Read the book: «Чудо по гарантии»

Глава 1. Гарантийный случай

Утюг принесли в коробке из-под сапог. Герман успел подумать, что сапоги, должно быть, были хорошие: коробка не расползлась, хотя на одном углу темнело мокрое пятно. Женщина поставила её на край приёмного стола, сняла крышку и положила сверху сложенную квитанцию.

— Опять шнур? — спросил он.

— Со шнуром всё прекрасно.

Она произнесла это с таким нажимом, что Герман отодвинул чашку. Кофе он только налил, но при таком начале разговора пить было рано.

— Не греет?

— Греет. Разговаривает.

Герман посмотрел на утюг. Белый корпус, синяя вставка, маленькая царапина возле регулятора. В прошлый четверг он заменил у него шнур, почистил контакты и проверил нагрев. Ничего, способного разговаривать, внутри не было. Он хорошо помнил этот заказ: женщина просила сделать побыстрее, поскольку в субботу ей предстояло идти на юбилей, а второй утюг оставил на светлой блузке след, который никакого участия в юбилее не заслуживал.

— При нагреве?

— При мне.

— Треск, свист?

— Герман Ильич, если бы он свистел, я бы сказала: свистит. Он сказал, что мне не идёт юбка.

За её плечом, на улице, остановилась женщина с самокатом. Наклонилась к рулю, потянула за что-то обеими руками и покатила дальше. Герман невольно проследил за ней до края окна. После этой маленькой понятной неудачи можно было вернуться к большой непонятной.

Он развернул квитанцию.

— Лариса Викторовна?

— Да. Вы ещё записывали мой номер.

— Я помню. Когда вы это услышали?

— Сегодня утром. Без десяти семь. Я гладила юбку, он сказал, что пояс надо отпустить, а блузку носить навыпуск. Я заплатила за замену шнура. Воспитывать меня есть кому.

Герман положил квитанцию на стол, разгладил её пальцем. На нижнем краю лежала синяя полоса от копирки; Лариса Викторовна расписалась прямо по ней. Его собственный почерк сделался незнакомым. Всё, что было написано, он действительно выполнил, и теперь это почему-то выглядело недостаточным.

— Телефон рядом не лежал?

— Лежал.

— Иногда видео само включается. Или сообщение.

— Видео знало, какая на мне юбка?

Он не ответил. Женщина всё ещё стояла, хотя у стола был стул для посетителей. На ней была простая тёмная юбка и светлая блузка, заправленная так аккуратно, что ни один бытовой прибор не нашёл бы работы. Герман старался смотреть выше воротника.

— Можно включить? — спросил он.

— Я для этого его и принесла.

Она вынула из сумки маленькую пластиковую бутылку.

— Здесь вода, если понадобится. Я слила. Вы тогда велели пустой приносить.

Ему стало немного легче. Человек, который помнил про воду в резервуаре, мог объяснить и всё остальное, если не спешить. Герман перенёс утюг на рабочий стол за низкой перегородкой, поставил на пятку, осмотрел вилку и шнур. На этот раз разбирать ничего не следовало. Сначала услышать, что именно женщина принимает за речь.

Лариса Викторовна наконец села. Сумку поставила на колени, бутылку придержала пальцами. Герман включил утюг в отдельную розетку над столом и повернул регулятор. Щёлкнул термостат, загорелся маленький оранжевый огонёк. Больше ничего не произошло.

Он подождал.

Из соседнего помещения донеслось глухое постукивание: хозяин ключевой мастерской каждый понедельник развешивал новые заготовки так, будто от расположения на стене зависела их будущая судьба. За открытой форточкой проехала машина. Кофе в чашке уже не дымился.

— Вот, — тихо сказала Лариса Викторовна. — Теперь, конечно, молчит.

— Пусть нагреется.

— Дома он не ждал.

Герман достал чистый лоскут хлопчатобумажной ткани, положил на обтянутую доску. Доска была короткая, без ножек; для проверки хватало. Он взял утюг, провёл по ткани и вернул на пятку.

— Регулировка работает. Запаха нет.

— Я же сказала, он хорошо работает.

— Угу.

На обычном бланке повторного обращения было место для трёх строчек. Герман взял ручку, задержал её над первой и написал: «Посторонний звук при работе». Подумал, перечеркнул слово «при» и перенёс его чуть правее, чтобы поместилось уточнение. Лариса Викторовна привстала со стула.

— Это не посторонний звук. Это совершенно определённое замечание в мой адрес.

— Пока записываю с ваших слов.

— Записывайте, пожалуйста, точнее.

Он сдержался. За двадцать три года работы люди приносили ему чайники, которые переставали кипеть только по вечерам, пылесосы, пахнущие чужим табаком, и однажды миксер, будто бы вызывавший тоску. У миксера оказалась сломана одна из насадок: тесто взбивалось плохо, женщина никак не могла повторить удачный рецепт, а тосковать имела все основания. Если сначала дать человеку высказаться, почти всегда находилось место, откуда начинать проверку.

Утюг вздохнул.

Герман не сразу убрал ручку. Звук был короткий, сухой; так могла вздохнуть подошва, коснувшись мокрой ткани. Но подошва ничего не касалась.

— Складку оставили, — произнёс утюг.

Герман посмотрел на Ларису Викторовну. Она сидела с открытым ртом, и по её лицу было видно, как торжество опоздало за страхом.

— Слышали?

Он поднял палец. Не для тишины, а потому, что нужно было сделать хоть что-нибудь вместо ответа. Голос прозвучал совсем рядом с его правой рукой — негромкий, ясный, чуть плоский. Герман наклонился к окну. Во дворе никого не было.

— Возле края, — сказал утюг. — Вы одним движением прошли и довольны.

Герман выдернул вилку.

Рука осталась над столом со шнуром в пальцах. Он чувствовал вес пластмассы и неприятный холод у себя под рубашкой. В соседней мастерской звякнул упавший ключ.

— Я тоже сначала так сделала, — сообщила Лариса Викторовна.

— Что?

— Выключила. Потом включила. Думала, мне показалось.

Герман положил вилку, отошёл к приёмному столу и посмотрел на лежавший рядом с чашкой телефон. Экран был тёмный. Он взял аппарат, показал женщине и убрал в ящик.

— Ваш телефон где?

— В сумке.

— Вы можете его выключить?

Она послушно достала телефон. Несколько секунд не попадала пальцем куда надо; Герман заметил, что руки у неё дрожат. Ему захотелось сказать что-нибудь ободряющее, однако всё, что приходило в голову, начиналось с неправды.

— Не торопитесь, — сказал он.

Когда экран погас, он открыл ящик, выключил и свой. В мастерской не было ни радио, ни телевизора. Иногда Герман слушал музыку через телефон, но по понедельникам к открытию приходили люди, и музыка обычно оставалась на потом. Он взглянул на часы над дверью: десять минут десятого. Рабочий день ещё почти не начался.

— Вы давно к нам ходите? — спросил он.

— К вам? Второй раз.

— Кто посоветовал?

Лариса Викторовна нахмурилась.

— Зоя. Из соседнего отдела. Но она не могла. У неё отпуск.

Женщина сама догадалась, о чём он думает, и от этого Герману стало стыдно. Он положил ладони на стол.

— Я пока не понимаю.

— Я тоже. Мне в восемь на работу надо было. Я начальнице сказала, что у меня срочно по дому. Врать пришлось.

— Почему врать? По дому и есть.

— Тогда это первая честная вещь за утро.

Герман вернулся за перегородку и опять включил вилку. На этот раз утюг молчал дольше. Лариса Викторовна встала и подошла к границе приёмной. Герман не возражал. Она смотрела на прибор с таким вниманием, словно ждала от него не речи, а движения.

— Вы меня слышите? — спросил Герман.

Маленький огонёк погас. Термостат щёлкнул, через несколько секунд опять стало тихо.

— Вот она, — сказал утюг. — Возле самого края.

Герман посмотрел на лоскут. Складка действительно осталась: узкая, косая, возле обрезанной кромки. Он провёл по ней ногтем.

— Я не про ткань.

— А зачем её принесли?

Лариса Викторовна прижала бутылку к животу. Горлышко скрипнуло под её ладонью.

— Видите? Со мной точно так же. Я ему объясняю одно, он мне другое.

Герман присел на свой высокий табурет. Теперь между его лицом и ручкой утюга оставалось не больше полуметра. Вблизи корпус был самый обыкновенный: светлые следы возле отверстия для воды, потёртая отметка на регуляторе. Никакой решётки, кроме тех, которые полагались этой модели. Ничего, что объясняло бы голос.

— Вы знаете, где находитесь?

— Здесь тесно.

— Это мастерская. Я вас ремонтировал.

— Хорошо. Тогда доску сделайте подлиннее.

Герман открыл рот, закрыл его и неожиданно почувствовал злость. Из всех невозможных вещей утюг выбрал именно ту, которая была ему известна. Полноценную гладильную доску некуда ставить, складную некуда убирать; он давно присматривал узкую настенную, но всякий раз находилась более нужная покупка.

— Для проверки хватает.

— Вы проверили. Теперь можно нормально погладить.

Герман встал.

— Я сейчас остужу его и посмотрю внутри.

— Вы же уже смотрели, — напомнила Лариса Викторовна.

— В четверг он не разговаривал.

— А вдруг разговаривал, только вы не заметили?

Он хотел возразить, что уж такую вещь непременно заметил бы, но вспомнил наушник в ухе. В четверг ему звонили по поводу доставки компрессора, он проверял нагрев и одновременно слушал, почему «завтра утром» больше не означает завтра утром. Ничего похожего на голос он не помнил. Это было всё, что можно было сказать честно.

Герман повернул регулятор, отключил прибор и оставил остывать на подставке. Потом достал телефон из ящика.

— Нам понадобится запись.

— Вы в интернет собираетесь?

— Нет. Я хочу понять, слышим мы одно и то же или нет.

Лариса Викторовна медленно села обратно.

— Только меня не снимайте. Пожалуйста.

— Звук.

Пока телефон включался, она спросила, можно ли воды. Герман указал на кулер у двери; женщина посмотрела на свою бутылку, покачала головой и взяла бумажный стаканчик. В принесённой воде не было ничего дурного, но пить её после всего, что произошло, она почему-то не хотела. Герман понимал это лучше, чем происходящее с утюгом.

Утренний свет медленно продвигался по приёмному столу. Из окна было видно, как в дальнем конце двора водитель фургона сдаёт назад, а человек в сером жилете показывает ему раскрытую ладонь. Герман следил за ними и ловил себя на желании выйти, помочь поставить машину, сделать что-нибудь, в чём понятно, куда смотреть и чего нельзя задеть.

— Он и про юбилей сказал, — произнесла Лариса Викторовна.

— Что именно?

— Что не надо было мне туда идти. Я подумала, откуда он знает. А потом вспомнила: сама болтала. С сестрой по телефону. Гладила и болтала.

— Сегодня?

— Да. Седьмой час, а она уже спрашивает, кто был и кто сколько подарил. Ей всё интересно.

Герман кивнул. У этого хотя бы был возможный источник.

— А на юбилее что случилось?

— Ничего. Обычный юбилей. Плохо сделали салат, рано включили музыку. Устала. Но я ведь не из-за этого вернулась.

— Конечно.

Он снова включил утюг и запустил диктофон. На экране побежала тонкая линия. Герман произнёс дату, девятое июня, затем своё имя; после небольшой паузы назвал прибор.

— Утюг, — повторил тот.

Линия вздрогнула. Герман почувствовал внезапное облегчение, хотя запись ничем не улучшала положение.

— Скажите ещё что-нибудь.

— Что?

— Любую фразу.

— Зачем?

— Для записи.

— Вы сейчас гладить будете или беседовать?

Герман выключил запись. Лариса Викторовна засмеялась — очень коротко, будто у неё вырвался чих.

— Извините. Просто я с ним ровно так полчаса провела.

Он нажал воспроизведение. Из телефона послышался его собственный глуховатый голос, потом ответ утюга. В записи второй голос стал немного тоньше, но слова были те же. Женщина протянула руку и попросила повторить. Герман повторил. На этот раз оба смотрели на телефон.

— Я его не возьму, — сказала она.

— Сегодня оставьте.

— Я вообще не возьму. У меня маленькая квартира. Мне там спорить не с кем, и я к этому привыкла.

Герман потёр лоб. Достаточно было сказать, что случай не относится к замене шнура; формально это даже казалось разумным. Но утюг стоял у него на столе, разговаривал в телефон, и выпроваживать хозяйку с такой вещью домой было нельзя. Она заплатила за замену шнура, а теперь боялась включать собственный утюг.

— Я оставлю его на проверку. Денег за неё не возьму. Сегодня позвоню, скажу, что удалось понять.

— У меня другой утюг пятна оставляет.

Он отключил бело-синий утюг и оглянулся на полку. Там стоял простой серый прибор, собственный, которым он пользовался в мастерской до появления каждого следующего утюга. На нём не работал пар, зато нагрев был исправен.

— Могу дать этот. Без пара. Дома ткань слегка увлажните, если нужно. На светлом сначала через чистый лоскут попробуйте.

Лариса Викторовна не потянулась за ним.

— Вы его тоже чинили?

— Года три назад.

— И он всё это время молчал?

Герман посмотрел на серый корпус.

— При мне — да.

Женщина подумала и согласилась. Он проверил холодную подошву, упаковал запасной утюг в её коробку, а бело-синий оставил на подставке. В квитанции рядом с прежней неисправностью написал: «Повторное обращение. Речь при подключении к электросети». Ручка на слове «речь» немного подвела, и он обвёл первую букву ещё раз.

— Вот теперь правильно, — сказала Лариса Викторовна.

Она записала на обороте время, когда ей можно звонить, и отдельно попросила не обсуждать подробности с коллегами, если кто-то возьмёт трубку. Потом убрала бутылку в сумку. У двери остановилась.

— Юбка нормальная?

Герман поднял на неё глаза.

— Я в юбках не разбираюсь.

— По крайней мере, признаётесь.

Она вышла со своей коробкой. Герман проводил её взглядом и перевернул табличку на двери: «Технический перерыв». Раньше он пользовался этой стороной, когда надо было уйти в магазин за хлебом или принимать доставку со двора. Теперь название подходило как никогда.

Он вернулся к утюгу. Включать снова не хотелось. Следовало открыть корпус после остывания, проверить, не подложил ли кто-нибудь крошечное устройство. Найти батарейку, провод, хоть что-нибудь. Герман прекрасно понимал, что спрятать устройство, не изменив вес и вид знакомого прибора, было бы непросто. Но сложный розыгрыш всё ещё оставался работой человеческих рук.

Когда подошва остыла, он убрал чашку, освободил середину стола и приготовил маленькую ёмкость под винты. Пальцы уже привычно выбрали отвёртку, однако перед первым движением он задержался. Утюг лежал на мягкой подкладке, белой ручкой к нему. На синем боку виднелась наклейка с номером заказа.

Герман перевернул прибор обратно, поставил на пятку и подключил, оставив регулятор на минимуме.

— Я хочу вас осмотреть, — сказал он. — Отключу, открою корпус. Потом соберу.

Утюг помолчал.

— Доску тоже?

— Нет. Доску пока не буду.

— Тогда зачем разбирать меня?

Герман сел на табурет.

— Потому что вы не должны разговаривать.

Сказав это вслух, он почувствовал, как странно прозвучало «должны». У него не было ни одной инструкции с таким запретом. Там вообще ничего не говорилось о разговоре.

Утюг ответил не сразу:

— Я вам мешаю?

Герман посмотрел на отвёртку. Она лежала поперёк пустой ёмкости, жёлтой ручкой к краю. За стеной перестали стучать. Было слышно, как за окном водитель просит кого-нибудь придержать створку ворот.

— Мешаете понять, что происходит, — сказал он наконец.

— Это вы спрашиваете, я отвечаю.

Телефон зазвонил, прежде чем Герман придумал, что возразить. На экране появилось «Жанна, техника». Он взял аппарат с благодарностью к человеку, о котором утром ещё не успел вспомнить.

— Да, Жанна.

— Ты на месте?

— На месте.

— Не уходи. Я еду к тебе.

— У меня сейчас перерыв.

— У меня тоже. Прервалась уверенность в завтрашнем дне. Помнишь серебристую кофеварку, которую я у тебя забрала в пятницу?

Герман медленно повернулся к бело-синему утюгу.

— Помню.

— Покупатель утверждает, что она его оскорбляет. Я сказала, такого быть не может. Она попросила не перебивать.

Он закрыл глаза и открыл обратно. Мастерская осталась на месте.

— Привози.

— Это ещё не всё. Он хочет деньги назад, а я их уже потратила.

— На что?

— На следующую партию, Герман. Я же не предполагала, что эта начнёт вести переговоры самостоятельно.

Глава 2. Без нареканий

Жанна поставила машину у въезда во двор и несколько секунд сидела, положив руки на руль. Серебристая кофеварка ехала на полу за передним сиденьем, в открытом ящике, обложенная полотенцами. Молчала она всю дорогу. Это было удобно и одновременно обидно: у Жанны наконец появилось время ответить, а собеседница выбрала тишину.

С улицы долетел чей-то смех. Она посмотрела на себя в зеркало, стёрла пальцем светлую крошку у губ и взяла телефон. Виталий успел прислать три сообщения. В первом повторял сумму покупки, во втором прилагал видео, в третьем писал: «Евгения говорит, не торопитесь с возвратом, может, можно отключить звук». Между первым и последним прошло семь минут.

Жанна набрала: «Разбираемся. Сегодня сообщу».

Потом дописала: «Бесплатно».

Она смотрела на последнее слово, понимая, что его никто не просил, и всё-таки отправила. Иначе сообщение выглядело так, будто ей ещё было что продать этому человеку.

Из дверей мастерской вышел Герман. До машины он не дошёл: остановился у чугунной решётки над подвальным окном, посмотрел в одну сторону, в другую, словно проверял, не выставили ли во дворе декорации. Жанна посигналила. Он вздрогнул и только после этого её заметил.

— Внизу, — сказала она, открывая заднюю дверь. — За сиденьем. Воду слили, полотенце на всякий случай.

Герман присел, взял ящик с двух сторон. На его рубашке возле воротника темнело маленькое пятно; обычно он работал в серой куртке, которую никак не удавалось застать чистой. Сегодня куртки не было. Жанна обратила на это внимание и рассердилась на себя: человек несёт её финансовое затруднение, а она смотрит на воротник.

— Ты её слышал по телефону? — спросила она.

— Нет. Слышал тебя.

— У меня видео есть.

— Посмотрим.

Он понёс ящик к мастерской. Жанна взяла сумку, заперла машину и пошла следом. Во дворе возле стены лежали свёрнутые рекламные растяжки; какой-то магазин собирался открыться или закрыться, по обратной стороне винила было не понять. Одна растяжка распрямилась на ветру, показав слово «НОВОЕ». Жанна переступила через её край.

В приёмной стояла пустая чашка и лежал раскрытый бланк. Герман задвинул щеколду, поставил ящик за перегородкой и снова подключил утюг, который отключал перед выходом. Жанна увидела его на подставке и остановилась.

— Этот тоже?

— Да.

— Что делает?

— Разговаривает.

— Это я уже поняла. О чём?

Герман показал на короткую обтянутую доску.

— Недоволен оборудованием.

Жанна засмеялась. Смех получился слишком громким для маленького помещения, и она прикрыла рот ладонью.

— Прости. У меня с утра никто не спросил, чего я хочу. Очень освежает, когда утюг уже определился.

— Он сейчас включён, — предупредил Герман.

Она убрала руку и внимательно посмотрела на белый корпус.

— Здравствуйте.

Утюг молчал.

— Не всегда отвечает, — пояснил Герман.

— На покупателей похож.

Он вынул кофеварку из ящика, достал чистую салфетку и вытер мокрый след, оставшийся под ней. Жанна привыкла к его медлительности: если ей требовалось забрать заказ к пяти, она говорила, что приедет в четыре, и в четверть шестого получала вещь, которой можно было доверять. Сегодня эта неторопливость раздражала меньше обычного. Герман не улыбался с видом человека, которому сейчас расскажут глупость. Он уже находился внутри глупости и освобождал для неё место на столе.

— Ты её продала в субботу? — спросил он.

— В пятницу отвезла. В субботу оплатили. Бюро переводов, Виталий хозяин. Семь человек работают, хотели маленькую, не автомат, чтобы каждый сам себе. Я им сразу сказала: чистить надо, воду наливать надо, молоко она сама из магазина не принесёт. Всё поняли.

— В пятницу молчала?

— В пятницу я там две чашки сделала. Обсуждали только мы. Сначала цену, потом скидку. Потом ещё цену, как будто она могла измениться от усталости.

Жанна открыла присланное видео, увеличила громкость и положила телефон на сухой край стола. В кадре стоял Виталий с белой чашкой. Женщина за камерой сказала: «Попробуйте ещё раз». Он нажал кнопку, дождался тонкой струйки и начал объяснять, что за такие деньги можно было ожидать более приличный результат.

— Вы уже третью пьёте, — произнёс голос.

Виталий резко обернулся. Камера качнулась, показала край шкафа и вернулась к кофеварке.

— Кто это сказал?

— Вы подставьте чашку ровно. Половина мимо.

На этом видео закончилось. Жанна нажала паузу на чёрном экране, хотя останавливать было нечего.

— Он решил, я ему продала колонку с кофеваркой. Потом Евгения говорит: «Но у неё нет колонки». Потом я приехала и велела всё выключить. Они выключили. Я им сказала, что нельзя делать выводы по одному утру. Включили обратно. Она попросила не перебивать и ещё раз сказала про чашку.

Герман посмотрел на серебристый бок.

— Звук отсюда шёл?

— Да. Мне не нравится, что ты так спокойно спрашиваешь.

— Я до тебя испугался.

Он произнёс это, не поднимая глаз, и Жанна вдруг почувствовала к нему близость, для которой не имелось никакого подходящего названия. Они знали друг друга полтора года, спорили о сроках и стоимости деталей, однажды вместе вытаскивали из её машины стиральную машину, которая решительно не хотела выходить тем же путём, каким вошла. Но о страхе Герман с ней ещё не разговаривал.

— Я тоже, — сказала она. — В бюро держалась, а в машине... В общем, не сразу завела.

Он кивнул, словно она сообщила важную техническую подробность.

— Воду можно из кулера взять?

— Можно.

Пока Жанна наполняла съёмный бачок, он проверил шнур и сухие соединения. Кофеварка стояла отключённая. Герман не торопился разбирать корпус; Жанна спросила почему, и он показал на утюг.

— С этим собирался. Пока не стал.

— Боишься испортить?

— Не знаю, что буду искать.

Она поставила бачок на место. Герман включил прибор.

Сначала было слышно только привычное слабое гудение. Загорелась лампочка. Жанна, сама не заметив, взяла его за рукав; он посмотрел на её пальцы и остался стоять. Через несколько секунд из корпуса раздалось:

— Куда меня принесли?

Она отпустила рукав. Всё оказалось настоящим и здесь, среди отвёрток, запасных шнуров и запаха старого дерева. На чужой кухне ещё можно было искать человека, который что-то придумал. В мастерской искать было негде.

— Ты у меня, — сказал Герман. — Я тебя ремонтировал.

— Вода не идёт?

— Идёт.

— Тогда зачем?

Утюг негромко щёлкнул.

— Он всех хочет разобрать.

Герман повернулся к нему.

— Не всех.

— Меня хотел.

— Я сказал — осмотреть.

Жанна села на табурет, который раньше занимал Герман. Ноги вдруг стали ненадёжными. Приборы были знакомые, обычные, с вещевыми следами чужой жизни. Она сама отмывала жирный налёт с серебристого бока, когда купила эту кофеварку в составе партии после закрывшейся небольшой кондитерской. В ящике с ней лежал красный половник, две крышки без кастрюль и початая пачка салфеток. Жанна тогда обрадовалась, что салфетки чистые: пригодятся для упаковки. Теперь половник вдруг казался частью мира, который закончился на прошлой неделе без объявления.

— А вы друг друга слышите? — спросила она.

Герман посмотрел на неё так, будто вопрос был очевидный и в то же время она первая додумалась его задать.

— Здесь кто-то ещё, — ответила кофеварка.

— Утюг, — сказала Жанна. — Справа. Белый с синим.

— Я вижу. Зачем его на кухню поставили?

— Это мастерская.

— Здесь кофе пахнет.

Герман взглянул на собственную чашку.

— Растворимый.

Кофеварка помолчала.

— Тогда понятно.

Жанна опустила голову, прижав пальцы ко лбу. Ей хотелось снова засмеяться, и одновременно она боялась, что, начав, не сможет остановиться. Герман оказался предусмотрительнее: налил ей холодной воды и поставил стакан на край перегородки, подальше от приборов.

— Спасибо, — сказала она.

Он вернулся к столу.

— Расскажи, что ты помнишь.

— Чашку поставили криво.

— Раньше.

— До неё была зелёная. Та стояла хорошо.

— А до чашек? Пятницу помнишь? Когда тебя сюда приносили?

— Нет.

— Кондитерскую?

— Какую?

Жанна подняла голову. Откуда бы этот голос ни взялся, прежних владельцев кофеварка, похоже, не помнила. Она не могла сейчас обратиться к Жанне с обидным замечанием, что была куплена за бесценок и продана с прибылью. Облегчение вышло таким нелепым, что Жанна выпила полстакана, лишь бы занять рот.

— А меня помнишь? — спросила она.

— Вы сказали, что я работаю без нареканий.

Герман медленно посмотрел на неё.

— Это сегодня, — сказала Жанна. — Я там попыталась объяснить...

— У меня были нарекания, — продолжила кофеварка. — Просто никто не слушал.

В дверь постучали. Жанна оглянулась, радуясь, что хотя бы стук шёл с привычной стороны. Снаружи стоял сосед, который делал ключи. В одной руке он держал кружку, другой указывал на перевёрнутую табличку.

Герман отключил оба прибора, прошёл к двери и отодвинул щеколду.

— Что у тебя? — спросил сосед. — Воды нет?

— Есть.

— А чего закрыто?

— Работа сложная.

Сосед увидел Жанну и сразу отступил.

— А. Я потом.

— Не потом, — сказала она. — Сейчас. Послушайте, пожалуйста, одну вещь.

Герман посмотрел на неё. Жанна встала с табурета.

— Мне нужно, чтобы кто-нибудь ещё это услышал. Не покупатель и не мы.

Сосед переступил порог, осторожно неся полную кружку. На нём был длинный синий халат, старомодный, с разошедшимся швом возле кармана. Жанна раньше видела его через дверь, но имени не знала.

— Павел Тимофеевич, — представился он, заметив её взгляд. — Что слушать?

Герман закрыл дверь, принёс из приёмной стул и поставил так, чтобы сосед мог видеть стол, но не садился рядом с горячей подошвой. Потом подключил кофеварку. Утюг оставил отключённым.

— Мы продолжаем, — сказал он.

— Что?

— Разговаривать.

Павел Тимофеевич опустился на стул, держа кружку двумя руками. Посмотрел на пол, потом под стол.

— Колонку поставил?

— Нет, — ответил Герман.

— А где звук?

— От неё.

Жанна подождала, пока сосед наклонится и рассмотрит прибор. Кофеварка не помогала: молчала с тем неуместным достоинством, которое бывает у вещей, внезапно ставших дороже.

— Скажите ему что-нибудь, — попросила Жанна.

Павел Тимофеевич посмотрел на свой чай.

— Доброе утро.

— У вас пакетик давно лежит, — сказала кофеварка.

Он медленно вынул ложкой чайный пакетик, положил на приготовленную Германом салфетку и только потом спросил:

— Давно так?

— Сегодня, — ответил Герман. — Утюг ещё. Лариса Викторовна принесла.

Сосед обернулся на дверь, как будто женщина могла всё ещё ждать снаружи. Потом провёл ладонью по седым волосам.

— У меня утром сигнализация не снялась. Но я думал, батарейка.

— У тебя и есть батарейка, — сказал Герман.

— Ты откуда знаешь?

Он не нашёлся с ответом. Жанна достала телефон и спросила, можно ли записать несколько реплик с Павлом Тимофеевичем. Тот согласился, но потребовал сначала убрать кружку: знакомые потом скажут, что он только и делает, что пьёт чай. Она объяснила, что видео не нужно, хватит звука. Сосед всё равно отнёс кружку к кулеру.

Запись заняла меньше минуты. Кофеварка ответила, что не знает Павла Тимофеевича, не хочет угадывать его возраст и не понимает, зачем он всё это спрашивает. Он выслушал свой голос, долго разглядывал экран, а потом поднялся.

— Я дверь не запер, — сказал он.

Герман проводил его до порога.

— Пока никому не рассказывай.

— Кому я расскажу? Мне люди ключи доверяют.

Павел Тимофеевич вышел во двор, вернулся за кружкой и ушёл снова. Через стену было слышно, как он открывает свою дверь, долго возится с чем-то на столе, а потом включает маленький радиоприёмник. Обычный мужской голос начал рассказывать о пробках. Жанна почувствовала к этому голосу неожиданную благодарность.

— Ему тоже страшно, — сказала она.

— Конечно.

— Ты попросил молчать, потому что сам пока не понимаешь?

Герман выключил кофеварку.

— Потому что мне сейчас должны привезти ещё холодильник. Обычный. Я хотел до обеда снять размеры полки, а теперь даже не помню, куда положил рулетку.

Жанна посмотрела на его руку. Рулетка была прицеплена к поясу.

Она ничего не сказала, подошла и осторожно сняла её с зажима. Положила перед ним. Герман опустил глаза, а потом оба всё-таки засмеялись — тихо, без большого веселья, но уже не от испуга.

— Надо позвонить Виталию, — сказала Жанна. — Он ждёт, что я сейчас объясню, как выключить звук.

— Вилка.

— Спасибо. Это сильно сократит разговор.

Она набрала номер и включила громкую связь с согласия Германа. Виталий ответил сразу. Он уже не говорил о возврате денег: Евгения позвала коллег, показала запись, и в бюро начался спор, который, по его словам, остановил всю работу.

— Значит, вы тоже слышите? — спросил он.

— Да.

— Никакой функции в инструкции нет?

Герман приблизился к телефону.

— Нет. Я проверяю причину. Пока оставить её на сутки можно?

— Можно. Только ничего не стирайте.

— Что не стирать?

— Ну, память. Или как это называется. Евгения говорит, там надо понять, откуда берутся ответы. Она спросила про зелёную чашку, представляете? Про её личную.