Go to audiobook
Однако Уттербак не кичился своим статусом, не важничал в роскошных одеждах, а смотрел на дорогу, сложив обе руки за спиной, под накидкой, отороченной черными вороньими перьями.
Уттербак помедлил, словно обдумывая мысль, только что пришедшую ему в голову, потом поднял взгляд, и на его лице появилось легкое удивление, словно он только сейчас понял, где оказался. Потом он увидел меня и узнал.
Я подошел к нему с лицом уважительного придворного:
– Милорд.
Уттербак заморгал.
– У тебя ко мне поручение? – спросил он.
– Нет, милорд. Я сидел в таверне и писал письмо, когда увидел, как вы прошли мимо.
Пожалуй, лорд Уттербак обдумывал мои слова дольше, чем они того заслуживали, а затем задал вопрос, показавший, что его разум далек от причала, писем или таверн:
– Йомен Квиллифер, согласен ли ты с утверждением Эйдрича Паломника о том, что цель человека может быть найдена только при принятии Необходимости?
Я сильно удивился и смог ответить лишь после некоторых раздумий.
– Думаю, это сильно зависит от определения Необходимости и, вероятно, все как раз наоборот.
– Некоторые называют противоположность Свободой.
– Милорд, – сказал я, – мне будет трудно презирать Свободу.
– Пройдись со мной, – предложил Уттербак.
Я зашагал в компании с ним, и сын графа тут же вернулся к беспокоившей его проблеме.
– Сострадательный Паломник сказал: «Свобода – это иллюзия», – заметил Уттербак. – Первое движение привело к созданию мира, после чего оно вызвало к жизни новое движение – и так продолжалось до тех пор, пока не появились мы, в нас возникли принуждение и желание, а мир вокруг наполнился людьми, их стремлениями и прочими заботами, так что достичь свободы стало невозможно.
– И все же, – возразил я, – если я наклонюсь и подниму камень, а потом брошу его в реку, он полетит в воду. Камень не обладает свободой воли в данной ситуации, напротив, складывается впечатление, что он повинуется моей воле, так же, как плечо и рука.
Уттербак замедлил шаг, взял меня за руку и развернул к себе. Его карие глаза смотрели прямо в мои с расстояния нескольких дюймов.
– Ты желаешь женщин? – спросил он.
В голове у меня, возбужденно размахивая крыльями, заметались лихорадочные, дикие мысли, меня удивили смена темы и неожиданная близость графского сына. Ужасно захотелось сделать шаг назад, но я остался стоять на месте.
– Да, милорд, – сказал я.
– Как и я, – к моему облегчению ответил Уттербак. – Но вот что важно: желаем ли мы их по собственному выбору или в силу Необходимости, заложенной в нас природой? Возможно, путь к истинной Свободе состоит в отказе от желаний, присущих нам?
Я напялил маску невинного мальчика-хориста.
– Про себя могу сказать, – заявил я, – что следую заветам Паломника и не сопротивляюсь диктату Природы.
Уттербак улыбнулся и отпустил мою руку. Он снова зашагал по причалу, и я пошел за ним. Мысли у меня в голове смешались и пришли в беспорядок от дикости ситуации. За время путешествия лорд Уттербак произнес не больше дюжины фраз, обращаясь ко мне, а сейчас неожиданно готов обсуждать философские вопросы. Неужели именно эти идеи занимали лорда все время, проведенное в пути? Возможно, они помогали ему переносить общество Гриббинса?
– Необходимость сделала меня лордом, – сказал Уттербак. – У меня нет заслуг, делающих меня достойным сыном моего отца. Но являются ли сами лорды Необходимостью? И вызвано ли Необходимостью мое поведение лорда?
– Разве у вас не больше Свободы, чем у других? – осторожно начал я. – У вас есть богатство, вы приняты при дворе, вассалы и благородные родственники вас поддерживают, у вас имеются привилегии…
– Но в некоторых аспектах у меня меньше Свободы, чем у большинства. Я должен жениться на женщине, выбранной для меня отцом. Я могу посетить двор, но только тогда, когда меня отправит туда отец. Если я пойду на войну, то только с разрешения отца или вместе с ним. По выбору отца я поступлю на военную службу, чтобы во всем поддерживать его союзников и бороться с противниками. Даже друзей и врагов я не выбираю сам.
– Нет бесчестья в повиновении отцу. Таковы обычаи. А когда вы вступите в права наследства, то станете повиноваться только самому себе.
– О, тогда все будет еще хуже. – Уттербак рассмеялся. – Мне придется самому находить союзников и врагов. Придется искать способы усиления власти, стараться выгодно женить своих детей, чтобы получить преимущество, и изо всех сил стремиться упечь врагов за решетку или отправить на эшафот.
– Не могу поверить, что у вас нет иного выбора, – сказал я.
– В таком случае мы возвращаемся к исходному вопросу. Можно ли считать Необходимостью для лорда вести себя, как лорд?
Уттербак дошел до конца причала, где мощный деревянный причал слегка просел на древних сваях. Здесь стоял на якоре галеон «Неотразимый», и его полубак отбрасывал тень на пирс, а по трапу один за другим поднимались носильщики с припасами.
– Ты видел корабль Стейна? – спросил Уттербак.
– Я как раз писал о нем другу. У меня создалось впечатление, что он один способен прогнать корсаров от наших берегов.
– Только если вступит с ними в сражение, – сказал Уттербак.
Я удивился:
– А что еще он может сделать?
Уттербак провел пальцами по темной заостренной бородке, прищурился и взглянул на причал.
– Уже две недели как «Неотразимый» вернулся после путешествия на север с грузом древесины, смолы и скипидара. Восемь дней назад прибыл курьер от маркиза с приказом готовить корабль к боевым действиям. Ранее большие пушки унесли в трюм, чтобы освободить место для груза, а теперь все шестьдесят пушек потребовалось вернуть и разместить на трех палубах. На борт доставляют порох, ядра и другие припасы, кроме того, они вербуют способную сражаться команду… количеством не менее шестисот человек. Стейн рассчитывает выйти в море в течение следующей недели.
Я напряженно размышлял с той секунды, когда услышал цифру: восемь дней.
– Где находится поместье лорда Стейна? – спросил я.
– В Аллингхэме, в горах. Путь туда занимает всего четыре или пять дней в северо-западном направлении.
– Значит, – медленно проговорил я, – он отдал приказ готовить корабль к войне до того, как узнал о нападении на Этельбайт.
Легкая улыбка тронула уголки губ Уттербака.
– Именно.
– А он мог знать заранее, что корсары нападут на наш город?
Уттербак пожал плечами.
– Сомневаюсь, что они сообщили ему о своих планах, – сказал он.
– Быть может, он нанял прорицателя? – предположил я.
– И попросил его обратить особенное внимание на океан в надежде, что флот корсаров прибудет к нашим берегам впервые на памяти целого поколения? Полагаю, Стейна, живущего высоко в горах, не особенно заботит безопасность побережья.
– Значит, он собирается на кого-то напасть, – предположил я. – Но на кого? Мы ни с кем не воюем.
– Может быть, стоит подумать о том, что этот великий аристократ считает Необходимостью.
И я подумал, но не сумел прийти ни к одному выводу.
– Вы превосходно описали обычаи аристократов, – осторожно проговорил я. – И напомнили мне, что аристократы образуют союзы друг против друга, полагаю, в истории найдется немало таких примеров, но я не припомню случаев, когда один союз аристократов совершал бы морскую атаку на другой, по крайней мере, не в мирное время.
Ответ Уттербака последовал мгновенно.
– Разве в Дьюсланде царит мир?
– Если не считать корсаров.
– А внутри собственных границ? – спросил Уттербак.
Я колебался.
– Король мертв, – сказал я.
– Стилвелл мертв. И кого он оставил на троне?
– Двух принцесс. – Тут мною завладела ошеломляющая идея. – Неужели принцессы воюют между собой?
– Мир – это больше, чем две принцессы, йомен Квиллифер. – Уттербак поднял затянутую в гладкую перчатку руку и начал загибать пальцы. – Принцессы. Молодая королева Лорел. Три бывшие королевы, ведь они еще живы и у каждой полно благородных родственников и сторонников. Есть еще три или четыре незаконнорожденных дочери, хотя они не играют большой роли, потому что их семьи не обладают влиянием. И еще сын-бастард, Клейборн, выросший при дворе, чья мать, графиня Терна, недавно подтвердила свои права, но позднее вышла замуж за герцога Адриана, владеющего богатыми землями в Бонилле. Клейборн популярен при дворе – приятный молодой человек, остроумный, красивый и обаятельный, он во многих отношениях напоминает своего отца, если не брать во внимание безумную лень. У него полностью отсутствует тщеславие, но многие скажут, что из него получится хороший король. Принцесс вырастили матери, однако ссылка сделала их недостаточно популярными, им не хватает известности.
У лорда оказались загнутыми все десять пальцев. Я посмотрел на его изысканные перчатки.
– Вы хотите сказать, что Клейборн может попытаться захватить трон?
– Возможно, он сам, или его склонит к восстанию мать, лишившаяся престола по милости своего глупого первого мужа, наотрез отказавшегося дать ей развод даже после того, как его попросил сам король. С тех пор миледи Терна постоянно чувствует отсутствие спинки трона за спиной.
Мой взгляд вновь обратился к могучему галеону, стоявшему у причала.
– Значит, лорд Стейн готовится к гражданской войне. И на чьей стороне?
– Он друг графини, ведь еще в прежние времена герцог состоял в союзе со Стейном. Лорд постоянный гость застольных пиров бастарда. Я ничего не знаю о его отношениях с нынешней королевой и существуют ли они вообще.
Я задумчиво посмотрел на бочки и другие припасы, которые поднимали на борт галеона в сетях, перекинутых через нок-рею над трюмом.
– Если Стейн намерен присягнуть королеве Берлауде, – заметил я, – ему нет нужды подниматься на борт боевого корабля, достаточно приехать в Селфорд из собственного поместья, что займет всего три или четыре дня. И нет необходимости никуда плыть, если бастард Клейборн находится там, куда можно добраться по суше.
Уттербак махнул рукой.
– К какой из партий принадлежит лорд-наместник? Вот в чем вопрос. Стейну могут позволить плавать свободно, в то время как меня бросят в тюрьму. – Уттербак нахмурился. – Как бы мне хотелось узнать мнение отца по этому поводу. Мне известно, что он хорошо относится к Клейборну и является одним из любовников его матери, но я не имею ни малейшего представления, достаточно ли сильна чувственная связь между ними, чтобы он вступил в ряды мятежников. – Он снова взглянул на галеон. – Интересно, захотел бы отец, чтобы я присоединился к Стейну на борту корабля?
– И что же в итоге, – задумчиво проговорил я, – посчитает Необходимостью великий аристократ?
– Ха. – Мои слова вызвали у Уттербака мрачную улыбку. – Секретарь становится дерзким, чтобы обратить слова господина против него.
– Господин ведет себя легкомысленно, – парировал я, – когда говорит о восстании в присутствии слуги. – Я шагнул к Уттербаку и зашептал ему на ухо: – Мы ничего не знаем о том, вспыхнет восстание или нет, потому что корсары заперли нас здесь, и мы не можем получить новостей с моря. Давайте возьмем лошадей и поскачем в Ньютон-Линн, я не могу представить, что экои заплыли так далеко на север, а там наверняка нас будут поджидать новости.
Уттербак бросил на меня оценивающий взгляд:
– Неужели ты настолько любишь риск? Или так мечтаешь о приключениях, что готов участвовать в восстании?
– Я только что все потерял, – ответил я. – Семью, состояние, будущее. Один принц не лучше и не хуже другого, если он будет щедрым к своим сторонникам.
Уттербак не сводил с меня внимательного взгляда.
– А ты готов к более серьезным испытаниям, чем в Этельбайте? Ведь, если начнется гражданская война, разграбление городов станет таким же обычным делом, как пятна на шкуре леопарда.
Я почувствовал, как внутри у меня все сжалось. И не нашел слов для ответа. Уттербак положил руку мне на плечо.
– Я тоже не настолько кровожаден, – сказал он утешительным тоном. – Тут нет никаких сомнений.
Он вздохнул, повернулся и тяжелой поступью зашагал по причалу обратно. Я присоединился к нему.
– В качестве одного из принципов своей философии Паломник предлагает бесстрастное подчинение диктату Необходимости – как первое из всех достоинств, – сказал Уттербак. – Поэтому я вручаю себя судьбе и буду продолжать участвовать в печальном и бесполезном посольстве, покуда Необходимость не вынудит меня сменить курс. – Он пожал плечами и оглянулся на меня. – И тогда я буду послушным сыном, а если не получится, стану послушным заключенным в тюрьме, коль скоро того захочет судьба.
– Как пожелает милорд, – сказал я. – Однако скромный секретарь хочет напомнить господину, что существует и другое направление, еще не затронутое в нашем обсуждении.
– О, всегда есть возможность уйти в монастырь! – Уттербак усмехнулся и насмешливо поклонился, взмахнув шляпой с перьями. – Хозяин благодарит секретаря и позволяет ему вернуться к недописанному письму с надеждой, что секретарь сохранит содержание нашей беседы в тайне.
Я поклонился:
– Конечно, милорд. Секретарь прекрасно понимает, что не стоит писать о достоинствах восстания в послании, доступном любому, кто пожелает его вскрыть и прочитать.
Но даже без пересказа разговора с Уттербаком мне пришлось снабдить письмо к Кевину очень длинным послесловием.
Рассказ о возможном восстании Клейборна я представил как один из слухов, гулявших в порту, точно так же, как и предположение, что «Неотразимый» готовят к войне – и вовсе не с корсарами. Если даже какая-то часть предположений окажется правдивой, то Этельбайт не сможет получить помощь будущей зимой, и едва ли кто-то ему посочувствует.
Я начал понимать, как мало мой родной город интересовал страну и какими незначительными и мелкими становились его тревоги на фоне интриг сильных мира сего.
Королевское посольство выехало в путь поздним утром, после долгого завтрака с гильдией аптекарей. Тучи закрыли небо, и в середине дня начался холодный дождь. Я взял с собой длинный плащ, позаимствованный, как и остальная моя одежда, из брошенного дома. Плащ из овечьей шерсти оказался очень теплым, а в его просторном капюшоне поместилась шапочка.
В целом я чувствовал себя неплохо, но пожалел, что не купил накидку из непромокаемой ткани. Дождь не прекращался весь день, и к вечеру путешествие стало по-настоящему отвратительным.
Мой новый гнедой мерин, Гренок, шедший иноходью, с легкостью отмахивал версту за верстой, и я получил бы от поездки удовольствие, если бы не бесконечный дождь. Я подкупил Гренка его любимой едой и утешал себя тем, что больше не должен сидеть в раскачивающейся карете, пусть и ценой дождя и холода.
Я не могу назвать себя прирожденным всадником и после первого дня едва ходил от боли во всем теле. Но путешествие продолжалось. Боль отступила, и у меня появилось ощущение, что между мной и мерином возникло понимание, пусть и основанное на подкупе.
Дорога Мавора находилась в лучшем состоянии, чем Прибрежный путь, но погода заметно усложнила наше положение. В течение пяти дней карета катилась вперед под дождем, большие колеса разбрасывали в стороны водяные струи, когда мы пересекали пруды, лагуны и фиорды. Периодически карета застревала в грязи, и тогда ее приходилось выталкивать на более твердую землю.
Наконец дорога начала подниматься в горы, по холмам с крутыми склонами, заросшими лиственными деревьями. Здесь состояние дороги стало хуже, и временами она полностью скрывалась под водой. Бухты и реки разлились между холмами, и, хотя берега некоторых соединялись мостиками, большинство приходилось преодолевать вброд, а стоявшая высоко вода все усложняла. Над дорогой возвышались старые замки, многие специально разрушили, привели в негодность и обратили в руины, чтобы помешать разбойникам в них укрыться. Вскоре Гриббинс и Уттербак снова начали чесаться, а я наслаждался ночлегом на свежей соломе.
Нам не попадались скакавшие навстречу по дороге курьеры – и никто не сообщал новостей о войне, восстании или смерти королей.
Иногда склоны становились такими крутыми, что пассажирам приходилось покидать большую карету и идти под дождем, что ужасно досаждало Гриббинсу. Его высокий раздраженный голос разносился по дороге, и я с радостью подгонял своего мерина, чтобы слышать только пение птиц и стук копыт, эхом отражавшийся от деревьев.
На третий день в горах погода наконец изменилась, и широкие золотые лучи солнца обрушились, подобно колоннам света, на покрытую зеленью местность, а над листвой и вершинами гор появился густой туман.
Горные хребты уже не казались такими крутыми, как те, что остались у нас за спиной, и я почувствовал, что скоро мы покинем горы и спустимся в роскошную местность, долину реки Саелле.
Позднее, тем же утром, дорога спустилась в длинную ложбину, рядом бежал быстрый чистый ручей, над которым склонялись ивы. Листья только начали темнеть, и яркое солнце сияло золотыми и алыми вспышками на зеленых ветвях, свисавших над водой.
Я на несколько сот ярдов опередил посольство, наслаждаясь плавным аллюром Гренка по запущенной дороге, радуясь кипящей жизни в ложбине, где птицы пели в ветвях деревьев, а река смеялась, пробегая по камням.
За поворотом я придержал коня, увидев, что поперек дороги лежит древняя ива, преграждая путь, и практически сразу понял, что дерево упало не от старости – его спилили. Птицы смолкли, и я почувствовал в воздухе слабый запах дыма – не древесного, а с привкусом серы, как у запального фитиля.
Мое сердце гулко забило в набат, я тут же развернул Гренка и ударил пятками по бокам гнедого. Немолодая лошадь от удивления чуть помедлила, а потом поскакала вперед изо всех сил. Очень скоро Гренок мчался галопом, а я размахивал рукой и кричал:
– Засада! Разбойники! Засада!
Трое лакеев, кучер и форейтор смотрели на меня с одинаковым выражением идиотского удивления. Кровь застыла у меня в жилах, когда я понял, что Королевское посольство оказалось практически беззащитным – трое лакеев были вооружены мушкетонами, но дожди давно промочили фитили, а слуги ровным счетом ничего не сделали, чтобы восстановить запалы. Теперь кремневые ружья уже не могли служить огнестрельным оружием, превратившись в неудобные дубинки.
Затрещали выстрелы, белый дым стал подниматься над зеленым берегом вдоль дороги, толпа диких мужчин выскочила из укрытия и побежала что есть мочи вслед за мной.
Разбойники прятались за поваленным деревом, и теперь им пришлось преследовать меня, поскольку я предупредил о них посольство. Однако они не стали менее опасными от того, что им пришлось пробежать сотню ярдов. Я оглянулся через плечо и увидел, что разбойников около дюжины и все вооружены мечами, пиками или секирами.
Я сделал мысленные подсчеты, и все они привели к очевидному неутешительному выводу: посольство ограбят, а делегатов побьют или убьют. Я, с моим маленьким мечом и престарелым мерином, никак не мог повлиять на исход битвы, поэтому посчитал разумнее всего спасать собственную жизнь.
В конце концов, кто-то должен доставить послание о трагической участи Этельбайта в столицу.
Гренок промчался мимо большой кареты стремительным галопом. Багажный экипаж, где сидели слуги, только сейчас начал притормаживать, кучер привстал, чтобы получше рассмотреть приближавшуюся катастрофу. Я промчался мимо, и на мгновение сердце у меня в груди радостно запело, когда я увидел пустую дорогу… но тут на нее вышел мужчина, который преградил мне путь.
Это был старый седобородый человек в плоской шляпе. На плечи он набросил потускневшее одеяло; пара тяжелых, точно ведра, сапог болталась на тонких ногах. В руках с крупными ладонями он держал копье.
Я решил, что, если уж разбойник посчитал необходимым встать у меня на пути, мой долг сбить его с ног. Поэтому пригнулся к шее лошади и ударил ее пятками по бокам.
Старик шагнул вперед, принялся размахивать копьем вверх и вниз, как мухобойкой, и закричал:
– Хой! Хой! Хой!
Гренок, увидев похожее на пугало явление, оказался перед нелегким выбором. Судя по всему, он решил серьезно отнестись к своему преклонному возрасту, а также учесть мои совершенно непонятные нападки и крики – не говоря уже о полном отсутствии гренков в качестве стимула – и в результате застыл посреди дороги.
Мир вокруг меня перевернулся, я перелетел через шею лошади и приземлился на спину посреди дороги, дыхание у меня перехватило, и я мог лишь отчаянно ловить ртом воздух, когда пожилой разбойник в огромных сапогах подошел ко мне и приставил острие копья к моему горлу.
– Ты сдаешься? – произнес его беззубый рот. – Или мне вырезать твой желудок?
Не в силах дышать или говорить я молча вскинул руки и сдался.