Knut Hamsun

плакать от досады, что я все еще жив. Пока я спал, выпал дождь, платье мое промокло насквозь, и я чувствовал промозглый холод в членах. Темнота стала еще гуще, я с трудом мог разглядеть лицо полицейского. – Та-а-ак! – сказал он. – А теперь вставайте. Я тотчас встал; если б он велел мне снова лечь, я повиновался бы. Я был подавлен и совершенно обессилен, да к тому же голод сразу начал снова меня терзать. – Эй вы, дурак, обождите! – окликнул меня полицейский. – Вы позабыли шляпу. Та-а-ак, теперь ступайте! – Мне тоже показалось, что я… что я позабыл… – бессвязно лепетал я. – Спасибо. Доброй ночи. И я поплелся дальше. Ах, если б теперь кусочек хлеба! Чудесный кусочек черного

нею. Мало-помалу мною овладевает странное ощущение, что я где-то далеко отсюда, во мне рождается смутное чувство, что не я, а кто-то другой идет по этим каменным плитам, потупив голову.

Пустынножители зашли далеко вперед, просто чудо, как далеко.

Norveççe aslından çeviren: Deniz Canefe-Haydar Şahin İlk baskı: G. Philipsens Forlag,­1890 Bu çeviride kaynak alınan baskı: Gyldendal, 2016

Наши сказки о Хульдре, о разной там лесной нечисти стелются, так сказать, по земле, а то и уходят под землю, они рождены убогой фантазией, выношены темными зимними ночами в бревенчатых домишках под копоть лампы

Все хорошее большей частью проходит бесследно, все злое всегда влечет за собой последствия