Go to audiobook
Восточная сторона неба потемнела, когда в Новом замке раздался зов труб – сигнал сбора, подумал я, – и оставшиеся пираты начали покидать город. В доспехах, блестевших от украденного золота, промаршировал командующий, за которым следовали полдюжины черных флагов и несколько отставших солдат.
Теперь я мог покинуть свою пещеру и выйти в разоренный город – в новом мире пахло гарью, смертью и самыми черными несчастьями.
Вы знаете, что такое испытать потерю, столь огромную, что ты ощущаешь себя больным, когда кружится голова, руки и ноги отказываются повиноваться? Именно так я себя чувствовал в тот день, утратив все самое дорогое, что у меня было.
Мой короткий меч торчал из-за пояса, когда я выбрался из своего убежища сразу после заката. Юго-западная часть неба стала красной, но площадь уже находилась в глубокой тени, словно для того, чтобы скрыть творившиеся на ней ужасы.
Я замерз, и мои мышцы практически меня не слушались, казалось, будто мои руки стали чужими. Я не спал трое суток. Сгорбившись от боли и едва не теряя сознание от жажды, я подошел к фонтану, вцепился двумя руками в край и окунул лицо в воду, словно нырнул в озеро. Я сделал два таких огромных глотка, что у меня заболело горло, а затем поднял голову, жадно вдыхая воздух. Потом я снова наклонился к воде и пил до тех пор, пока не исчез вкус пепла во рту. С тех пор, как я пил сидр во время обратного путешествия с Бараньего острова, у меня во рту не побывало ни капли жидкости.
Когда я перестал испытывать жажду, оказалось, что моя шапочка ученика адвоката плавает в фонтане. Я смыл кровь с рук и сажу с лица и волос, потом нашел и надел шапочку. По лицу потекла вода.
Я был не один на площади: несколько призрачных фигур бродили по открытому пространству, некоторые подходили к фонтану, чтобы напиться, другие надеялись – или боялись – отыскать друзей или родственников среди тел, которые корсары оставили на кирпичной мостовой. Я вытер лицо и попытался решить, что делать дальше.
Далеко не все лежавшие на площади были мертвы. Я услышал голоса, которые звали на помощь, увидел, как кто-то поднял руку. Я подошел к лежавшему на спине мужчине, опустился рядом на корточки и увидел, что он получил колющий удар мечом, из-за которого рубашка на груди покраснела от крови.
– Воды, – попросил мужчина.
Я его не знал. Он был немолод, с морщинистым лицом, седыми волосами и тонкими, похожими на палки руками. Вероятно, корсары решили, что он слишком стар для рабского труда и за него не удастся получить выкуп.
Я встал и попытался отыскать сосуд для воды и тут вспомнил про свою шапочку. Большая часть воды успела вытечь, когда я возвращался к раненому мужчине, но мне удалось направить тоненькую струйку на пересохший язык.
– Спасибо тебе. Спасибо. Еще воды, пожалуйста.
«Это не поможет, – хотелось сказать мне, – вы умираете».
Однако я вернулся к нему с еще одной шапочкой, частично наполненной водой.
Мне хотелось вернуться домой на улицу Принцессы и выяснить, что произошло с моей семьей. Но воды хотел не только пожилой мужчина, меня звали и другие, кроме того, стали появляться люди, которым удалось спрятаться от пиратов. Казалось, никто не знал, что делать, поэтому мне пришлось притвориться, будто теперь я здесь главный. Я отвел группу людей в таверну, но не для того, чтобы выпить, а взять там чашки для воды. Те, что были из ценного металла, украли, стеклянные стаканы разбили просто ради разрушения, но старые сосуды из сплава олова и свинца не пострадали, и их отнесли на площадь, чтобы напоить раненых людей.
Мне пришло в голову, что не следует оставлять раненых на площади на всю ночь, я послал людей в Большой Монастырь за одеялами и простыми кроватями, на которых спали монахи, и мы перенесли раненых на одеялах и уложили на кровати в залах гильдий. Среди нас не нашлось лекаря или хирурга, чтобы ухаживать за ними, но я позаботился, чтобы им перевязали раны.
В полночь появился отряд молодых людей, вооруженных пиками, которых привел один из Воинов моря в древних бронзовых доспехах. Я отправил их к Портовым Воротам, чтобы они убедились, что враг не вернется.
И очень скоро обратно прибежал их командир.
– Корсары не ушли, – сказал он. – Они в порту и пытаются увести с собой все корабли.
Я мог лишь пожать плечами в ответ.
– Вы сообщите нам, если они захотят вернуться в город? – спросил я.
Воин посмотрел на меня сквозь щель в древнем шлеме:
– Ты хочешь, чтобы мы с ними сразились?
– Я не думаю, что это будет разумно.
Ближе к рассвету прибыл еще один вооруженный отряд под командованием сэра Таусли Кобба, чьи владения находились в нескольких лигах к северу от города. Он был невысоким суетливым мужчиной в доспехах, моложавое лицо украшали маленькие усики. Он и его сыновья сидели верхом на боевых лошадях, вместе с ним пришли мужчины из его владений, вооруженные дубинками и копьями.
– Кто здесь главный? – спросил он.
Я находился с группой людей у фонтана, пытаясь собрать еду. Оторвавшись от этого занятия, я подошел к баронету и его отряду. Сэр Таусли оглядел меня с ног до головы, но, похоже, я не произвел на него впечатления.
– Что произошло в городе? – Он сразу перешел к делу.
Я рассказал ему о нападении экои, разграблении города, о том, что корсары все еще в порту, и о раненых, которых разместили в залах гильдий.
Баронет кивнул.
– И ты все это организовал? – спросил он. – Еще раз, как тебя зовут?
– Я Квиллифер, сэр Таусли.
– Ага. – Его усы встопорщились. – Сын мясника.
Тон баронета стал пренебрежительным, и мои полномочия улетучились, точно дым на ветру.
– В таком случае я беру командование на себя, – заявил баронет. – И расположусь в Новом замке. – Он повернулся к сыновьям. – Наведите здесь порядок, пусть люди займутся чем-то полезным.
Я попытался объяснить его сыновьям, что уже сделано и что еще следует сделать, но они не стали обращать на мои слова внимания, видимо, считали, что сами все знают, – и редко соглашались с любыми предложениями, а в наступившей анархии побеждали те, кто кричали громче других.
Я решил, что у меня нет больше причин оставаться на площади, и отправился на улицу Принцессы, чтобы попытаться отыскать свою семью.
В бледном свете встававшего солнца я нашел их всех. Мой отец вместе с подмастерьями, вооружившись мясницкими топорами, защищали входную дверь, их отряд прикончил по меньшей мере троих экои, чьи тела лежали на мостовой.
Тогда пираты подожгли соломенную крышу, отец понимал, что выходить на улицу бессмысленно – это лишь приведет к неизбежной гибели от рук корсаров, потерявших нескольких товарищей, и продолжал защищать дверь до тех пор, пока его не победил дым. Он и его подмастерья не получили ранений, они умерли еще до того, как обрушился дом, продолжая сжимать оружие в руках.
Мои сестры и мать заперлись за мощной дверью кладовой, они лежали, обнимая друг друга и забравшись под полки – очевидно, рассчитывали, что там осталось хотя бы немного воздуха. Они умерли от удушья, их тела совсем не обгорели, лишь покрылись тонким серебристым слоем пепла.
Я опустился на колени рядом с ними, глядя, как пепел дрожит на ресницах моей сестры Элис, и почувствовал, что сердце начинает расти у меня в груди и я больше не могу дышать. Рыдая и шатаясь, я вышел из дома, увидел перевернутую тележку жестянщика, спрятался под ней и погрузился в долгие черные часы отчаяния.
Когда я наконец выбрался на бледный свет прятавшегося за облаками солнца, оно успело подняться над бесполезными крепостными стенами Этельбайта. Мышцы у меня затекли, но я, хромая, вернулся к развалинам своего дома, вытащил из кладовой на улицу тела матери и сестер и положил их на кирпичную мостовую. Затем я уложил рядом с ними отца и его подмастерий. Восковые лица моей семьи смотрели в небеса, и внезапно я понял, что не смогу так их оставить.
Я перешел улицу и через взломанную дверь вошел в лавку портнихи миссис Пик. Все дорогие ткани унесли грабители, но я нашел рулон неотбеленного муслина, из которого сделал простые саваны для моей семьи. После этого я положил сверху обломки кирпичей, чтобы ветер не унес ткань, и вернулся с отцовским топором.
«Я приду за вами», – сказал я им и, прихрамывая, зашагал по улице Принцессы.
Я свернул на широкую улицу, ведущую на площадь Скаркрофт. Выжившие горожане шли том же направлении, я огляделся, чтобы выяснить, нет ли среди них знакомых, и увидел мрачного цирюльника-хирурга по имени Мосс, напуганного мальчишку Джулиана и плотную краснолицую женщину с крепко сжатыми кулаками, полную ярости – казалось, она готова уничтожить всех корсаров сразу.
И тут я увидел молодого мужчину в грязной одежде синего и желтого цветов, и сердце у меня в груди забилось быстрее.
– Кевин!
Мой друг повернулся ко мне, светлые волосы закрывали небритое лицо, он смотрел на меня, не узнавая, но я бросился к нему и обнял.
– Я видел твоего отца! – сказал я. – Его взяли в плен, но он жив.
– Слава Пастасу, – хрипло прошептал Кевин и облизнул распухшие губы. – Мне нужна вода.
Я взял его за руку и повел на площадь Скаркрофт к фонтану.
Кевин жадно напился, вымыл лицо и заморгал, глядя на меня покрасневшими глазами.
– Моя мать? – спросил он. – Сестра и брат?
– Я их не видел, – ответил я. – Наверное, они попали в плен.
– Я должен зайти к себе домой.
Дом Спеллманов был одним из лучших на площади, со сложенными из кирпичей разных цветов стенами. Его трубы украшали резные мифологические животные, многочисленные окна сверкали на солнце. Впрочем, корсары разбили граненые стекла, так ослепительно блиставшие прежде, – вероятно, решили, что это самоцветы. Я увидел, что дверь распахнута, а замок взломан. Кевин вошел внутрь и позвал. Ответа не последовало.
Медленно и неохотно Кевин поднялся по крутой узкой лестнице, увидел пятно крови на верхней ступеньке и отвернулся.
– Здесь отец пытался оказать им сопротивление, – сказал он. – Я вышел из комнаты выяснить, что происходит, а он повернулся и крикнул, чтобы я бежал. – Кевин закрыл глаза. – И, да поможет мне Паломник, я послушался.
– Ты не мог сражаться с ними, – сказал я. – Тебя взяли бы в плен или убили.
– Я должен был попытаться спасти брата, – возразил Кевин. – Или сестру. Но пираты меня преследовали. – Он посмотрел на коридор второго этажа. – Я бросился к слугам, промчался через комнаты конюхов и выбрался наружу в слуховое окно. Я кричал всем, чтобы они не топтались на месте, но не думаю, что они меня поняли. – Он повернулся ко мне. – Только я сумел выбраться из дома. Я слышал, что там продолжалась схватка, у входной двери собралась толпа пиратов, некоторые стали стрелять в меня из луков. – Он поднял руки. – Я побежал по крышам. Но, когда увидел, что они послали за мной солдат, спрятался. Забрался под солому между двумя слуховыми окнами и оставался там до недавнего времени.
По его щекам текли слезы.
– Мне следовало остаться, – добавил он.
Я шагнул к другу и положил руку ему на плечо.
– Ты все сделал правильно, – сказал я. – Кто-то должен остаться в Этельбайте и продолжить вести дела, чтобы собрать выкуп для спасения пленников.
Некоторое время Кевин молчал, а потом поднял подбородок, и я увидел, что у него в глазах загорелся холодный свет.
– Выкуп! – вскричал он.
Он промчался мимо меня вниз по лестнице, влетел в кабинет отца, и посмотрел на прежде скрытую за резными панелями дверь – там хранились деньги, – но оказалось, что она выбита вместе с соседними панелями, очевидно, грабители рассчитывали отыскать другие тайники с чем-нибудь ценным. Тяжелые бухгалтерские книги семьи Спеллман валялись на полу. Кевин молча повернулся, в спешке налетел на меня плечом, бросился дальше вверх по лестнице и вбежал в родительскую спальню, где находился сейф почти в три фута длиной и с фут высотой, сделанный из толстых дубовых досок, обитых железом, со сложным замком, открыть который можно было только ключом с множеством бороздок. Но грабители вытащили его из тайника под подоконником.
Однако они не стали искать ключ, а просто разрубили сейф алебардами или каким-то другим тяжелым оружием. Кевин со стоном опустился на пол и принялся рыться в обломках, но ничего не нашел.
– Серебра, конечно же, нет, – сказал он. – Но также нет и контрактов! И кредитных обязательств! Документов на дом! И другие наши владения! – Он посмотрел на меня. – Зачем они пиратам?
Наверное, кредитные обязательства можно было продать со скидкой посредникам, но полезность всего остального вызывала большие сомнения.
– Они не умеют читать и писать, – предположил я. – Поэтому взяли все, что нашли. – Я посмотрел на изуродованную комнату, увидел выдвинутые из шкафов пустые ящики, вся одежда исчезла, зеркала были разбиты. Экои унесли даже перьевой матрас.
Пока я смотрел на взломанный сейф, ко мне вернулось стертое часами боли, горя и усталости воспоминание.
– Папин сейф! – воскликнул я. – Я совсем про него забыл!
На лице Кевина появилось похожее удивление.
– А я совсем забыл про твою семью, – сказал он. – Они… Их взяли в плен?
– Они мертвы.
Кевин потрясенно на меня посмотрел.
– Все? – спросил он, и я кивнул в ответ. Он подошел ко мне и обнял. – А я переживал за своих, – сказал Кевин. – Радовался, что они в плену, а не в могиле.
«Пока не в могиле», – подумалось мне.
Я обнял его в ответ.
– Но мы-то с тобой живы, так что нам необходимо отстраивать нашу жизнь заново. И нам не в чем себя упрекнуть. – Последней фразой я хотел в большей степени убедить самого себя, чем друга.
Вернувшись к моему дому, мы вдвоем отыскали отцовский сейф посреди одной из обугленных комнат второго этажа. Ключ от сейфа отец всегда носил на поясе, и я нашел его на бездыханном теле. Когда мы открыли сейф, внутри обнаружились три золотых империала, двадцать четыре монеты серебром и неопределенная сумма в иноземных деньгах… но этого вряд ли хватило бы на восстановление дома.
Кроме монет там лежала принадлежавшая отцу золотая цепь члена городского совета.
А также прежде там лежали документы: свидетельства о праве собственности, долговые расписки на имя члена городского совета Квиллифера и соглашения на поставку баранины и говядины, но все они обратились в пепел, пока сейф находился в огне пожара.
«Сколько поводов для судебных исков, – подумал я. – Будь у меня возможность, я нанял бы в качестве адвоката Дакета; однако мой наставник в плену, поэтому придется обратиться к любому другому из уцелевших и оставшихся на свободе юристов».
Я не мог унести с собой тяжелый сейф, поэтому положил деньги и цепь в одну из опустошенных грабителями шкатулок, перевязав сломанную крышку бечевкой.
Мы с Кевином вернулись на площадь Скаркрофт, где один из членов городского совета, аптекарь Гриббинс, обсуждал с сэром Таусли Коббом кандидатуру на пост нового главы города. Меня совершенно не интересовал исход их спора, поэтому мы с Кевином направились в дом Спеллманов, где в буфете в людской нашли немного сыра – поев, я улегся спать на набитый камышом тюфяк в постели кого-то из бывших слуг. Перед тем как уснуть, я увидел, что Кевин сидит за столом и записывает в тетрадь все, что он мог вспомнить об отцовских контрактах.
Утром я обнаружил Кевина спящим в отцовском кабинете – голова на письменном столе, рядом с догоревшей свечой, пальцы перепачканы чернилами. Мы доели сыр и отправились на площадь, где семьи Гриббинса и Кобба все еще спорили, что делать дальше. Гриббинсы проигрывали в количестве, но Коббы не могли договориться друг с другом – складывалось впечатление, что в их семье каждый мужчина и мальчик сам за себя. Однако кое-что полезное они все-таки сделали: город патрулировали вооруженные пиками отряды, а в огромных котлах на площади, подвешенных над кострами, варилась из принесенного зерна каша для всех голодных.
Из пекарни привезли свежий хлеб. Его тем не менее сразу же захватили Коббы и стали распределять по своему усмотрению среди самых именитых. Меня сэр Таусли Кобб и сыновья проигнорировали, но имевшему более высокое положение Кевину достался целый каравай. Он разделил его со мной, пока мы обсуждали, что делать дальше.
В воздухе все еще стоял дым. Вместе с разграбленными складами экои сожгли в порту те корабли, которые не смогли увести с собой. Но они не ушли далеко от побережья Дьюсланда, перебравшись вместе с основными силами на Коровий остров и продолжая в поисках новых жертв патрулировать береговую линию небольшими группами галер.
Один принадлежавший Спеллманам полубаркас сожгли, другой похитили, и Кевин очень волновался по поводу третьего корабля, ожидая его возвращения из Варселлоса, он опасался, что пираты захватят его раньше, чем команда осознает грозящую им опасность. Он нервно шагал взад-вперед, но слабость и плохое самочувствие мешали мне составить ему компанию.
Пока Кевин вышагивал по площади, Гриббинс громогласно предложил сложить погребальный костер и кремировать умерших, но Кобб возразил, ссылаясь на преждевременность этой меры.
– Они собираются подождать, пока вороны наедятся до отвала, – с отвращением заявил Кевин.
– Лично я не намерен сжигать останки родных в общем костре, – сказал я. – Тем более ждать воронов. Или пока семейка сэра Таусли Кобба придет к единому мнению.
Мы с Кевином вернулись на улицу Принцессы и позаимствовали грузовую тележку соседей, разводивших бойцовых петухов – их петухами пообедали, а самих забрали экои. Я сбросил на землю петушиные клетки и сиденье кучера, и мы дотащили ее туда, где я оставил тела родных под саванами. Останки подмастерьев отца уже куда-то исчезли – видимо, их забрали родственники.
В полном молчании Кевин помог мне перенести тела моих родных на тележку, затем мы впряглись вместо лошадей и потащили ее сначала к Северным воротам, а потом к городу мертвых на северной окраине Этельбайта, в заброшенном поселке выше по реке.
На пустынном кладбище порывистый северный ветер вздыхал и стонал среди разваливающихся старых склепов и покосившихся надгробных камней, заросших мхом и стоявших безмолвными часовыми над могилами давно съеденных червями мертвецов.
Здесь часто паслись коровы и овцы, поэтому из-под выщипанной ими травы проступали древние курганы, осколки погребальных урн и даже обнажившиеся и вышедшие на поверхность земли старые кости. Здесь, в тени фамильной каменной гробницы пресекшегося аристократического рода, находился скромный участок семейства Квиллиферов, где начиная с основания нового Этельбайта хоронили всех наших родственников. Проезжая мимо одной из лавок на Королевской улице, я прихватил пару лопат, собираясь временно похоронить семью в одной могиле с дедушкой, пока не смогу организовать им настоящее погребение. Но, увидев старый склеп, я задумался.
Под осыпавшейся штукатуркой склепа виднелись неровные очертания серых каменных блоков. На каждый из четырех углов почему-то нанесли одну из геометрических фигур: сферу, куб, тетраэдр и конус.
Я разбил проржавевший замок тремя ударами лопаты. Гробница за десятки лет успела врасти в мягкий слой почвы, и мне пришлось некоторое время откапывать нижний край железной двери, чтобы ее открыть. Древние петли заскрипели, заставив взлететь птиц, сидевших на соседних памятниках.
Из могилы пахнуло сырой землей. Под изъеденными временем саванами лежали печальные останки аристократов, впервые за многие годы увидевших бледный свет солнца. Я отодвинул их в сторону лопатой, и мы с Кевином перенесли в полутемное убежище останки моей семьи. Отца мы положили на каменное ложе, под его рукой нашлось место для маленькой Элис, а мать, Корделию, я устроил рядом с другой сестрой, Барбарой. Все тела я накрыл неотбеленным муслином.
– Я построю для вас отдельный склеп, – пообещал я своим родным. – Клянусь.
Кевин кивнул.
– И я тому свидетель, – подтвердил он.
И тут мы услышали топот копыт. Меня посетило абсурдное предположение, что мне суждено быть арестованным за осквернение могилы, и это после всего случившегося. Стараясь остаться незаметным, я выглянул из двери склепа.
По ведущей к Северным воротам дороге мимо кладбища ехала карета, запряженная четверкой уставших лошадей. Я узнал экипаж по дородным лакеям на козлах и геральдической эмблеме на дверях.
– Судья Траверс, – сказал я, – прикатил на выездное заседание суда. А в городе его ждет кошмар со спорящими Коббами и Гриббинсами и бушующим в порту пожаром.
– Да, – подтвердил Кевин. – Ему будет чем заняться. Вряд ли дело дойдет до кражи реки – и не важно, виноват в ней сэр Стенли Мэттингли или нет.
Мы вышли из склепа, и я закрыл дверь, засыпав ее снизу дерном и камнями. Расправив затекшие в неудобной позе плечи, я посмотрел на склеп с геометрическими фигурами. А взглянув чуть выше ржавой железной двери на расположенный над ней камень, прочитал вырезанное на нем имя.
Я улыбнулся. Где-то пропела птица. Откашлявшись, я пропел:
– Та-са-ран-ге. Та-са-ран-ге-ко.
Кевин удивился, но почти сразу присоединил свой голос к моему в песне Воинов моря. Мы пошли вокруг склепа, наше пение зазвучало громче – слова столь древние, что никто не помнил их значения. Но я прекрасно знал, что они имели смысл для отца, и потому этой песней провожал его к синекожему богу Пастасу, ведь ему он служил всю жизнь и разделил с ним пищу в день своей смерти. Не забыл я и последней поправки, внесенной отцом:
– Рен-фар-эль-ден-са-фа-ю.
Медленно обойдя пять раз вокруг склепа, мы закончили песню.
На фестивале с этого момента вступали Воины моря, но я решил, что одного раза достаточно, и смолк. На кладбище воцарилась тишина. Я чувствовал, как у меня понемногу улучшается настроение, и заметил странное движение в душе, словно мне удалось прикоснуться к чему-то божественному: быть может, сам бог с синей кожей прошептал мне на ухо еле слышно несколько слов, встречая мою семью в их новом жилище.
Я стер с глаз обжигающие слезы, выдохнул и обернулся к городу.
– Как ты думаешь, нам следует вернуть тележку? – спросил Кевин.
– Она еще может пригодиться, – ответил я. – Наши жизни лежат в руинах, и все же в ближайшее время нам предстоит перевезти много вещей.
Мы опять впряглись в тележку и потащили ее обратно в Этельбайт.
Я прихрамывал, сухожилие заявляло мне протест при каждом шаге. От боли ломило и руки, и плечи, но особенно мучительно ныла спина.
«Здесь меня больше ничего не держит, – подумал я. – Моя семья мертва, дом разрушен, наставника пленили. Кевин предлагал мне работу, но мы говорили о ней до того, как бизнес его семьи был уничтожен».
Я возьму деньги, доставшиеся мне в наследство, и отправлюсь в Селфорд – столицу. Небольшой суммы в шкатулке хватит на жизнь в течение двух или трех лет, если я буду тратить деньги разумно, а за это время я наверняка найду работу, стану адвокатом в суде или членом городского самоуправления, или судьей, прославившимся своей мудростью… или всем сразу, как сказал Кевин.
Но сейчас мне больше всего хотелось стать адмиралом флота, чтобы экои смогли почувствовать на своих шкурах мои ярость и гнев.
По пути мы прошли мимо книжной лавки Крука. В поисках денег грабители ворвались даже сюда. Они сбросили с полок книги, но не стали ничего громить или поджигать.
Не говоря ни слова, мы с Кевином стали поднимать книги и складывать их на тележку. Я часто сюда заходил и отлично знал ассортимент лавки. Я выбирал только лучшие издания – толстые тома с законами, риторикой и историей, эпосы о Белло, весь цикл романов Тизеля, любовные поэмы Тарантуа, комические стихи Рудланда, рассказы Эрпингама. Мы так сильно нагрузили тележку, что с трудом сдвинули ее с места.
Если Крука выкупят из плена, книги к нему вернутся. А если он останется в рабстве навсегда, послужат основой для прекрасной библиотеки.
Разгрузив тележку, мы оставили ее во дворе за домом Спеллманов. На площади Скаркрофт стояла тяжелая карета судьи Траверса, и мне пришло в голову, что моя карьера великого адвоката может начаться прямо здесь. Оставив Кевина возиться со списком должников, я вышел на площадь, где судья беседовал с Гриббинсом и несколькими Коббами. Не подходя к ним, я направился к дому моего учителя Дакета и по лестнице поднялся в кабинет. Среди царившего там хаоса и разгрома я нашел парадную адвокатскую мантию Дакета, испачканную и истоптанную грабителями, и старательно ее почистил. Себя я тоже привел в порядок, поправив шапочку подмастерья, а затем отыскал несколько восковых табличек и положил в карманы мантии. Когда я надел ее, она оказалась узковатой в плечах, но я не мог с этим ничего поделать. Я спустился на площадь и, приняв максимально важный вид, сразу направился к судье.
Траверс, высокий мужчина плотного телосложения, носил судейскую мантию из черного муара, отделанную гладким мехом выдры. Он имел военную выправку и держался с огромным чувством собственного достоинства, что подчеркивали снежно-белая бородка клинышком, ореол кудрявых седых волос и строгие голубые глаза.
– Необходимо как можно скорее провести неофициальную перепись. – В хорошо поставленном голосе судьи-ритора слышался акцент Бонилле. – Те, кто оказывает жителям помощь, должны знать, скольким людям она потребуется.
Его слова произвели впечатление на Гриббинса и разномастных Коббов. Сами они даже не подумали о переписи.
– Кроме того, следует создать пожарную команду, – продолжал Траверс. – Из пепелищ могут начаться новые возгорания.
– У нас достаточно волонтеров, – сказал Гриббинс. – Мы можем установить охрану, чтобы предотвратить грабежи.
Терпеливо ожидая возле локтя Траверса, я держал стилус над восковой табличкой. Наконец судья обратил на меня внимание.
Я сделал лицо ученого адвоката.
– Милорд, – сказал я, – быть может, ваша светлость нуждается в человеке, который будет записывать ваши решения?
Голубые глаза Траверса оценили мою шапочку и башмаки.
– Кто вы такой, сэр? – спросил он.
– Сын мясника! – насмешливо ответил за меня сэр Таусли Кобб. – Сын мясника, который нарядился адвокатом!
Я не стал пререкаться с баронетом:
– Мое имя Квиллифер, милорд. Я учился у адвоката Дакета.
– И где же твой наставник? – вопросил судья.
– Взят в плен пиратами, милорд, как и вся его семья, – ответил я.
– У меня уже есть секретарь, – нахмурился Траверс, оглянувшись на одетого в атлас и сверкавшего драгоценностями молодого человека, который развлекался неподалеку, размахивая взятой у какого-то ополченца секирой.
Все вокруг рассмеялись.
– Ладно, – проговорил Траверс, снова поворачиваясь ко мне. – Ты можешь мне пригодиться.
И я стал фиксировать на воске действия новоявленных властей: расстановку постов, оценку объема оставшегося на складах зерна, количество и качество имевшегося в наличии оружия, пушек и пороха.
Судья с помощниками составили план проведения переписи. Выбрали разведчиков для наблюдения за экои. Отправили нескольких человек на поиски уцелевших лекарей. Тем, кто лишился домов, раздали одежду и одеяла. Организовали ночную работу пекарен. Утром следующего дня решили собрать тела погибших и устроить большой погребальный костер. Сформировали отряд, в задачу которого входило собрать топливо для костра из недостроенного здания деревянного театра.
Следуя по пятам словно тень, за судьей, я многому у него научился. И не столько тому, что следует делать после катастрофы, но, прежде всего, как заставить себя слышать, слушать и повиноваться.
За стенами судебного зала Траверс не имел никакой власти в Этельбайте – ведь он не являлся членом городского совета, лордом-хранителем, лордом-советником графства или даже важным аристократом. Однако он вел себя уверенно и спокойно и говорил убедительно и властно, а главное, неизменно предлагал разумные вещи. Акцент Бонилле стал одной из причин его успеха, придавая судье ореол мудрости и демонстрируя всем близость к королевскому двору, обещавшую покровительство и силу. К концу дня даже Кобб охотно исполнял поручения Траверса.
Хотя Гриббинс внешне напоминал Траверса – белая борода, голубые глаза, уважаемая профессия, – но, несмотря на статус члена городского совета, никто не обращал на аптекаря внимания. Иногда он приводил разумные доводы, но чаще его слова оказывались пустыми и бесполезными, а мысли постоянно перескакивали с одного на другое. Идеи аптекаря были противоречивыми, что вело к путанице. А Траверс выдавал идеи в разумном порядке, приходил к решению и только после этого приступал к следующему этапу.
В течение дня стали появляться все новые люди, крупные аристократы и мелкие дворяне в сопровождении отрядов слуг – те, кому повезло оказаться во время нападения пиратов в загородных домах. Удалось собрать даже некое подобие городского совета, нашлось и два ольдермена, также находившихся в резиденциях за городом во время атаки экои. Совет собрался в ратуше и объявил о начале новой сессии. Траверс объяснил им, что требуется делать.
Судя по всему, пираты разграбили не все припасы в кладовых. День закончился обедом из жаренного на вертелах мяса, хлеба и пива, на что мой оголодавший желудок отреагировал с благодарностью.
Отобедав, я отправился ночевать в людскую в дом Спеллманов, ненадолго задержавшись на площади, чтобы вдохнуть принесенный северным ветром чистый воздух. На мгновение я ощутил душевный подъем, но вспомнил запах пепла в склепе, когда я прятал там тела родных, и свежий воздух вдруг превратился в ледяной ураган, бушевавший в пустоте у меня в груди, а на глаза навернулись слезы.
Я всегда знал, что рано или поздно покину Этельбайт, но не торопился с этим решением: меня удовлетворяла жизнь в семейном кругу, нравилось быть учеником адвоката, радовала возможность находить женщин и любовь.
Но затянувшееся отрочество закончилось в одну пылавшую пожарами ночь, а вместе с ним исчезли поддержка семьи и города. Катастрофа заставила меня мгновенно повзрослеть, слишком рано стать независимым, и в необратимо изменившемся мире я мог рассчитывать только на собственные таланты. Прежде мои способности служили мне игрушками, мыльными пузырями развлечений, но игра закончилась трагически, а на кону отныне стояли жизнь и смерть.
И я знал, что, если не найду новую судьбу, мне предстояло одиночество среди руин прошлого.
Воинам моря не довелось танцевать в первый день Осеннего фестиваля, а Русалочки не спели свою песню. Актеры не сыграли пьесу, купеческие гильдии не прошли парадом по площади. Вместо этого небольшая толпа наблюдала за парой священников, молившихся у большого старого храма к северу от города, где в жертву принесли овцу и белую телку. Временный совет и члены Королевского посольства вместе со мной вошли в храм для личной беседы с богом.
Храм построили давным-давно в старинном кольцеобразном стиле империи: два круга колонн, над ними купол, а при входе заостренный портик. В белый известняк вмуровали останки божественных существ: скелеты рыб, морские лилии, зубы акулы, спиральные раковины моллюсков. Купол покрывала бронзовая чешуя, окрасившаяся со временем в цвет морской волны – казалось, под стеклянной чашей застыла часть океана.