралью они никому ничего не должны. Должны только им. Если они нарушат этот принцип, то это будет означать потерю «волками» собственной идентичности, в соответствии с которой их должны бояться, а не любить. Волк, которого любят и не боятся, уже не волк. Ведь волк изначально не должен давать повода, чтобы его любили, т. е. не быть добрым, благодарным, бескорыстным, заботливым и т. д.

Отсюда можно сделать важный вывод – гораздо безопасней оказывать помощь бескорыстно, чем на условиях вознаграждения т. к. достаточно много «людей-волков», которые могут существовать, только захватывая чужое без каких-либо позывов к ответной благодарности. Они не обучены последней, находясь исключительно в эгоистической позиции. Поэтому и нельзя «класть голову в пасть» волку. Может и откусить.

Нужно ли помогать «волку» в беде? Или он этого не заслуживает? Вопрос риторический. Нужно, но при этом помнить, что ни в коем случае нельзя давать понять «волку», что он чем-нибудь тебе обязан. Он этого не любит. Ведь стоит ему даже намекнуть на желательность благодарности, как он это воспримет как указание, что он показал себя слабым в каком-то отношении, нуждающимся в чьей-то помощи, а это для волчьего нрава неприемлемо.

Не надо также и по своей воле, добровольно помогать волку, когда он этого не просит. Он готов получать помощь только в том случае, если он «загнан в угол» и уже не может обойтись без этой помощи. Волк всегда должен сохранять «свое лицо» как независимого, сильного, грозного по отношению к остальным, как особь, которая в принципе не может попасть в положение слабого, нуждающегося в помощи.

Эта гордыня, проиллюстрирована известным персонажем М. Булгакова в виде высказывания о том, что никогда ни у кого не надо ничего просить – сами, если надо дадут. Внедряемая в наше общество индивидуалистическая мораль, по своей сути, сплошь и рядом порождает таких волков и тех, кто пытается им небескорыстно служить. Но здесь не следует ожидать адекватной благодарности от «волков» в обществе, где особой доблестью считается воспользоваться доверчивостью «лохов», утащить то, что тебе не принадлежит, почувствовав себя «хозяином жизни».

В духе волчьей морали распространено выражение: «Я никому ничего не должен». Логичным было бы продолжение: «Тогда и мне никто ничего не должен». На самом деле, у «волков» не так: «Зато мне все должны». «Волки» незримо привязаны к своим жертвам и без них жить не могут. В общем – слабые существа.

Ворона и лисица

 
Уж сколько раз твердили миру,
Что лесть гнусна, вредна; но только всё не впрок,
И в сердце льстец всегда отыщет уголок.
_______
Вороне где-то бог послал кусочек сыру;
На ель Ворона взгромоздясь,
Позавтракать было совсем уж собралась,
Да призадумалась, а сыр во рту держала.
На ту беду Лиса близехонько бежала;
Вдруг сырный дух Лису остановил:
Лисица видит сыр, Лисицу сыр пленил.
Плутовка к дереву на цыпочках подходит;
Вертит хвостом, с Вороны глаз не сводит
И говорит так сладко, чуть дыша:
«Голубушка, как хороша!
Ну что за шейка, что за глазки!
Рассказывать, так, право, сказки!
Какие перушки! какой носок!
И, верно, ангельский быть должен голосок!
Спой, светик, не стыдись! Что, ежели,
сестрица,
При красоте такой и петь ты мастерица, —
Ведь ты б у нас была царь-птица!»
Вещуньина с похвал вскружилась голова,
От радости в зобу дыханье сперло, —
И на приветливы Лисицыны слова
Ворона каркнула во всё воронье горло:
Сыр выпал – с ним была плутовка такова.
 

Комментарий

Басня начинается с морали И. А. Крылова:

 
«Уж сколько раз твердили миру,
Что лесть гнусна, вредна; но только всё не впрок,
И в сердце льстец всегда отыщет уголок».
 

Таким образом, баснописец с самого начала указывает на ту ситуацию, которая будет далее описана. По мнению И. А. Крылова, это – ситуация лести. Причем здесь же эта ситуация оценивается как неустранимая в реальном обществе. Если принять эту точку зрения, то тогда эта басня нам ничего не даст для борьбы с льстецами и ситуациями, которые ими создаются. Следовательно, мы должны в известной мере возразить великому баснописцу; рассмотреть возможность победы над лестью, которая осталась в басне нереализованной, но могла бы реализоваться при ином поведении персонажей басни. Для этого последующий текст басни должен быть рассмотрен одновременно в двух планах: «идеальном» и «физическом», а именно – как «идеальная» возможность избегания лести и как свершившаяся «физическая» данность обмана лестью, описанная И. А. Крыловым:

 
«Вороне где-то бог послал кусочек сыру;
На ель Ворона взгромоздясь,
Позавтракать было совсем уж собралась,
Да позадумалась, а сыр во рту держала.»
 

Исходная ситуация басни, оцениваемая как «идеальная» и «физическая» выглядит следующим образом: Вороне случайно попало некоторое материальное, жизненно важное благо («сыр»). Причем «физическое» пришло из «идеального», «трансцендентного» («бог послал»), лежащего за границей реального мира Вороны, не включенного изначально в реальный опыт Вороны. Сама Ворона живет сначала как «реалист», находится сначала в сугубо физическом мире, используя случайно доставшийся ей реальный жизненный ресурс («физический объект») в виде сыра.

А дальше Ворона начинает вести себя чрезвычайно «странно»: взгромоздясь почему-то на ель, она вместо того, чтобы «позавтракать», «позадумалась, а сыр во рту держала». Ворона оказывается одновременно в двух пространствах – «физическом» (возможный прием пищи) и «идеальном» (думы вороны, существование в «идеальном» времени). Причем она не реализует себя ни в одном из этих пространств (сыр не потребляется, мысли не выражены – «позадумалась»). Это ситуация ожидания перед выбором в сторону «физического» (сыр) или «идеального» (оформленность мыслей), ситуация шаткого временного равновесия «идеального» и «физического». «Равновесное» состояние Вороны неожиданно нарушает Лиса, выводя Ворону из ее «оцепенения»:

 
«На ту беду, Лиса близехонько бежала;
Вдруг сырный дух Лису остановил:
Лисица видит сыр, – Лисицу сыр пленил.
Плутовка к дереву на цыпочках подходит;
Вертит хвостом, с Вороны глаз не сводит
И говорит так сладко, чуть дыша:»
 

В отличие от Вороны Лиса однозначно ориентирована только на достижение материального блага («сыр»). Но для достижения этого блага Лиса начинает входить в «идеальный» образ поклонника Вороны, чтобы завуалировать свои намерения. «Идеальное» у Лисы здесь служит «физическому» для изъятия реального жизненного ресурса у Вороны. Далее идет известный «лисий» дифирамб внешним достоинствам Вороны и ее возможным голосовым данным в соответствии с придуманной Лисой неотразимостью Вороны. Причем особо выделяется то достоинство Вороны (голос), от которого зависит получение Лисой жизненного ресурса. «Идеальный» образ Вороны, сконструированный Лисой, развернут таким образом непосредственно в сторону получения конкретного материального блага (это и есть, возможно, универсальный механизм лести).

В результате:

 
«Вещуньина с похвал вскружилась голова,
От радости в зобу дыханье сперло, —
И на приветливы Лисицыны слова
Ворона каркнула во всё воронье горло:
Сыр выпал – с ним была плутовка такова.»
 

Характерно, что Ворона здесь представлена как «вещунья», что означает «предсказательница». В народных легендах и сказках вороны изображаются в виде вещих птиц («вещий ворон»). Сама «предсказательница» оказалась жертвой чужого лживого предсказанья (предсказыванье в басне Лисой Вороне судьбы великой певицы).

Почему Ворона оказалась обманута? Потому что оказалась в маргинальной ситуации «реалиста-мечтателя». Уже владея жизненным благом, Ворона им не удовлетворилась, сконцентрировалась на идеальных мечтах, «идеальном» образе певицы, включенной в «идеальную» деятельность (пение). Результат – потеря Вороной как материального блага, так и недостижимость идеальной карьеры певицы.

Базовой моделью социального поведения Лисы является «практицизм» («Лисицу сыр пленил»). Она реализует свою функцию энергетической аккумуляции на основе прошлого опыта своих «лисьих» хитростей и четко планирует свои действия в стремлении «добыть сыр». План ее действий направлен на лесть Вороне, вуалирующей истинные намерения Лисы. Для этого Лиса включает вторую модель социального поведения (принимает «роль»), которую можно квалифицировать как «спектакль». Причем это спектакль играется Лисой в школе «театра представления» («головой»), вовлекая Ворону в спектакль «театра переживания» («сердцем»). Это еще один план взаимодействия «физического» (рационального) и «идеального» (эмоционального – у Вороны голова «вскружилась»). Причем «спектакль», организованный Лисой, рассчитан на конкретный адрес – Ворону.

Это означает, что Лиса убедительно разыгрывает роль «идеального» поклонника Вороны, безоговорочно ею восхищенного. За счет чего эта роль становится убедительной? За счет наличия конкретной, жизненно важной для Лисы цели, а также наличия изощренной фантазии в достижении этой цели. При этом налицо умение завязывать «нужные» контакты для достижения выгоды, свойственное реалистической практицистской модели социального поведения. Эта модель органично трансформируется в желание «понравиться» Вороне в виде «вторичной» («идеальной») модели «спектакля». Сама эта трансформация может оцениваться как умение нравиться окружающим в качестве одного из решающих условий в достижении материальных выгод. Происходит, таким образом, своеобразное «оборачивание» практицизма в идеальный, театральный план.

При этом у Лисы сохраняется и эгоцентризм, позволяющий ей внутренне дистанцироваться от своей роли, чтобы не «заиграться» (вполне в духе «театра представления»), не поверить самой в реальность роли искреннего льстеца, действовать предельно рационально и целенаправленно. Связка у Лисы моделей «практицизм» – «спектакль» демонстрирует способность этого персонажа социализировать свой собственный эгоизм как правило для других. В басне себялюбивая Лиса предлагает Вороне больше любить себя (здесь скрытый образец для Вороны сама «себялюбивая» Лиса). Поэтому и роль Лисы становится убедительной. Лиса сохраняет в роли ту органичную часть себя («себялюбицы»), которая позволяет ей играть убедительно, «естественно». Один «эгоцентрик» в результате перехитрил другого «эгоцентрика».

Выбор Лисой модели «спектакля» оказался эффективным и по той причине, что он позволил ей сохранить позицию «хозяина положения», ведущего свою игру без оглядки на чье-либо мнение, что вполне соответствует роли актера. Выбор этой модели дал также возможность Лисе вести себя достаточно разнообразно, раскованно, непредсказуемо, как это свойственно любой актерской игре. Лиса, таким образом, выстраивает собственную «рампу», «зрительный зал», аккумулируя в себе творческое вдохновение для убедительного вранья.

Опыт поведения Лисы позволяет сделать следующие выводы, значимые для социальных взаимодействий:

1. Проявления любви, симпатии, восхищения могут стать одним из основных механизмов эффективного социального поведения, основанного на достижении личной выгоды. Эти проявления тем убедительней, чем больше являются отражением любви к себе. Здесь происходит своеобразная проекция себялюбия льстеца на субъекта, которому льстят, признаются в симпатии. Тот же, кому льстят, является для льстеца просто исходным «материалом» для создаваемого «произведения искусства» в виде идеального образа «псевдокумира». Соответственно, чем более неформальные взаимоотношения акторов эстетизированы и театрализованы в реальном социуме в виде признания любви друг к другу, тем выше вероятность, что, как минимум, один из акторов использует другого в собственных практических интересах.

2. При установке на практицизм неизбежно профанируется позиция самоценности нравственно-эстетических ценностей, если последние являются формой реализации стремления к личной выгоде. Но может возникнуть вторичный эстетический эффект от веры имитатору этих ценностей со стороны жертвы. Возникает новая эстетика («эстетика мошенничества»). Здесь сами обманутые «производят» спектакль обмана в не меньшей мере, чем сами обманщики. Создается эффект сиюминутной иллюзии и своеобразно катарсиса «простофиль», позволяющий в реальности пережить «недостижимое», имеющее часто социально-терапевтический эффект. Таким образом и Ворона получила нечто от взаимодействия с Лисой – временное наслаждение от придуманной для нее роли певицы.

3. Одной из неизбежных «экологических издержек» мошеннического поведения является потеря мошенником возможности искреннего чувствования (мошенник не должен «жалеть» своих жертв). Происходит «машинизация» межличностного взаимодействия мошенника с обманутыми и постепенное накопление психологической усталости у обманщика от демонстрации «искренности» своим жертвам. В результате выбранная «маска» льстеца «прирастает» к «лицу» его носителя и он становится не просто действующим лицом, а профессиональным актером, всё время остающимся в портале сцены, но не в реальной жизни. Он остается «слишком персонажем», но не соучастником реальной драмы жизни. Такова трагическая плата за лицемерие и алчность (у Лисы, как правило, нет истинных друзей).

4. Лиса встраивается в реальное пространство Вороны («вертикаль») и строит идеальное пространство внутри этого пространства – увеличивает имеющееся пространство Вороны еще дальше (увеличивает высоту общественного положения Вороны – ее вертикальное пространство). Лиса тратит свою физическую энергию (лесть Вороне) и увеличивает идеальную (желание самоутвердиться в обществе) энергию Вороны. Лиса преобразует реальное время в идеальное время Вороны (Ворона пренебрегает значимостью настоящего, реального времени во имя будущего, идеального времени – будущей славы). Лиса демонстрирует свое равнодушие к реальной вещи, объекту (к сыру), но зато показывает Вороне будущие перспективы владения идеальным благом (славу певицы, которая может принести ей и новые материальные блага – например, подношения почитателей ее таланта). Сама же Лисица овладевает физическим объектом объектом (сыром).

Таким образом, в этом взаимодействии выигрывает тот, у кого инициатива в построении идеальной реальности. Причем эта инициатива направлена на овладение физической реальностью. Соответственно проигрывает тот, кто не способен к развитию собственной идеальной реальности и пользуется построенной для него другими идеальной новой реальностью (живет «чужим умом»). В такой ситуации проигрывающий в результате терпит вполне реальный, материальный ущерб.

5. Еще один важный вывод. Действующее лицо становится восприимчивым к той или иной идеальной реальности в том случае, если он уже принял часть этой реальности в собственную ментальность до встречи с другим действующим лицом. В случае с Вороной это выражено в глаголе «позадумалась». О чем можно думать, когда сыр уже во рту? Значит, Вороне мало иметь сыр. Вместо того, чтобы его съесть, она думает о чем-то даже более значимом, чем имеющийся сыр. Лесть Лисы, которую принимает Ворона, доказывает, что Ворона уже в определенной степени жаждала прославиться и лесть пала на благодатную почву.

Соответственно, можно говорить о существовании изначального желаемого действующими лицами контекста для той или иной ситуации взаимодействия. Для Вороны таким контекстом является желание получения похвалы. Для Лисы – роль льстеца. Этот контекст, как и в нашем анализе, может быть реконструирован непосредственно из логики взаимодействия персонажей в конкретной ситуации. У Крылова этот контекст часто присутствует в определенной степени в морали басен. Но он может быть уточнен и конкретизирован уже в анализе поведения самих персонажей в процессе их взаимодействия.

Можно предположить, что таких базовых трансакционных контекстов у взаимодействующих сравнительно немного и те или иные ситуации есть конкретизация или комбинаторика этих контекстов. Это часто проявляется как иллюстрация выражения «Наступать на одни и те же грабли». Для разрешения многих социальных проблем очень важно выявлять инварианты и константы таких контекстов, чтобы разрушать встречаемые иллюзии у взаимодействующих лиц, что они больше не повторяют прошлых ошибок.

6. Социально-экологическая значимость ситуаций взаимодействия заключается в достижении «консенсуса» идеальной и физической реальности как соответствующего изначально двойственной природе человека, объединяющей в себе физическую и идеальную субстанцию. Если один из акторов ориентирован в большей мере на идеальную реальность, то другой актор – на физическую реальность и таким образом продуктом их взаимодействия становится новое сочетание физического и идеального, «снимающего» возможный изначальный экологически опасный перекос у кого-либо из акторов в сторону идеального или физического, опасный, прежде всего, для благополучия и безопасности кого-либо из акторов. Это происходит в случаях потери каким-либо из акторов «чувства реальности» или «чувства идеальности».

В приводимом примере Вороне, потерявшей чувство реальности «помогает» его обрести Лиса, преследуя свои реальные интересы. Причем, если изначально Ворона владела физической реальностью (сыр), а Лиса только идеальной (желаемым сыром), то затем они поменялись местами. А реальное последствие басни для обоих персонажей заключается в еще одной смене владельцев (уже третьей в этой басне) реальностей. Лиса, съев сыр, становится владельцем новой идеальной реальности (усовершенствованной моделью поведения лести), а Ворона владельцем новой физической реальности (реальности самой себя как физического носителя глупости).

Теперь рассмотрим более подробно социальное поведение Вороны в аспекте значимости его в качестве «жизненного урока».

Ворона изначально ориентирована на получение удовольствия от реальности без вкладывания специальных усилий для получения этого удовольствия. Образ Вороны, как и образ Лисы, является «говорящим» и ассоциируется с образом жизни, при котором жизненные блага приобретаются стихийно; чаще подбирается то, что «плохо лежит» («Вороне где-то бог послал кусочек сыру»).

Выбор Вороной «вторичной» (ориентированной на окружающих) модели социального поведения «подсовывается» ей Лисой. Это – уход от реальности, «фантазирование». Лиса как опытный психолог поняла, что Ворона с охотой примет эту модель поведения, потому что вместо потребления полученного реального блага («сыра») Ворона «позадумалась, а сыр во рту держала». В басне показан своеобразный «мутант» – мечтающая Ворона, впоследствии возомнившая себя певицой. Это «мутирование» достаточно поучительно. Ворона перед встречей с Лисой, как уже отмечалось, функционирует в исходной координате социального действия как «физически-идеальном пространстве», связанном с ощущением психологического комфорта от сознания потенциальной возможности употребления сыра и осознания высоты своего положения («На ель Ворона взгромоздясь»). Затем ее сознание («позадумалась») движется в сторону определенной координаты, – в «идеальное время» (мечты, фантазии). Но пока это движение еще не пришло к своему завершению.

Поведение Вороны и до этой ситуации не отличалось особым целенаправленным практицизмом. Сыр ей «Бог послал». Это отсутствие практицизма усиливается стремлением к замене сыра как реальной «материальной» ценности ценностью эфемерной, иллюзорной («карьерой певицы»). Результат – полная потеря чувства реальности и трезвой самооценки.

Социальное поведение Вороны позволяет также сделать ряд определенных «жизнестроительных» выводов.

1. Сохранение стремления к комфорту, «легкой жизни» несовместимо с реальным служением искусству, да и вообще со служением другим. Если это служение рассматривается как продолжение «комфортности», удовольствия и т. д., то оно неизбежно перерождается в имитацию, не замечаемое самим актором. Цена этого заблуждения – потеря актором даже уже имеющихся материальных благ и преимуществ.

2. Ситуация лести может успешно развиваться там, где актор не умеет ценить уже имеющиеся у него блага и преимущества; относится к ним как к самим собой разумеющимся, даже если они достались случайно, неожиданно. То, что достается без собственных усилий, не ценится и возникает иллюзия существования другой, придуманной реальности, где актора ждет успех от собственных усилий. Но поскольку этого опыта усилий нет, то актор остается вечно в проигрыше – он не ценит (и потому легко теряет) то, что имеет и не ценит опыт особых усилий для достижения новых достижений, потому что не считает необходимым прилагать особые усилия. Поэтому вместо успеха испытывает неудачу, поражение, унижение и пр.

3. Установка на потребительство без усилий («халявность») неизбежно сопровождается ожиданием «идеального» лидера, способного помочь найти «легкие пути» для приобретения благ, достижения успеха. В результате вместо «идеального» лидера приходит реальный «вдохновитель», использующий доверчивость «актора-гедониста» для использования последнего в собственных интересах. Эта ситуация иллюстрируется известной поговоркой – «Бесплатный сыр бывает только в мышеловке».

Реальное последствие басни для обоих персонажей заключается в том, что Ворона обретает новый полезный негативный трансакционный опыт потери иллюзии умения извлекать выгоду из придуманной ситуации, из фантазий, теряя реальное материальное благо. Лиса же скорее реализует уже имеющийся трансакционный опыт обмана «лохов», обретая материальную выгоду, но лишается такого ресурса как возможная искренняя дружба с Вороной. Таким образом, в этой как и во многих других баснях И. А. Крылова, проявляется отмеченная еще Л. С. Выготским следующая их особенность – «один и тот же сюжет прекрасно вмещает и два противоположных нравственных суждения». Лиса с одной стороны является «плутовкой», с другой – «воспитателем» Вороны, выполняя соответствующее авторское задание (критику легковерности). Ворона же, с одной стороны является самодовольной и глупой, с другой стороны – разоблачителем лживости льстецов (другое авторское задание).

Демьянова уха

 
«Соседушка, мой свет!
Пожалуйста, покушай». —
«Соседушка, я сыт по горло». – «Нужды нет,
Еще тарелочку; послушай:
Ушица, ей-же-ей, на славу сварена!» —
«Я три тарелки съел». – «И полно, что за счеты:
Лишь стало бы охоты, —
А то во здравье: ешь до дна!
Что за уха! Да как жирна;
Как будто янтарем подернулась она.
Потешь же, миленький дружочек!
Вот лещик, потроха, вот стерляди кусочек!
Еще хоть ложечку! Да кланяйся, жена!»
Так потчевал сосед Демьян соседа Фоку
И не давал ему ни отдыху, ни сроку;
А с Фоки уж давно катился градом пот.
Однако же еще тарелку он берет,
Сбирается с последней силой
И – очищает всю.
«Вот друга я люблю! —
Вскричал Демьян. —
Зато уж чванных не терплю.
Ну, скушай же еще тарелочку, мой милый!»
Тут бедный Фока мой,
Как ни любил уху, но от беды такой,
Схватя в охапку
Кушак и шапку,
Скорей без памяти домой —
И с той поры к Демьяну ни ногой.
_______
Писатель, счастлив ты, коль дар прямой имеешь:
Но если помолчать во время не умеешь
И ближнего ушей ты не жалеешь:
То ведай, что твои и проза и стихи
Тошнее будут всем Демьяновой ухи.
 

Комментарий

Сам баснописец, таким образом, «Демьянову уху» считает аллегорией на «закармливание» читателей многими авторами своими сочинениями. В условиях современного информационного общества эта проблема стала еще более актуальной. Смысл басни состоит в том, что создатели многих текстов (литературных, научных, публицистических и пр.) не учитывают способность «переваривания» их информации читателями. Распространена самодовольная уверенность авторов текстов в том, что то, что они создают, является интересным достаточно большому числу потребителей той или иной информации. Здесь надо отметить, что многие такие «шедевры» и не предполагают учитывать какие-либо читательские интересы.

«Говорящим» в басне является образ «ухи». Текст («уха») есть совокупность самых разных составляющих, «надерганных» из разных источников. Причем в избытке. Это явление есть симптом, что в создании разных текстов их авторами распространена явная или скрытая компиляция разных фактов, мнений, знаний т. д. в ущерб глубине прорабатываемого содержания. Поверхностность и эрудированность; способность «болтать» на разные темы становится признаком образованности и эрудированности. Об этом писал еще Г. Гессе в своей «Игре в бисер».

Навязывание информации («ухи») исключает при этом диалог с читателями. В басне это набитый рот Фоки, который даже не может просто поговорить с хозяином и вынужден давиться всё новыми порциями этого блюда. По сути дела, мы имеем дело с информационным насилием над людьми, которые никуда не могут спрятаться от навязываемых им «контентам». Назойливость Демьяна есть проявление его собственного тщеславия, которое движет авторами многих текстов.

Парадокс ситуации состоит в том, что такое навязывание информации делает общество всё менее информативным т. к. большинство информации «проглатывается», но не «переваривается». Нет диалога, в котором только и может рождаться новая информация. Причем диалогичности не хватает в самих текстах, где реальное содержание, сплошь и рядом подменяется избыточным пустословием или перенасыщенной фактографией при минимуме обобщений. Торжество индивидуалистической психологии проявляется и здесь. Каждый творец текста создает собственное шизоидное пространство, из которого нет выхода к реальным людям.

Расхваливаемая Демьяном собственная уха может рассматриваться как символ «самопиара» многих авторов текстов, который навязывается читателям и всячески рекламируется через различные каналы. Уха с обилием ингредиентов символизирует также многословие, которое может быть интересно в деталях («вот лещик, потроха, вот стерляди кусочек!»), но не воспринимается в силу избыточности содержания по отношению к конкретному потребителю информации.

Чаще всего при этом авторы предлагают разным читателям одно и то же блюдо, которое у них получилось. В сочетании с избыточностью текста такие информационные изделия сами себя обесценивают т. к. не учитывают реальных запросов читателей. Да и сами читатели им не интересны. Им важней их собственная самооценка как изготовителей соответствующих «информационных блюд».

Причем простая, но нужная информация, как и простая, но полезная еда, таким авторам не интересна. В известной мере мы имеем дело здесь с искусством для искусства – чем изощренней текст, тем он ценней в глазах таких авторов независимо от его реальной пользы для потребителей. Этот процесс самолюбования создателей различной письменной продукции чаще всего сопровождается неумеренной всеядностью в потреблении этими авторами огромного разнообразия текстов, которые позволяют им затем варить свою «уху», в которой нет ничего своего, а лишь множество усвоенных ранее сведений, чужих мыслей, фактов и т. д. При этом у таких авторов отсутствует собственная самостоятельность мышления, творческий подход, которые придавлены чрезмерным объемом усвоенной разнородной информации. У этих создателей текстов нет никаких существенных целей в их сочинительстве, кроме собственного тщеславия. Они только способны увеличивать имеющийся информационный «шум», оставаясь творчески и интеллектуально бесплодными. Свою бесполезность эти авторы пытаются компенсировать демонстрируемой эрудированностью, которая не имеет какого-либо значимого результата в общем информационном пространстве.

Зеркало и обезьяна

 
Мартышка, в Зеркале увидя образ свой,
Тихохонько Медведя толк ногой:
«Смотри-ка», – говорит, – «кум милый мой!
Что это там за рожа?
Какие у нее ужимки и прыжки!
Я удавилась бы с тоски,
Когда бы на нее хоть чуть была похожа.
А ведь, признайся, есть
Из кумушек моих таких кривляк пять-шесть:
Я даже их могу по пальцам перечесть». —
«Чем кумушек считать трудиться,
Не лучше ль на себя, кума, оборотиться?» —
Ей Мишка отвечал.
Но Мишенькин совет лишь попусту пропал.
_______
Таких примеров много в мире:
Не любит узнавать никто себя в сатире.
Я даже видел то вчера:
Что Климыч на руку нечист, все это знают;
Про взятки Климычу читают,
А он украдкою кивает на Петра.
 

Комментарий

В басне описан случай полной потери собственной идентичности главным персонажем. «Говорящим» в этой связи является образ обезьяны, которая может только повторять чужие жесты, движения, мимику и т. д., не имея своего собственного лица. Для того, чтобы все же чем-то отличаться от других, такие «люди-обезьяны» могут в основном насмехаться над другими. Причем, особенно зло над теми, кто похож на них самих. Но для того, чтобы иметь такие основания для насмешки, такие персонажи должны идеализировать себя в собственных глазах. Эта идеализация представляет собой некоторый обобщенный образ «совершенной личности» в глазах общества. Тем самым «люди-обезьяны» апеллируют к усредненным образам морали, являются активными моралистами, поскольку гораздо легче замечать недостатки у других, чем у самих себя. Даже если допустить, что и такое обличительство может нести свою позитивную функцию, то оно малоэффективно.

Не случайно, в Евангелии по этому поводу говорится, что вместо того, чтобы замечать сучок в глазу брата своего, надо вытащить бревно из своего глаза. Тогда будет понятно, как вытащить сучок из глаза твоего брата.

В этом «как» содержится вся суть. Человек, который способен к критической самооценке, имеет и знание, как исправлять собственные недостатки и этим опытом он может поделиться с другими. Если же у него полностью отсутствует самокритика, то он может только навешивать ярлыки на других людей, тем самым закрывая последним путь к исправлению своих недостатков. Это позиция прокурора, исключающего какие-либо оправдания обвиняемых. Причем, делается это в виде насмешек, издевательств, унижений обличаемых, поскольку у самого насмехающегося отсутствует способность видеть и ценить достоинства окружающих. Отсутствие при этом уважения к другим есть своеобразная компенсация за отсутствие у самих «обезьян» уважения к себе, которое человек испытывает по конкретному поводу по отношению к себе и другим – за конкретные поступки, качества и т. д. При отсутствии у «обезьян» устойчивого и внятного самообраза у них отсутствует и ясность в восприятии самого себя как уважаемой личности. Отсюда неизбежность внутреннего ощущения себя как индивида, которого не за что уважать. Соответственно обезьяньи насмешки над другими есть проявление комплекса неполноценности и его преодоление благодаря критике окружающих.

Эта критика повышает настроение и жизненный тонус у «обезьян», которые любят сами потешаться и потешать публику. Отсюда некоторая театральность поведения обезьян, которую они компенсируют отсутствием собственного внутреннего содержания. В реальности обезьяны, которые могут подражать людям, имеют во внешнем выражении много общего с людьми, оставаясь по своей природе животными т. к. они не способны к саморефлексии, предпочитают жить инстинктами. Само же подражание обезьян людям по форме, но не по содержанию производит комичное впечатление в виде гротесковости, преувеличенности в изображении человеческих проявлений.

«Обезьяно-люди» могут быть достаточно остроумными и наблюдательными, особенно если речь идет о высмеивании чьих-то недостатков. Эта их особенность есть также проявление бездушия, отсутствие истинного понимания других, их проблем, неурядиц. Возможность искреннего сопереживания другим для них закрыта т. к. у них слишком много себялюбия и эгоцентризма. При этом надо все же отметить, что критика других у таких людей основывается изначально на источниках информации о критикуемых людях, но не на основе непосредственного наблюдения (в данном случае это – зеркало) – из литературы, из сплетен, из слухов и т. д. Эта зависимость от чужих оценок, мнений настолько велика, что лишает их способности к трезвой самооценке. Такие «обезьяны» всё время оглядываются на чужие авторитеты и при каждом удобном случае апеллируют к ним. В басне это Медведь, к которому обращается обезьяна, ища в нем единомышленника в критике других обезьян.

Характерным является и отражение в зеркале именно обезьяны, которая способна, как отмечалось выше, только к внешнему подражанию и кривлянию, которое не сводится только к внешней подражательности человеческому поведению. Кривляние – это есть проявление внутреннего цинизма, нежелания соотносить свое поведение с идеалами. Это постоянное пародирование истинных чувств, мыслей, какой-либо серьезности. Пародирование выражается в имитации реальных дел, чувств, выставляемых напоказ при внутренней насмешке над демонстрируемой «обезьянами» серьезности. Маска здесь заменяет истинное лицо, причем это маска шута. Эта маска в отсутствии собственного лица сама становится лицом, срастается с ним. А это значит, что мы имеем дело в данном случае с пустой формой без человеческого содержания.

«Казаться», а не «быть» становится у таких обезьян жизненным принципом. Поэтому и внутренние сущности других таким существам недоступны. Они реагируют только на внешние проявления. Они соответственно охотней всего критикуют внешний вид, манеры, особенности презентируемых проявлений личности и с удовольствием замечают те или иные несовершенства в этом аспекте. Здесь мы имеем дело со своеобразным выхолощенным «эстетизмом» в оценке других людей, вниманием к «гламуру», но не к истинным достоинствам других.

Но этим эстетическим критериям сами «обезяны» никак не соответствуют. Их «красивые костюмчики» еще больше подчеркивают их внутреннее убожество и пустоту, которые не спрячешь внешним видом – например, глуповатость, туповатость, косноязычие, хамство и т. д.

При этом часто встречаются реальные аморальные и преступные деяния «обезьян». Здесь уже прослеживается распространенный вариант «двойных стандартов», согласно которым некоторая часть общества глубоко уверена в своем праве вести аморальный образ жизни, совершать преступления, при этом высмеивая и критикуя тех, кто также ведет себя аналогичным образом. Причем, они могут даже и не прибегать к открытым публичным обличениям. Критикуют тех или иных лиц исподтишка или в узком кругу. Для таких обезьян главное – это соответствовать внешним приличиям и эстетическим критериям. Хотя, как выясняется, они не прочь реагировать, как считает И. Крылов, и на реальные проступки других людей.

«Люди-обезьяны» также достаточно двуличны. Они могут насмехаться втихаря даже над собственным ближайшим окружением («кумушками»). У них нет внутреннего целомудрия, проявляемого как отказ от насмешек над людьми «своего круга». Соответственно, чтобы поддерживать отношения «кумовства» такие люди вынуждены изображать приятельские отношения, оставаясь по своей сути фальшивыми. Таким образом, здесь речь идет о социальном типе, распространенном во все времена, который ориентирован в основном на обезьянье поверхностное подражание внешним поведенческим образцам при внутреннем презрении к окружающим, в которых проявляются такие же обезьяньи черты. Это особый вид шизофренического существования, приводящий к мучительному внутреннему раздвоению личности, которое не может быть преодолено при «обезьяньем» образе жизни.