– Официально в Вене проституция запрещена. Правда, в провинции… в одном месте… есть публичный дом… Но… – спохватившись, что дальнейший разговор обнаружит его излишнюю привязанность к этой теме, переводит его в другое русло:
– Если же паче чаяния с вами что-то случится, вы заблудитесь или еще, что-нибудь… звоните к нам в посольство. Здесь всегда примут живое участие в вашей судьбе. Запишите телефон: Вена, консульство. До 4-х часов 72-3-233. Телефон дежурного: 72-1-229. Телефон нашего отделения в Зальцбурге: 75—470.
Накрапывает дождь. Укрывшись плащами, перебегаем к нашему автобусу. Дождь, как большая небесная машинистка печатает по нашим спинам, плечам, головам своими упругими редкими пальцами.
Над нашими головами на кронштейнах у стены высокая буква «Т», увенчанная золотой короной. На горизонтали буквы – слово «ОТЕЛЬ», а на вертикали: «СТЕФАНИЯ». Под козырьком – вход, сплошное стекло. Вид довольно презентабельный. Шофер выстраивает сзади автобуса ряды наших чемоданов. Помогаю переносить их в вестибюль. Не надо чураться физического труда, «они этого не любят», повторяю я фразу нашего милого, лысого еврея из отдела, умеющего обойти все острые углы нашей жизни. Возникли мои приятели-сослуживцы, потешающиеся над ним, и исчезли. Это крылатое выражение привилось у нас в конторе, то бишь отделе, и подходит, как видно к разным ситуациям. У стойки дежурного администратора столпился наш народ. Вася с отпечатанным на машинке списком группы распределяет и компонует нас по номерам. Рядом с Васей стоит Аполлинарий. Его глаза-точки напряжены рот полуоткрыт. (Да! Ведь он – староста!) Тут же его оруженосец, Федор Васильевич. Это наш «актив», а кольцом их сжимает, покачиваясь, «неактивная» масса. Слышны повышенные голоса. Чувствуется нервозность. Особенно активных среди «неактивных» – аристократка, что взяла свои три рубля обратно, достопочтенная чета стариков и настырный мужичок в тенниске под пиджаком, кажется, Иван Алексеевич. Напряженность эта понятна: дело ответственное – кому номер с душем, кому с ванной. Сгорбленный старичок, Васин сосед по купе, в черном берете и плаще, мучительно передвигая ноги, ходит взад и вперед. Молодежь весело стоит в стороне. Тут и Таня, Роман, Виктор, Марина, Шура и я.
Наконец жребий выпал. Стоит сказать, что руку Судьбы подтолкнул Иван Алексеевич (Да, его так зовут) и я попадаю с ним в один номер 32. Я рад. Он простоватый мужик, это лучше, чем наша вшивая интеллигенция вроде Аполлинария.
Возбужденный, пылающий жаром только что оконченного сражения, Иван Алексеевич бросает мне сквозь зубы:
– Пошли! Нечего тут сними чикаться! – Мы не ожидаем лифта. Наш номер на первом. (это по-нашему второй этаж. Первый – эрдгешосс).
– Ну?.. что о о? (торжествующе) Прекрасный номер я оторвал!? А? Со мной, брат, не пропадешь! (негодующе) Хотел дать на четвертом!!! Ничего у него не вышло! ДУДКИС Уф-шшш – отдувается. – Окно выходит во двор – Тихо! хорошо! – Здесь санузел – та-ак. (Мне нравится его обстоятельность). Унитаз, биде… Девочек водить можно. Хорош. Наш – с ванной! А другим – только душ! – А ты говоришь… (ничего я не говорю) Хотел на четвертом!!!
Номер действительно прекрасный. Впрочем, я никогда не жил в приличных гостиницах. Правда… это было… (об этом не стоило и вспоминать!) было в провинциальном городке Благовещенске… куда меня сослали после института. Там я и прожил около четырех месяцев в гостинице… пока мне не нашли задрипанной комнаты в рабочем общежитии. Но какая это была гостиница! Номер напоминал скорее больничную палату. Четыре железные кровати с высокими спинками почти целиком заполняли узкую комнату.
Нет! Без всяких скидок на мое незнание гостиниц, номер – прекрасный! Хорошие пропорции, высота – 3.50, обои подобраны с большим вкусом. Сероватые, нейтральные. Над двумя широкими спаренными кроватями, что стоят перпендикулярно к левой стене, висит под стеклом гравюра. Она изображает барочную церковь с большим куполом и двумя троянскими колоннами перед входом. «Карл кирхе» – читаю я. В окне – верхушка дерева на фоне глухой стены. Внизу – пустые столики летнего кафе. Шторы прекрасно гармонируют со всей обстановкой. Справа – дверь в санузел. Сияющие белизной унитаз и биде. Перед глазами невольно всплывает угол нашей уборной. Угол с отбитой штукатуркой, который я знаю до мельчайших трещин. Скользкая, слизистая труба за унитазом. Паутина у бочка. Вспомнилось и деревянное сидение унитаза. сидение, отшлифованное столькими задами, нашими и соседей (их много!). Я каждый раз преодолевал чувство отвращения, садясь на него. Мне представлялось, что я касаюсь чужого тела… Сейчас это воспоминание промелькнуло в моей голове и вызвало почему-то прямо-таки любовную теплоту. Вот, оно – всеобщее братство, ощущаемое через теплоту чужого зада! Ну и дурацкие же мысли у меня! Вот до чего доводит меня ирония! Всплыли из мрака памяти, поддетые этим сиденьем, и наша толстозадая соседка, с которой мы болтали по-французски, и молодая замужняя девица с блестящим лицом от намазанного крема, и убогая, кособокая, шаркающая старушонка (прислуга нашей соседки), та, что умерла на этом сидении… пришлось срывать крючок… Все они появились ненадолго и исчезли… а мои глаза выхватывают все новое и новое…
Прямо передо мной дверь, ведущая видимо в другой номер. Может этот санузел на два номера? Правее умывальник с горячей и холодной водой. На фоне черного кафеля зеркало и ванна. Я заглядываю в зеркало, такое чистое, будто его и нет. Совсем чужое лицо, лицо нового жильца этого номера. Я люблю наше старое зеркало в ванной. Когда я смотрю в него, его пожелтевшие трещины и пятна напоминают мне старый офорт. Приятно видеть себя в офорте! Да еще в старом!
Чувствуешь себя Рембрандтом! Давно я не видел себя! Правда, в уборной поезда… но там не место встречи с такой личностью, как я. Теперь на меня смотрит чужое приличное лицо. Приличие придают крупные очки с широкими плоскими заушниками. Нет! И без очков вид вполне интеллектуальный. Только усталый. Стар же я стал! Это в 33 года! Кожа у глаза напоминает, если посмотреть поближе, узор чешуи ящера. К уху расходятся четыре белые морщины (щурюсь на солнце, а они и не загорают!). Нет! Лицо приличное, даже несмотря на жировик на носу и отсутствие зуба впереди. Надо будет улыбаться, не открывая рта. Или совсем не улыбаться. Волосы надо поправить, чтобы не была видна эта выбоина. В конце концов я стану лысым, как мой отец. Я провожу по щеке рукой: приятное шуршание – надо побриться! Вилка от бритвы подходит! Зря говорил этот тип!
– Иван Алексеевич! Будете мыться после дороги?
– Нет! Только умоюсь.
– А я окунусь!
– Валяй!
Я раздеваюсь, лезу в ванну. Мурашки выступают по моей спине…
– Давай, давай закругляйся!
– Сейчас Иван Алексеевич, а для чего тут два полотенца под умывальником? Может для ног?
Это остается загадкой. Я вытираюсь мохнатым.
– Правое будет – мое. Левое – ваше.
Одеваю чистое белье. Иван Алексеевич умывается. Одеваю рубашку, галстук. свой парадный костюм, обуваю итальянские ботинки. Беру с собой болонью и Пентаку. Иван Алексеевич закончил свой туалет. И мы спускаемся вниз.
Я горд. Я ничуть не хуже иностранцев. Внизу наш радушный старикан (его зовут Францем Иосифовичем) приглашает нас в столовый зал. Проходим мимо стеклянной стены, за которой на высоких табуретах сидят нагловатые, надутые парни и девицы. Зал просторный, вытянутый, прекрасно отделан в несколько старомодном духе: есть какой-то упрощенный карниз. У входа за столиками сидят старушки, верно, англичанки. Официанты-мальчишки указывают, какие места отведены для нас. Некоторые столики уже нами заняты. У всех довольный вид. Садимся. К нам подсаживается Шурина подруга и косая полная женщина. (не знаю, как их зовут, да мне и не хочется это узнавать)
– Вы знаете немецкий? – спрашивает меня Шурина знакомая.
– Немного.
– Переведите нашу программу на сегодня. – она передает мне листок с отпечатанным текстом. Что же там? Почему нам не дали эту программу? Ну да бог с ними!
– Та-ак. Прибытие. Встреча в посольстве СССР. Отель. Завтрак. (Это уже было и есть) Поездка по старой Вене. Дворец Шенбрунн. Обед. Наши дамы не выдерживают и.. вываливают мусс к себе на тарелки. Причмокивая и похваливая, едят его с хлебом. Мальчик приносит нам горячие яйца.
Ворчит, уходит за новыми тарелками. Издали возмущается.
Завтрак чудесный. Он напоминает мне что-то далекое, домашнее, чего у меня не было, впрочем, о чем я мечтал.
– Es ist heiß24– говорю я подошедшему мальчику. – geben zi mir bitte25 (я показываю на подставку для яйца на соседнем столе). Ну и ловко же я выхожу из затруднительных положений!
Не хватает хлеба.
– Что тут стесняться! – говорит Иван Алексеевич, и я по общей просьбе говорю:
– Bringen zi bitte uns brot!26
За соседним столиком Аполлинарий и Федор Васильевич, проглатывая гласные и хлеб:
– Brot bitte!27
Автобус уже ожидает нас у подъезда. Франц Иосифович и те, кто позавтракал небольшой группой стоят около, подставив свои лица под солнце. Я еще не могу вполне осознать, что все, что я вижу перед собой, – реальность. Будто я в зарубежном журнале.
Доброе, сосредоточенное лицо Франца Иосифовича кажется кирпично- коричневым по сравнению с его белыми, слегка пожелтелыми волосами. Цвет лица так красиво сочетается с его коричневым костюмом. И все это на фоне нашего «Икаруса» карминного цвета. Целая симфония красно-коричневого!
Вот стоит наша добропорядочная супружеская чета. У супруги светлые вперемешку с седыми волосы, лисьи глазки и маленький заостренный носик на плоском охристом личике. Песчаного цвета платье оторочено белым воротничком, что делает ее похожей на кокетливую школьницу. Повадки мягкие, лисьи. Супруг, полный собственного достоинства, скован морщинами и складками своего лица, как рыцарь доспехами. Стоит прямо, даже чересчур, с «прежней» выправкой. Таня в зеленовато-сером плаще щурится на солнце, словно кошечка. Большие каштановые волосы красивы на ее маленькой головке. Шофер греется у раскрытой дверце автобуса. Все рельефно контрастно на фоне темных витрин. Передний план окутан теплым светом, все приятны и доброжелательны друг другу, но, как и фотография, вся эта картина красива, но не глубока… Да ни во что и не хочется углубляться! Я ведь турист…
Я подхожу к Тане, и мы идем вдоль витрин – не стоять же на месте! Хоть немного поглядеть! Витрины, действительно загляденье. Вот кино- и фотоаппараты. Вот
чудесный кинопроектор, витрина с мотками шерсти и шерстяными изделиями.
– Это моя страсть! – говорит завороженная Таня. – Не знаю, что бы я отдала за эту шерсть! Шерсть и в самом деле великолепная, всевозможных пастельных тонов.
– А ты разве умеешь вязать? Я думал ты можешь танцевать твист и только!
Нежные лучи ласкают мягкий пушок над ее прекрасно очерченными губами…
– Папа Карло! Папа Карло! Выступайт! Будем выступать! – кричат сзади меня, как школьники с задней скамейки, Виктор и Роман. Что ж, Францу Иосифовичу подходит это прозвище. Девицы подхватывают:
– Папа Карло!
– Папа Карло! Выступайт!
Все уже в автобусе. Франц Иосифович представляет нам молодого приятно улыбающегося гида. Тот стоит, чуть согнувшись. Его ничем не примечательное лицо и скромный костюм оживляется красно-зеленым вязанным галстуком.
– Он будет давайт вам объяснения по старая Вена.
Молодой человек усаживается рядом с шофером, поворачивается к нам, в руках у него микрофон и мы… едим! Мы едим по старой Вене! Мы кидаемся из стороны в сторону. Кто-то успевает щелкнуть аппаратом. Точь-в-точь, как показывают туристов в фильме «Римские каникулы».
– Посмотрите налево – монумент Чумы.
– Где? Где?
– А что это такое?
– Посмотрите направо! Это помник. Простите, памятник Марии Терезии. Теперь посмотрите вот сюда! Это Штаатсопер. Замечательная венская опера!
– Посмотрите налево! С левой стороны здание Кунстисторишенмузеум, напротив него – Натуристоришес музеум. Направо дворец президента. Видите, на нем государственный флаг. Это означает, что президент находится здесь.
– Посмотрите налево! Это здание парламента. Дальше – городская ратуша. Направо – городской парк. За ним – Бургстеатр. Это лучший театр на немецком языке в Европе! Как у французов – Комеди Франсез
– А разве есть и не на немецком? – спрашивает меня кто-то.
Мелькание за окном раздражает меня. Неужели так будет продолжаться все путешествие? Стоило ли из-за этого приезжать сюда, брать путевку?
– Это, – университет. Там – библиотека.
– А это что за церковь? С двумя колокольнями?
– Вотивкирхе.
За окном проносятся незнакомые улицы, дома, церкви.
И нет сил на чем-нибудь остановиться, задержать свое внимание… И привести все эти впечатления в порядок.
– Обратите внимание на этот дом. Тут в 1917 году жил Иосиф Виссарионович Сталин. Все смотрят с интересом, но энтузиазма не показывают. Перед глазами проплывает мемориальная доска.
«И. В. Сталин
1917, юни, юли»
– …а вот сейчас будет очень интересный дом
– Где?
– Где?
– Что за дом?
– Вон там… на четвертом этаже… живет… моя теща.
Старые шуточки! Однако, действуют наверняка! Все гогочут, особенно женщины…
Сейчас мы едим в Шенбрунн. Это загородная резиденция императоров Габсбургов. В свое время там останавливался Наполеон. Там происходила и знаменитая встреча премьера Хрущева и президента Кеннеди.
…
Автобус останавливается. Мы выходим.
– Почему же вы так плохо относитесь к своей теще? – Никак не отстает за все это время от молодого гида наша кокетливая «аристократка».
– Кто вам сказал: плохо? Мою тещу я очень люблю, даже больше, чем жену… За то, что она не живет с нами вместе. Синяя туча висит над ослепительным желто-белым дворцом. Будет дождь. Я оставляю свою «Пентаку» в сетке над окном. Мы входим во дворец. В вестибюле продают билеты, проспекты, открытки, сувениры. Масса иностранцев. Здесь выставка фотографий о пребывании Хрущева и Кеннеди в Шенбрунне. Молодой гид ведет нас по анфиладам комнат. Белое с золотом от самого скромного и простого усложняется постепенно до изощренного рококо. Нам попадаются то и дело группки экскурсантов. Вот немцы. Вот англичане…
– …служебные двери были здесь. Ход был устроен в толще стены. Слуги входили отсюда… Вот тут императрицу купали. Воду приносили через эти двери. Интересно было бы посмотреть на эту картину. Не правда ли? Водопровода и канализации тогда не было. Ну, конечно же, мое воображение с готовностью рисует эту картину. Сначала парча, атлас, затем снимаются многочисленные кружева, наконец, почему-то желтоватое тощее тело с выпирающими лопатками и цепочкой выпуклых позвонков. Фрейлины осторожно берут ее под руки и ведут по ковру…
Глаза уже смотрят следующую комнату. Комната оклеена персидскими миниатюрами! Подлинные персидские миниатюры! Комната с древними китайскими гравюрами. Вот на стене в золотых рамах портреты всех дочерей Марии Терезии. Сколько их!
– Пожалуйста! «Не смотрите там в окно!» – сказал он тоном учителя, у которого дети перед обедом тянут в рот сладости. – Я вам покажу вид на эспланаду после. Пол – инкрустация из различных драгоценных пород дерева. Красное, сандаловое, белая береза… Мраморное изваяние наполеоновского сына. Какого? От Жозефины? Он по пояс на подушках из мрамора. Тонкие заостренные черты… Впавшие щеки. Нос с горбинкой.
– Он был болезненным юношей. Придворные же постарались ускорить его конец. Поили вином, потом… женщины… Рядом пустая клетка.
– …тут жила его любимая канарейка. Сразу же после его смерти он умерла. Сразу, на следующий день. От тоски.
– Надо же! Какая прелесть!
– Вот теперь посмотрите из этого окна! Отсюда открывается прекрасный вид на парк. Мы подходим к окну. Парк действительно великолепен. И вот мы уже внизу. У самого дворца. Перед нами широкая эспланада, замыкаемая горизонтальным зданием с колоннами и орлом наверху на двух зеленых откосах с лестницами. Какие маленькие людишки там возле здания! Ну и масштаб!
– А вон там (жест через зелень) … там находится Шенбрунн. Отсюда и название самого дворца.
– А что это значит в переводе?
– Как это вам перевести?.. По-чешски это будет студна… прамени… Я веду экскурсии с чехами и поляками…
– Фонтан?
– Колодец?
– Журавель?
– Колонка?
– Источник
– Да! Да
– Монплезир. Это вы, конечно, знаете… Там – Тиргартен, сад зверей. Ну вот и все…
– А сейчас… можно немного погуляйт! 10 минут. Франц Иосифович смотрит на часы. Ровно в два часа вы будете собирайтся здесь.
Хлопок в ладоши, как выстрел стартового пистолета и.. все мигом разбегаются в разные стороны. Будто точно знают, что они будут искать каждый в своей стороне.
Я стараюсь не поддаваться общему стремлению бежать. Куда бежать? Ноги так и подмывают меня пуститься в бег. С трудом заставляю себя идти спокойно. «Лениво прогуливаясь», направляю свои стопы к водоему впереди. Солнце. Туча ушла далеко. Напрасно я не взял «Пентаку», ну да бог с ней! В резкой свежести воздуха уже угадывается приближение осени, хотя все еще зеленое. Центральное пространство обрамлено зеленью столетних деревьев, подстриженных строго геометрически. В боковые аллеи ведут стройные циркульные арки прорезанные в толщи зелени. По сторонам их на высоких постаментах великолепные скульптуры из мрамора каких-то богинь.
Я стою рядом с подстриженной плоскостью. В глубине темнеют многовековые стволы, они разветвляются на сучья, те в свою очередь на тысячи ветвей, те же дробятся еще мельче. И все это змеится и переплетается между собой, и вся эта живая жизнь, точно гигантской бритвой, срезана, и ни одна веточка не вырвется за эту мертвую плоскость. Это потрясает меня. Я слышал об этом на лекциях, когда речь шла о Версале, но не увидев, трудно представить и понять это. Через века ощущаешь силу и мощь монарха, повелевшего сделать так, против естества природы. На меня пахнуло иной эпохой. Природа ведет себя так же буйно, она живет с неизменной постоянностью. И все так же стригут ее, как и два столетия назад…
Необъяснимое блаженство проистекает на меня. Какое счастье видеть природу и любовные творения человека! Какое спокойствие! Неторопливый размеренный ритм другой эпохи. Как спокойно жили люди и как умели ценить они жизнь и понимать ее красоту! Так, верно, приятно наблюдать за переливами выраженья милого женского лица, точно за переливами неба в озере. Природа, произведения искусства, музыка… – вот жизнь, достойная человека!
И тут в моей голове мелькает мысль, вернее комок соображений, забавное заключение… Я пытаюсь облечь его в слова, но они ускользают, приобретая другой смысл. Вот, оно, наконец… Неизвестно, что важнее для человечества, для какого? Для меня, для него?.. В этом загвоздка… Нет! Не так! Абстрактно, чисто научно… Что важнее: совершенствование человеческой жизни (пусть не в широких масштабах, а экспериментально, лабораторно…) или валовое повышение жизненного уровня, конечно, не очень высокого качества, низко, опять с нуля…
Нет. Не так. А как?
Я вдыхаю свежий, уже осенний воздух полной грудью. Как давно я не делал этого? На меня спускается благолепие… Я – один (все наши разбежались). Я один в чужой стране. Мои спутники по поездке не в счет. С ними меня не связывает никакая душевная близость. Мне наплевать на них. Сейчас рыскают по аллеям парка, щелкают аппаратами, а потом будут хвастать увиденным, будто это надо кому-нибудь, а не им самим.
Я одинок. Приятное, щемящее чувство. Что-то подобное было у меня когда-то… Когда? Где?.. Это было в Благовещенске на Амуре, куда я был заброшен
после института. Тот же четкий осенний воздух. Солнце. Ослепительно белые дома провинциального города. Глубокое синее холодное небо. Все торжественно, празднично. Все до резкости четко, но все окрашено грустью, потому что я одинок в чужом городе, потому что мне не с кем поделиться всей этой красотой, потому что будущее так неопределенно. Неизвестно, сколько мне предстоит здесь прожить… Впереди неопределенность, похожая на вечность…
Это забытое чувство нахлынуло на меня, но какой контраст! Сейчас все чересчур определенно, через несколько минут я должен быть вон там, на этом месте. Я подхожу к водоему. Трехлетняя девчушка, аккуратненькая, как большая кукла, что-то лопочет, перебирая круглые камешки. Немка-мать в сером костюме с белом старомодном жабо на груди, в плоской шляпе и очках стоит рядом. Легкий ветерок морщит поверхность воды. Полосы света расходятся по дну. В воде неподвижно стоят большие красные рыбы. Меня распирает блаженное чувство, оно ищет выхода… ищет удовлетворения в простом человеческом общении… ну, хотя бы с этой прелестной девочкой… Что бы ей сказать? Самое простое…
– Was sind diese roten Fische?28– спрашиваю я. показывая на рыб в бассейне.
– … roter Fisch29, слышу я за спиной голос матери с выговором, совершенно отличным от моего. Дело, видимо, в твердом немецком «и» и к тому же здесь надо было обязательно сказать «ди»
Но девочку мало интересуют рыбы. Раскачиваясь на корточках, она старается ухватить отшлифованный камушек, бросить его в воду.
Как хорошо бы сейчас растянуться на скамейке и.. щурясь на солнце, наблюдать в полудреме за всем, что происходит перед глазами. Постараться всеми порами впитать в себя этот чудесный день.
Но на меня всею тяжестью давит туристский распорядок. Надо спешить. Бежать. Но куда? Это все равно. Я устремляюсь в боковую аллею. В парке пустынно. Прогуливаются редкие парочки. Вот идет пожилая женщина в черном. Идет. углубившись в свои мысли. А за столиком среди зелени сидят старики, слышен стук костей… Злорадное чувство охватывает меня. Заграница! А не убереглась от этого!
Жаль, что оставил камеру в автобусе! Нет! Пожалуй, хорошо! Одно из двух: смотреть или снимать! Я смог бы снять общие виды. Они получились бы не так четко. Снял бы этих стариков. Но они были бы случайны, непонятны. Мог бы отснять несколько фрагментов, но все получилось бы сумбурным, недостаточным…, и я упустил бы то мгновение блаженства, которое упало на меня там, у бассейна.
Чувство, которое окажется прочнее и долговечнее всех пленок. Надо просто наслаждаться! Но какое тут наслаждение? Надо спешить! Нет! это мука быть туристом! Я хочу как-то выразить свою боль, останавливаюсь и пишу в записную книжку. Пишу неразборчиво и сокращенно. (не стоит фиксировать свои чувства за границей!). Но боль хочет вылиться, иначе она невыносима!
«17. 09. 64. Быть, видеть и не иметь возможности насладиться, почувствовать в полной мере всю прелесть дня… Нет! Это – пытка! Я никогда больше не поеду туристом за границу!»
– Ну о «Шенбрунне» мы представление имеем… – слышу
я голос Аполлинария, я оглядываюсь и вижу наших, они деловито дощёлкивают последние кадры и бегут к месту сборища.
Обидно, что приехали мы в гостиницу слишком рано. Нам даже разрешили немного погулять перед обедом. Спустившись из номера вниз, я увидел в вестибюле особняком стоящих Романа, Виктора и Таню. Подошел к ним, меня, собственно, тянет к Тане.
Решили пройтись по «Таборштрассе» в сторону центра.
На углу У «Донауканала» останавливаемся. Перед нами вздымается вверх высотное здание страховой компании «Ферзихерунгсгезельшафт». Нервюры нержавеющей стали, резко сокращаясь, бегут ввысь.
Элементарная простота. Металл и стекло. Изумительное качество. Эта современная архитектура не режет глаз, она прекрасно уживается рядом со старой, дело видимо, не только в качестве…
На гранитном стилобате перед стеклянными дверьми
стоит несколько служащих.
– Давайте зайдем, – предлагает Виктор.
– Надо нашему «немцу» спросить у них разрешения.
– Попроси их, – поддержал Роман.
– Entschuldigung bitte30, – обратился я к группке стоящих.
– Wir sind russische Architekten und möchten dieses Gebäude sehen. Wirst du erlauben?31
Молодой человек из группы любезно предлагает нам войти, из глубины вестибюля зовет кого-то. Появляется служащий. Он объясняет ему, что мы хотим. Это, видимо, сторож. Он прихрамывает. Лицо у него доброе, но безобразное, черты перекошены, челюсть отвисла. Истинный Квазимодо.
Перед нами стена замыкающая вестибюль. На ней мозаичное панно. Подходим ближе: на голубоватом фоне изображены и египетские пирамиды, и греческие храмы, и римские триумфальные арки. Вот старинный трехмачтовый парусник. Над ним туча с молнией. Вот карета, врезавшаяся в фонарный столб. Вот паровик с трубой-воронкой и клубами дыма. Новейший автомобиль и реактивный самолет. Видно, что панно задумано как история развития идеи страхования от самой древности до наших дней. Но Виктора не интересует живопись. Показывая свою заинтересованность технической стороной дела, он методично повторяет английское слово «кондейшен»
(Черт бы побрал этих архитекторов! Вечно они выпендриваются!) Пытаюсь переложить его стремления на немецкий язык.
– Unser Freund interessiert sich für den technischen Boden.32– И это было моей ошибкой. Я осознал это потом. Немедленно был вызван лифт. И мы мгновенно в подвале. Здесь мы несемся по помещениям, где над нашими головами тянутся и переплетаются толстые и тонкие трубы, мимо камер, заполненных проводами пультами с множеством кнопок и рубильников. Мы едва поспеваем за «Квазимодой».
С грохотом открывается люк. «Здесь производят забор свежего воздуха (нем.)»
– Да, да! – повторяем мы, – мы понимаем. Он опускает рукоятку рубильника – трескучие взрывы электрических разрядов совсем вблизи. Мы жмемся к стене. Пахнет грозой.
– Тут происходит ионизация воздуха (нем.).
– Да, да! Это очень интересно – говорим мы. Мы измотаны и жаждем наружу. Виктор держится молодцом. Наконец после осмотра котельной мы в вестибюле.
– Неплохо бы подняться на верх, – невинно предлагает Виктор. В глазах его ни капли угрызений совести.
– Ну, знаешь, это слишком!
– Неудобно поддерживает Таня.
– Да! да! неудобно. И нас, наверное, уже ждут. Пора обедать!
– У него же больная нога!
Я объясняю любезному гиду, что у нас нет времени.
(Wir haben keine zeit!33), что, может, зайдем в следующий раз. Я стараюсь вложить в свой немецкий, как можно больше чувства благодарности.
– Vielen Dank. Auf Wiedersehen!34
Виктору:
– Ну знаешь ли, ты нас уморил!
Обед!!!
Сейчас только почувствовал, насколько я проголодался. Кажется, ничего не делаешь, тебя только возят, и ты немного ходишь, но сколько забирают эти впечатления сил!
Я сижу за столом с Васей и девицами. «Простые советские девицы». Может быть, техники, может, архитекторы. В них чувствуется привитость правильных суждений. Это их и сближает с Васей.
Вся обстановка зала, сервировка стола, все заставляет держать себя как-то подтянуто. От этого и зашел разговор о правилах поведения за столом. Вася объясняет девицам какими вилками, что есть, в какой руке держать вилку, в какой нож. Я уголком глаза наблюдаю за Таней, за соседним столом. Она превосходно держит себя, немного манерно держит вилку (оттопырив мизинец). Но она так искусно ей орудует с капустным листом, что просто – завидно! Я не привык держать вилку в левой, и поэтому перекладываю ее из одной руки в другую.
После обеда мы продолжали осуществлять нашу программу на автобусе. В результате мы узнали, что Венский лес – это вовсе не ровное место, а горы. Из
окна автобуса мы успели заметить промелькнувшую мимо международную выставку цветов с национальными флагами, с телебашней и с вытянутым цилиндром стеклянного павильона, с канатной подвесной дорогой и беспомощно болтающимися в воздухе людьми в открытых креслах. (вот бы… но куда там!). Вместо этого мы побывали в сиротских приютах, где-то в Венском лесу. Там нам долго объясняли, что государство заботится о беспризорных детях, о детях без родителей или у которых родители-пьяницы, воры или бандиты (у них, оказывается это тоже есть!). Государство дает определенную ссуду и дома тем женщинам, которые берут на себя воспитание этих детей. Мы видели бесцветных женщин, сидевших за вязанием в чистеньких, таких нежилых показательных комнатах показательных детей, которые называют этих женщин даже «мамами». По правде сказать, мне стало от этого тошно и грустно. Хотя наши «вшивые аристократы» признали это весьма разумным.
«Потемкинская деревня», – сказал я Ивану Алексеевичу, сказал уверенно, чувствуя, что говорю вполне лояльную вещь, на что он мне ответил «Это точно». Когда мы приехали в гостиницу, Вася велел нам подняться к нему на третий этаж. Что бы это могло быть? Оказалось, он позвал нас, чтобы выдать нам австрийские шиллинги на так называемые сувениры. С нас сразу же удержали по два шиллинга на венок, который мы будем должны возложить на могилу русских солдат на венском кладбище на возвратном пути. Вася объяснил, почему он сделал это сразу. У него с прошлой группой получился казус. На венок не осталось ни шиллинга. Было неудобно. Кое-как набрал нужную сумму. Что ж? Он, пожалуй, прав. Трудно ему с нашим братом, туристом!
Сумма, полученная на руки не такая уж большая. Это наша разменная десятка: 347 за вычетом двух упомянутых шиллингов. Что же можно купить на эти деньги? Пошли различные варианты, даже внушительные. Если обобщить, то получается примерно следующее:
– Хорошее шерстяное платье (для них, не особенно хорошее)
– Пальто летнее. (для нас – просто замечательное)
– Шерстяную кофточку и еще какую-нибудь мелочь)
– Ботинки и еще больше мелочи.
– Большую кучу всякой пустяшной мелочи.
На сегодняшний вечер запланирована встреча с австрийскими архитекторами. Мы сидим за фанерованной темным орехом перегородкой. Она выдвинута из стен обеденного зала. Еще за ужином, слушая старика-скрипача во фраке, игравшего штраусовский вальс, мы заметили, как уменьшился столовый зал. Тут за перегородкой получился уютный, изолированный зальчик. На столах графины с белым сухим виноградным вином.
Аполлинарий Васильевич весь – ожидание. Точки глаз устремлены на дверь, он во всеоружии, в руках блокнот и карандаш, у оруженосца – солидный запас бумаги. Мы ждем австрийских архитекторов.
Наконец, они входят. Поднимаемся, жмем руки. Они рассаживаются равномерно вдоль столов. Получается: один австриец на шестерых наших. Передо мной сидит маленький, полный в выпуклых очках архитектор, похожий на Тьера с карикатур Домье. Слева – пожилая энергичная женщина с мужскими манерами. Она сидит нога на ногу с папироской в руке. Нестеровский портрет Кругликовой! Справа – высокий лысый архитектор в очках. Нам дали пачку проспектов по архитектуре. Их
сразу расхватали по рукам. Раскрываю один: жилищное строительство. Смотрю планировку. На ней линиями, рисунками показано какое пространство просматривает хозяйка, стоя на кухне, у плиты. Ей видна гостиная, детская, где играет ребенок (все предусматривают!). Моя соседка разглядывает проспект по озеленению города. Схемы, диаграммы… В это надо вникать, иначе не разберешься!