Quotes from the audiobook «Жерминаль», page 12

Да разве все дело в том, чтобы не знать голода? Разве все тогда пойдет как нельзя лучше? Какой это идиот решил, что счастье состоит в разделе богатства? Пусть даже этим пустым мечтателям, революционерам, удастся разрушить существующее общество и построить новое, - это не прибавит человечеству ни капельки радости. Отрезайте каждому положенный ему ломоть хлеба, а душу вы не избавите ни от одной горести. Нет, вы лишь добьетесь того, что на земле чаша страданий переполнится, и придет день, когда люди, как собаки, завоют от безысходного отчаяния, ибо они распростятся с бездумным удовлетворением своих инстинктов и поднимутся до страдания, порождаемого неутоленными страстями. Нет, единственное благо - это небытие, а уж если существовать, то существовать подобно дереву, или камню, или крохотной песчинке, которая не может истекать кровью, когда ее топчут прохожие.

Ничто не может кончится совсем.Надо только немножко счастья, чтобы все началось снова.

Энбо сердился и бешено крикнул среди этого шума:

— Хлеба! Да разве в этом все, болваны?

Вот он всегда ел, но разве он меньше мучился? Его несчастное супружество, исковерканная жизнь — все вдруг поднялось и подступило к горлу, как предсмертная икота. Еще не все прекрасно, когда есть хлеб. И какой это идиот полагает, счастье людей в распределении богатства? Пустые мечтатели-революционеры могут разрушить общество и построить новое, но они не прибавят ни одной радости человечеству и не уменьшат его горя, отрезая для каждого по ломтю. Они скорее увеличат несчастье мира, если массы от мирного удовлетворения своих инстинктов поднимутся до ненасытных терзаний страстей: тогда не только люди, но и псы завоют от отчаяния. Нет! Единственное благо-это небытие, а уж если существуешь, — будь деревом, будь камнем, даже еще меньше, — песчинкой, которая не может истекать кровью под ногой прохожего.

Словом, я так хочу, пожалуйста, не противоречьте

Разве в доме рабочего прибавится хлеба оттого, что он пойдет голосовать за ловкачей, которые, как только их выберут, давай пировать, а про голодных думают не больше, чем о старых своих стоптанных башмаках.

Никогда вы не будете достойны счастья, пока не перестанете гнаться за собственностью и пока ваша ненависть к буржуазии будет вызываться только бешеным желанием самим сделаться буржуа.

Этьен пристально смотрел вокруг. По-прежнему все тонуло во мраке, но

рука старика возчика словно наполнила тьму великими скорбями обездоленных, и

молодой путник безотчетно их чувствовал, - они были повсюду в этой

беспредельной шири. Уж не стоны ли голодных разносит мартовский ветер по

этой голой равнине? Как он разбушевался! Как злобно воет, словно грозит, что

скоро всему конец: не будет работы, и наступит голод, и много-много людей

умрет! Этьен все смотрел, стараясь пронизать взглядом темноту, хотел и

боялся увидеть, что в ней таится.

Этьен в ужасе смотрел на него; он вспоминал все, о чем порою рассказывал ему Суварин, - о бомбах, заложенных под царские дворцы, о шефах жандармов, которых закалывали ножами, словно кабанов, о возлюбленной Суварина - единственной женщине, которая была ему дорога и которую повесили в Москве в одно дождливое утро, причем он стоял в толпе и послал ей глазами последний поцелуй.

узнать друг друга, объединиться в союзы, когда это позволят законы; в один прекрасный день, почувствовав, что все товарищи стоят в тесном строю, плечом к плечу, а перед лицом миллионов трудящихся стоит несколько тысяч тунеядцев, захватить власть и стать хозяевами.

Да, поднимается понемногу, поднимается и созревает на солнце обильный урожай – новые люди! Раз теперь никто не прикован на всю жизнь к своему месту и может «при желании» столкнуть соседа и занять его место, то почему же нашему брату не пустить в ход кулаки и не попытаться одолеть хозяев?..