– Мирей, – шептала она, еле дыша. – Мирей, где ты… Забери меня… Забери меня отсюда…
Она взывала и взывала к нему, но боль мутила рассудок. Мысли растворялись в ней, как в кислоте. Ничего не осталось, только боль, боль, боль. Бесконечная, дикая, выкручивающая тело в жгут, сминающая его в глиняный ком. Казалось, этим мучениям нет ни конца, ни края, казалось, они длятся уже целую вечность. А потом… её шеи коснулось раскалённое железо. Кожа зашипела, вспузырилась и истлела под напором раскалённого металла – Нинель завизжала так, что оглушила сама себя. Крик рвался из её груди, а ножи резали лицо, руки, грудь, живот – изодранное платье давно опало к её ногам, обнажая на показ толпе израненное тело.
Она кричала и кричала, кричала и кричала, до тех пор, пока голос не иссяк. Беззвучно распахивая рот, рыдая, умоляя прекратить, она извивалась, пытаясь вырваться, и лишь сильнее ранила запястья. Каждая новая порция боли, что так щедро дарили ей эти ужасные люди, убивала что-то внутри. До тех пор, пока ничего, кроме этой боли не осталось. Ни одной мысли. Ни одного чувства. Ни одного воспоминания. Только пустота, заполненная бесконечной болью.
Со лба по лицу стекала кровь, заливаясь в глаза. Мир окрасился красным. Минутное затишье не вернуло Нинель рассудка. Боль терзала тело, многочисленные раны кровоточили, и ни единой мысли, кроме желания, чтобы всё это наконец прекратилось. Всё, что она слышала сейчас – это собственный, застывший в жилах ужас, да запах крови, кислым металлом наполняющий рот. Еле приоткрыв глаза, Нинель подняла измученный взор на тёмное, бездушное небо.
«Я поняла… Я всё поняла, Матушка… Пожалуйста… Пожалуйста, хватит…»
Взмолившись о прекращении этих чудовищных мук, она отказалась от всего, что ей когда-либо было дорого.
И в эту самую секунду. Нить оборвалась.
Тихий звон заполнил её уши. Страшное ощущение утраты, словно из тела вынули душу, пронзило с ужасающей силой. Нинель завыла, бессильно уронив голову на грудь, а под ногами начало разгораться пламя.
Огонь облизал ей стопы. Он жёг, драл, кусал, поднимаясь всё выше. Образ Мирея в её голове подёрнулся пеленой и начал истаивать. Черты его лица растворялись. Сначала нос, потом губы. Уши, скулы, глаза. Волосы. Мирей превратился в слабый, полупрозрачный силуэт, исчезая из её воспоминаний.
Боль достигла своего апогея. Оказалось, гореть заживо – ни с чем несравнимая пытка. Мир накренился и поплыл. Ликующие звуки толпы отступили и заглохли.
Тьма подкралась к Нинель, распахивая свои гостеприимные объятия. Приобняв за плечи, тьма пообещала избавить её от боли, если она согласится пойти с ней.
И Нинель согласилась. Закрыла глаза и провалилась в небытие.
Глава 13. Клетка
Мирей сидел на каменной лежанке, забравшись на неё с ногами и обхватив руками голову.
Из Нинель вытащили силы. Её суть, её душу. Надругались самым отвратительным образом над её божественным светом. И кто? Собственная мать!
Тихий свистящий выдох, больше похожий на шипение. Едкая, клубами закручивающаяся в груди ненависть – острая, сильная, пробуждающая всё самое тёмное, что было в его душе. Она затапливала холодную камеру, наполняла её до отказа. Размазывалась по стенам, стекала и ввинчивалась обратно в мозг. До дрожи в пальцах и чернеющих кругов перед глазами.
Убью.
Он рванулся, метясь туда, где Нинель. Разорвать в клочья барьеры, выгрызть их зубами, схватить и унести, спрятать, укрыть. Безжалостная реальность вмазала его в потолок, обрушив на бездушный камень. Найти лазейку, уменьшиться до мельчайшей частички – и прочь.
Снова попытка. И снова. И снова.
Эта была сто тринадцатой. В великолепно построенном барьере не было изъянов. Ни одного крошечного проёма. Идеально плотный со всех сторон, будто литой, без единого шва.
В другое время Мирей обязательно восхитился бы столь утончённым искусством. Но всё, что он мог сейчас – глухо яриться и стискивать кулаки до онемения и глубоких кровавых отметин.
Нинель не слышала его. Даже эту возможность хоть как-то отдалённо помочь, успокоить, у них отобрали. Всё отобрали, до последней капли.
Достав из-за пазухи инкрустированный кристаллами ножик, Мирей влил в него свою силу, придав изначальную форму. Подошёл к выходу, примерился к щели между дверью и стеной, туда, где стоял тяжёлый засов, и со всей силы ударил. Мощный поток энергии шибанул по рукам – меч вылетел, едва не снеся ему голову, а самого Мирея опять отнесло к стене, впечатав спиной. С коротким «Кха!» из лёгких вылетел воздух, а изо рта – кровь.
Ноги отказали – он осел у стены, с трудом переводя дух. К чёрным кругам добавились белые, что поплыли ненавистными спиралями, кружа скудную обстановку камеры в карусели. Что этот ублюдок с ним сделал, что он так слаб?
Кровь, его собственная кровь, разбрызганная повсюду, наполняла камеру неприятным металлическим запахом. А у тварей внутри туман… Даже эти создания больше боги, чем он. Жалкое тело, больше похожее на человеческое, ни в какую не хотело восстанавливаться. Силы тратились, а на их место приходила лишь пустота.
Он знал – ему не выбраться отсюда. Главная сила Мирея была в его уме, и ум, успев как следует проанализировать барьер, выдал однозначный вердикт: все попытки тщетны.
Это было пятьдесят один рывок назад.
Он не даст Аркону так просто отпраздновать свою победу. Стиснув зубы, Мирей заставил себя подняться. Поднял меч, обратил его обратно в нож. Уменьшившись в размерах, металл уплотнился, став самым твёрдым веществом на планете. Веществом, что пронзит сердце Аркона, когда он явится за ним на казнь.
Коснувшись правого рукава рубахи, Мирей создал в нём небольшой карман, используя оторванную от кармана потайного ткань. И спрятал нож. Одно мимолётное касание безымянным пальцем, и ткань расползётся в стороны – нож вылетит ему в ладонь, готовый свершить свою месть.
На том конце что-то поменялось. Мирей замер, весь обратившись в слух. Замешательство Нинель и снова страх. Непонимание, неверие.
Она переместилась.
Нинель была в Сото Лала, на главной площади, неподалёку от статуи ненавистной богини. Что за… Почему она там?
Хладный ужас охватил её в один миг, а вместе с ней и его. Мирей замер, опираясь на стену. Дыхание сбилось, судорожные, рваные выдохи заполнили тишину камеры. Ожидание чего-то жуткого зависло в воздухе, подрагивая, нагнетая, натягивая нервы.
А потом. Нинель закричала.
Его кинуло вперёд, грудью на грубо сколоченные доски. Он молотил по ним кулаками, кричал, вопил, умолял. Врубался в них всем телом, пытаясь вынести эту треклятую дверь.
Нинель, его милая, добрая Нинель, там, на площади, изнывала от страданий. Её нежное тело, лишённое божественной защиты, подвергалось немыслимым истязаниям. От её мысленных криков, её боли, мучений и ужаса рассудок трещал, готовый разметаться осколками по камере, пока он с остервенением колотил по дереву, сбивая кулаки, ломая кости. Пока он раз за разом пытался вырваться отсюда и устремиться к ней – единственной, любимой, родной. Невинной девчонке, которую наказывали ни за что столь безжалостно – каждая клеточка её тела кричала от боли.
Реальность покосилась и едва не рухнула, когда он в очередной раз свалился на пол, врезавшись в потолок. Тяжёлый, страшный вой наполнил камеру, отражаясь от стен. Вой загнанного в клетку волка, вынужденного наблюдать, как терзают его волчицу.
С трудом подмяв под себя локоть, он перекинул своё тело на живот. Сгрёб конечности, поднялся на четвереньки. Его вырвало кровью. Сплюнув, собрав готовую обрушиться реальность в кулак и зажав её там так плотно, чтобы та даже и не вздумала трепыхаться, Мирей подполз к двери. Встал на колени, раскинув руки, почти что обняв дверь, и зашептал:
– Аркон… Аркон, брат. Пожалуйста, я умоляю тебя, выпусти меня. Позволь её спасти. Только спасти, я ничего больше не прошу.
Тело Нинель пронзило особенно острой болью. Он зажмурился, едва вынося это. Слёзы лились из глаз, смешиваясь с кровью, капая на каменный пол. Он ударил по двери кулаком и закричал:
– Аркон! Аркон, услышь меня! Дай мне её спасти, я прошу, я умоляю тебя! Они убьют её, Аркон! Убьют! Она не заслуживает таких страданий, пожалуйста, Аркон, пожалуйста, молю! Услышь меня, брат! Неужели в тебе не осталось ни капли человечности? Только на мгновение, перенести её подальше из этого страшного места! Можешь пойти со мной. Заберёшь меня сразу обратно, я не буду сопротивляться, я клянусь! Я пойду, куда ты скажешь, сделаю, что велишь, всё, что угодно, всё… Забери меня, мою силу, мою душу, моё тело, казни и мучай так долго, как только захочешь, только, пожалуйста, пожалуйста… дай мне спасти её. Молю тебя… Открой же дверь, посмотри, я пред тобой на коленях… Сломленный, униженный, признавший твою блистательную победу. Открой дверь, Аркон… Открой дверь…
Нинель в его голове рыдала навзрыд, и он рыдал вместе с ней. По ту сторону двери послышался топот – Мирей встрепенулся, с новой силой принимаясь умолять брата. Послышались голоса.
– Вот, он здесь!
– Са-сафир?..
– Мирей! Ты там? – голос брата лучиком надежды пролился в его душу.
– Что случилось?! – это уже Найл. – Мы ищем тебя весь день!
– Откройте дверь, скорее! – заорал Мирей.
Вмиг ослепившая надежда словно влила в его тело сил. Он вдруг оказался на ногах, широко раскинутыми руками удерживаясь за стену по обе стороны от двери.
Послышалась глухая возня, а затем – звук удара и чей-то глухой всхрип.
– Найл, ты в порядке?
– Да-а-а, – глухой отдалённый стон.
– Дверь не поддаётся! – снова Сафир. – На ней барьер!
– Я знаю. У меня тоже не хватает сил. Давайте попробуем вместе. Наляжем с обеих сторон. Превратим её в груду щепок! Быстрее!
Найл кинулся обратно и встал рядом с Сафиром, приготовившись. Мирей скомандовал:
– На счёт три: раз, два, три!
Лучик надежды разгорелся в нём в остервенелое пламя. Обеими руками он налёг на дверь, вливая в неё свою силу – чувствуя, как с той стороны двое его братьев, его верных друзей напирают всей своей мощью. Секунда, вторая, третья – дверь поддалась, обрушиваясь разорванными в клочья досками.
Мирей вывалился наружу. Сильные руки подхватили его, не давая упасть.
– Всемогущий Хаос, что с тобой стряслось?..
Мирей не стал тратить время и силы на разговоры. Он сгрёб себя и свои силы в кучу и приготовился к перемещению. Со стороны Нинель несло чем-то страшным, граничащим с помешательством. Он уже готов был переместиться, как вдруг…
С тонким кристальным звоном нить оборвалась. Всепоглощающая тишина оглушила. Мир треснул, как продавленное чьей-то подошвой зеркало.
– Нет…
Реальность смяло в большой чёрный сгусток, что выплюнул его на той стороне спустя долгих пять секунд.
Он стоял на площади. На центральной площади в Сото Лала, столице культа Великой Матери.
И прямо посреди площади. На театральных подмостках, привязанная к деревянным балкам. Обнажённая, истерзанная, вся в крови и ранах. Горела Нинель.
Чёрным стремительным облаком он оказался рядом, вырывая её из лап жадного пламени. Одним касанием освободил руки от верёвок, подхватил упавшее безвольно тело, отскочил как можно дальше, не позволяя огню и дальше пожирать нежную плоть. Осел вместе с ней на колени. Пламя, лишённое добычи, потухло.
От ран на теле не было живого места. Белая кожа окрасилась красным, пошла пузырями там, где дотянулся до неё огонь. Длинные, когда-то золотом переливающиеся на солнце волосы поседели от пережитого ужаса, слиплись в уродливые запёкшиеся комки.
Из страшных, открытых ран и порезов больше не сочилась кровь.
Он опоздал. Его Нинель, его дорогая, светлая Нинель была мертва.
Рыдание вырвалось из горла – громкий, дикий плач, отчаянный, полный горя и боли. Такой, что толпа позади, только что улюлюкающая разгорающемуся костру, замерла.
Мирей распахнул глаза. Тьма опустилась на площадь и на его сердце, пронзённое тысячей кривых зеркальных осколков его мира. Люди в страхе затряслись, отступая.
Нет. Никто не уйдёт. Он покарает всех.
Глаза застила пелена. Он поднялся. Рука, будто не его, а чья-то чужая, одним резким слитным движением сорвала с плеч сюртук, обратив его снова плащом, и заботливо укрыла мёртвое тело любимой женщины.
Мирей развернулся. Люди, оцепеневшие пред лицом разгневанного бога, заплакали, каясь.
Безымянный палец коснулся рукава рубахи, нож мягко лёг в руку. Он поднял её, оглядывая людей, запоминая всех и каждого в лицо. Взмах – и в его ладони меч.
– Последнее слово перед казнью, – сказал кто-то голосом Мирея – ледяным, отстранённым, глухим.
Люди закричали, развернулись и кинулись прочь. И лицом к лицу встретили явившуюся из пелены чёрного вихря смерть.
Мирей занёс меч, что с неприятным хлюпающим звуком вошёл в тело первой жертвы, как в масло. Схватив за волосы, он посмотрел в распахнутые в ужасе глаза, из которых стремительно уходила жизнь. Смотрел до тех пор, пока взгляд не остекленел. Вытащил меч, перехватил его и одним ударом рассёк сразу несколько человек пополам. Кинулся дальше, атакуя безжалостно, запоминая каждое скорчившееся в муках лицо.
Меч резал, рубил, кромсал на части, вспарывал глотки, отсекал головы. Чужая кровь фонтаном лилась на вымощенную камнем землю. Мирей яростным чёрным огнём отмщения метался среди людей, забирая их жизни, не зная пощады. Его истовый крик слился с криками людей, вопящих, умоляющих его остановиться. А она разве не просила? Она разве не кричала?! Она разве не умоляла вас остановиться?!
Кривая изломанная реальность трещала всё дальше, распадаясь на самые мелкие куски. Искажённые ужасом лица слились в одно. Чужие крики забивали уши, но внутри царила звенящая, мертвенная тишина. Он не чувствовал рук, не чувствовал ног и самого себя больше не чувствовал тоже. Не было его. Не было.
Мирей стоял посреди мёртвой площади. Единственный, кто продолжал нести бремя жизни. Чужая кровь стекала по рукам и лицу, капала вниз, в огромные тёмные лужи. Небо полыхало алым закатом, словно в своём безумии он смог дотянуться даже до него.
Грудь тяжело вздымалась. Окровавленный меч выпал из рук. Помутившийся взгляд устремился на постамент, туда, где лежала бездыханной его душа.
Внутри дёрнуло, позади послышались два тихих хлопка.
– Ох, Хаос… – донёсся до него, как из-под толщи воды, голос Найла.
Мирей занёс ногу, а опустил её уже рядом с Нинель. Колени подкосились, и он рухнул на них, сломленный, протягивая дрожащие, окровавленные ладони к её лицу. Коснулся кончиками пальцев изуродованных черт. Провёл по волосам, склонился, касаясь губами помертвевших губ. Их первый поцелуй, которому так и не суждено было случиться.
Найл и Сафир стояли рядом, молча взирая на ужасающую картину. Зажав рот рукой, подавляя отчаянные всхлипы, Найл плакал, капая слезами на перепачканный её кровью постамент.
В Мирее больше не осталось слёз. В нём вообще больше ничего не осталось.
– Снесите мне голову.
– Что?!. – воскликнул младший. – Нет…
Сафир повёл рукой, призывая Найла к тишине.
– Аркон всё равно казнит меня. Хочу умереть здесь, рядом с ней.
На несколько мгновений воцарилось скорбное молчание, прерываемое горькими всхлипами оплакивающего их судьбы Найла. Процедив воздух сквозь зубы, Сафир обнажил свой клинок.
– Мы будем помнить вас обоих, – сказал он дрожащим голосом, зажмурился и занёс меч, но был остановлен твёрдой рукой явившегося из ниоткуда Аркона.
– Опусти меч, Сафир.
Окинув площадь хладнокровным взглядом, он обернулся к согбенному Мирею, в упор глядя на окровавленную Нинель.
– Какая жестокость… – промолвил он, и Найл сорвался.
– Ты… ты! Всё из-за тебя!
Он бросился на старшего брата. Несколько быстрых, отточенных движений, и Найл на земле.
– Да что ты? А это, по-твоему, тоже я сделал? – процедил Аркон, указывая на израненное женское тело. – Отойдите, оба. Иначе отправитесь следом за ним.
Сафир закричал, занёс меч и кинулся в бой. Найл выпустил цепи, атакуя. Фигуры позади Мирея замелькали, а он сидел и смотрел в бледное, изрезанное лицо, и зияющая пустота внутри разрасталась, обращаясь огромной окровавленной дырой. Он согнулся в три погибели, упираясь лбом в хрупкое плечо. Шептал слова любви, слова, которые она никогда больше не услышит. Понимание того, что произошло, стотонным молотом рухнуло на его голову, раскрошив череп. Боль – чудовищная, убийственная боль – разворотила, вывернула трепещущим нутром наружу. Вырвала истерзанное, пронзённое тысячей осколков сердце и оставила отбивать последние удары рядом с ней. В её руках. Как и прежде. Навеки.
Звуки за его спиной стихли. Над ним с Нинель нависла тень старшего брата. Огладив её напоследок взглядом, Мирей отстранился, не желая, чтобы его грязные руки касались её.
– Ведь я же звал тебя, – сказал он голосом надломленным и чужим. – Я умолял. Почему ты меня не выпустил? Я мог успеть спасти её.
Аркон опустился на колени за его спиной.
– Я не слышал, – сказал брат тихо. – Клянусь тебе, я не слышал…
Заведя его руки за спину, Аркон крепко связал их, но какими-то странными, рваными были его движения. Брат потянул его наверх, заставляя встать на ноги.
– Идём, Мирей.
Он не двинулся. Ни мускулом не пошевелил.
– Хватит, прекрати смотреть. Запомни её живой.
Слова брата отозвались в сердце острой болью. Он поднял глаза к тёмному небу, затянутому грозовыми тучами. Сердце ударило о рёбра, являя ему её светлый образ – улыбку, смех, сияние. Искрящиеся глаза, такого чудного, словно не до конца смешанного в палитре художника цвета. Мягкий голос, лёгкую поступь, огонь в сердце. Искрящиеся шары чувств, переливающиеся лианы чистых мыслей. Рука, объятая сиянием, протянутая к нему в неуверенном жесте. Нежные пальцы, перебирающие струны лютни. Ласковое «я люблю тебя».
Мирей закрыл глаза. Горячий ком поднялся от живота к горлу, обжёг глаза, свёл спазмом связки.
Я буду помнить тебя. Я буду помнить тебя такой. В жизни, в смерти и даже после неё.
С тихим щелчком они исчезли с площади – Аркон переместил его к месту казни.
Мирей стоял на самом краю тёмного каменного выступа, нависающего над обрывом. Внизу, насколько хватало глаз, простиралось чёрное марево клубящегося тумана.
– Это Бездна? – спросил он, не оглядываясь. Знал, что брат стоит позади.
– Да. Не бойся, ты не первое дитя Хаоса, сброшенное с этой скалы.
Глаза расширились от ужаса пронзившей его догадки. Столько времени он ходил вокруг да около… Но так и не смог понять. Возможно, оттого, что от одного только предположения кровь стыла в жилах.
Что ж. Пришло время присоединиться к сёстрам.
Коснувшись скрутивших запястья верёвок, обратил их в труху и развернулся к Аркону лицом. Бледный, осунувшийся, брат совсем не был похож на того, кто торжествовал победу.
– Мы могли сработаться. Жаль, что ты понял это лишь сейчас.
– Жаль, – сказал Аркон, сжимая бледные губы в тонкую линию. – Прощай, Мирей.
– Прощай, брат.
Он раскинул руки, взметнул взгляд ввысь и сделал шаг назад, падая в туман.
Летя в объятия Бездны, он уповал лишь на то, что какая-нибудь особенно крупная тварь сожрёт его, и он сможет увидеться с Нинель по ту сторону реальности. Если, конечно, она для полубогов существует.
Глава 14. Изгнание
– Я не уверена, что она жива, Матушка, – донёсся до слуха Нинель голос сестры.
– Прояви терпение, Фимея.
Жёсткий голос матери ввинтился в сознание, разрывая его болью. Нинель разлепила запёкшиеся глаза. Ресницы слиплись, своды Храма закружились вокруг неустойчивым хороводом. Сердце стучало медленно и болезненно.
Почему она снова здесь. Она была уверена, что умерла.
– Очнулась? – бросила ей безучастно мать.
Нинель повернула голову. Мир закружился в танце, по телу разлилась боль. Она попыталась сглотнуть – горло сухое, а связки словно разорваны в клочья.
Болезненная судорога прошла по телу, пальцы на руках непроизвольно дёрнулись и нащупали что-то. Она лежала у ног матери, укрытая грубой тканью. Перед мысленным взором всплыл полупрозрачный силуэт. Она не видела, во что и как он был одет, но узнала ткань на ощупь.
Это плащ Мирея. Он был там. Он пришёл за ней. Но она… не дождалась.
Горечь обожгла горло, вытекая из глаз, оставляя на лице длинные красные дорожки.
– Она помнит его, – сказала Фимея. – Огонь не успел выжечь воспоминания.
– Дрянной мальчишка! – воскликнула Великая Мать. – Спутал мне все планы!
– Где он? – сказала Нинель, но вместо голоса из горла вырвался сдавленный сиплый хрип, в котором почти невозможно было разобрать слов.
Нинель перекатилась на бок, не сдержав мучительного стона. Каждая рана на её теле отзывалась даже на малейшее движение. Прикосновение ткани пекло огнём. Холодный камень пола впивался в тело иглами.
Она попыталась сесть. Не смогла – ноги до колен были обожжены и пылали болью. Встав на четвереньки, еле дыша, с трудом удерживая сознание от очередного провала, она упрямо повторила:
– Где он?
– В Обители Хаоса. Ему назначен приговор, который уже наверняка привели в исполнение. Так, Фимея?
– Другой сын Хаоса забрал его с площади на казнь. Он даже не пытался сопротивляться. Бросил тебя там умирать.
– Неправда. Это неправда. Неправда.
Её свистящий шёпот эхом отразился от стен.
Аркон забрал его. Забрал, чтобы казнить. Мирей смог вырваться к ней, но всё равно проиграл. Они оба проиграли. И теперь… его ждала смерть, а может, и уже настигла, а она никогда об этом не узнает. Из-за собственной слабости.
Слёзы обжигающей лавой текли из глаз. Они падали на пол, скапливаясь там в небольшие розоватые лужицы. Нинель сжимала ладони, насколько хватало сил, цепляясь за плащ, что ещё совсем недавно укрывал плечи дорогого сердцу создания.
– Зачем. Зачем всё это было нужно. Ты что, не могла просто убить меня?
– Я не желаю твоей смерти, дитя моё. Я всего лишь хочу вернуть тебя на путь истинный. Ты сама виновата, что так долго не могла отказаться от него. Твои муки закончились бы раньше. Огонь забвения очистил бы твою душу, поддавшуюся пороку, и ты вернулась бы обратно в свой дом и любящие объятия своей матери.
– Истинный путь? – прошептала она. – Виновата сама?
Нинель подняла замутнённый взор на мать. Сердце сжало чем-то горячим, слепым и мрачным.
– Да что ты знаешь? Что ты вообще понимаешь? Жестокая, коварная богиня, не умеющая любить. Хватит с меня твоего притворства. Можешь больше не прикрываться словами, я насквозь тебя вижу. Твою тёмную, властолюбивую душу.
Она шипела, точно змея. Злость охватила нутро. Были бы силы хотя бы двинуться – кинулась бы вперёд и выцарапала ей глаза. И пусть это было бы последним, что она сделала в жизни.
– Замолчи! – закричала Фимея. – Как ты смеешь говорить такое о Великой Матери?!
– Как я смею? А как ты смеешь называть себя дочерью Неба, когда на самом деле ты – дитя тьмы, что похуже любой, самой лютой твари?
– Ах, ты!
Фимея двинулась к ней, но мать её остановила. В глазах богини загорелся яростный огонь.
– А ведь я хотела помочь тебе. С каким трудом я нашла способ избавить тебя от этой греховной связи. Но, вижу, урок не усвоен. Что ж.
Вскинув руку, она резко дёрнула ей – сияющий сгусток света, заключённый в кристальную клеть, появился в ладони.
– Я собиралась очистить тебя и вернуть то, что позаимствовала, обратно. Но ты, строптивая, глупая девчонка, ничему не учишься.
Барьер истаял. Длинные тонкие пальцы сжались на сияющем коме энергии. Как когти старой ведьмы, которой пугают детей в человеческих сказках, они вонзились внутрь, сжимали и сжимали до тех пор, пока шар не лопнул на множество маленьких частичек. Богиня топнула ногой, и в полу показался целый сонм маленьких дверей в мир людей. Взмахнув рукой, широким жестом она развеяла божественную суть Нинель над миром.
– Ты так желала стать человеком? Возрадуйся: ты – человек. И никогда тебе сюда не вернуться, не стать снова богиней. Отправляйся в мир людей и доживай свой короткий человеческий век в муках.
Пол под Нинель провалился, обратившись ещё одной дверью. Великая Мать изгнала её, сбросив на землю.
***
От невыносимой боли ломило каждую косточку. Каким-то чудовищным образом она всё ещё была жива.
Нинель заставила себя открыть глаза. Она лежала посреди тёмной улицы неизвестного ей поселения.
Яркими картинами в голове всплывали воспоминания её страшных мучений. В мельчайших деталях помнила она произошедшее. Как и разговор с матерью, тот, что был до и тот, что после. А остальное – дёрганное, затёртое, изломанное. Память словно треснула на разные по величине пласты, что перемешались в голове и плавали там, как в бульоне, то всплывая, то уходя на дно.
Она попыталась встать. Боль взорвала в голове мириады искр. Стиснув зубы, Нинель проглотила стон, готовый вырваться наружу. Лежать на грязной земле, соприкасаясь с ней открытыми ранами, плохая идея. Если она хочет жить, нужно найти в себе силы подняться. А она хочет?
Нинель замерла, ища в себе ответ на этот простой вопрос. Она потеряла всё. Свои божественные силы, дом, цель и смысл, но самое главное – она потеряла Мирея, того, без кого всё остальное не имело никакого значения. Так зачем же тогда продолжать влачить столь жалкое существование?
Ответ пришёл из глубины неясным ощущением. Тем самым, что проснулось в Небесных Чертогах, что побудило её высказать матери всё, что она о ней думает. Ощущение это было нечётким, будто не сформированным, но остро дало понять: жить надо. Ради этого ощущения, что обязательно приведёт её к новому смыслу. Через боль, через слёзы, через силу.
Нинель снова открыла глаза. Вздохнув поглубже несколько раз, она подготовилась к тому, как тело отзовётся на её самоубийственный рывок. Дав упор на дрожащие от слабости руки, она двинула ногой, опуская стопу на землю. Обожжённую кожу обдало огнём боли. Тихий всхлип сорвался с губ. Нинель заставила себя опереться на вторую ногу и выпрямилась, глотая слёзы. Мир высветился белым и поплыл. Нельзя падать. Нельзя. Больше она подняться не сможет.
Отдышавшись, Нинель открыла глаза. Что ей делать? Куда идти?
На улице царила ночь. Просить помощи у людей было страшно, но иного выхода она не видела. Развернувшись лицом к первому дому, Нинель направилась к двери.
Тело изнывало от боли. Голые стопы аккуратно опускались на землю, а казалось – на ковёр из игл. Подойдя, она подняла руку и тихонько постучала – раны отозвались резкой болью. Запястье, на котором остались глубокие красные вмятины от верёвок, обожгло огнём. Нинель сжала зубы. Терпи.
Дверь открылась, и на пороге показался грузный заспанный мужчина. Не успела Нинель и рта раскрыть, как дверь звучно хлопнула перед её носом. Это был однозначный ответ. Она развернулась и направилась к следующему.
История повторялась, лишь несколько изменялись реакции. Кто-то молча захлопывал перед ней дверь, кто-то ругался и кричал, обзывая её разными бранными словами, кто-то угрожал донести Инквизиции, а кто-то и сам хватался за первое, что попадалось под руку, и замахивался – Нинель шарахалась в страхе, шепча тихие просьбы не бить. И они не били. Не потому что сострадание вдруг овладевало духом, а потому что понимали, что эта наказанная Инквизицией блудница рухнет прямо перед их домом, позор-то какой. Упаси Великая Мать, ещё дух испустит. Никому не нужна лишняя морока.
Силы стремительно уходили. Злостная решимость истлевала под напором чудовищной физической боли. Обожжённые ступни пылали, боль пронзала от пяток до самой макушки. Сознание то и дело норовило ускользнуть, и Нинель не знала, сколько ещё раз успеет поймать его за хвост.
Покачиваясь, подошла она к очередной двери. Ноги подгибались, всё тело сотрясало крупной дрожью. Маленький скособоченный домишко поплыл перед глазами. С трудом подняв руку, она еле слышно ударила по двери. Её сильно мотнуло вперёд – ослабевшее тело врезалось в грубое дерево. Боль с новой силой ворвалась в тело, и этого удара выдержать она уже не смогла. Зацепившись за ручку, Нинель рухнула на пороге и отключилась.
***
Первое, что почувствовала Нинель, придя в сознание – запах. Пахло едой, пылью и какими-то травами, а ещё – старостью.
Она лежала на чём-то мягком, укрытая тонкой тканью. Стопы обдавало холодом и влагой, отчего жгучая боль на обгоревшей коже отступила, стала не такой острой.
Приоткрыв глаза, Нинель упёрлась взглядом в местами почерневший потолок. Было тепло. В небольшое окошко по левую руку струился свет. Из соседней комнаты доносились звуки тяжёлых шагов, чьего-то глухого бормотания и кряхтения.
Нинель попыталась сесть. К её удивлению, тело не отозвалось жгучей болью. Оно всё ещё ныло, но эта боль не шла ни в какое сравнение с тем ужасом, что испытывала она, когда пришла в сознание в прошлый раз и бродила по улице, ища помощи.
Нашла. Кто-то сжалился над ней. К горлу подкатили слёзы признательности. Она ещё не знала этого человека, но он уже занял крепкое место в её опустевшем сердце.
Через какое-то время в комнату вошла худенькая пожилая женщина. В заходящихся мелким тремором руках она несла небольшое ведёрко, из которого от тряски слегка выплёскивалась вода. Маленькое, доброе лицо, испещрённое сетью глубоких морщин, будто разгладилось, когда она обратила на Нинель свой взгляд.
– Ох, ты очнулась, – сказала женщина.
– Да, – ответила Нинель, не узнав своего голоса.
Низкий, грубый, свистящий, он неприятно резал ухо.
Поставив ведёрко на небольшой столик, женщина опустилась на кровать, что тяжело промялась под её весом и скрипнула.
– Вы спасли меня, – сказала Нинель, глядя в светло-голубые, потерявшие от старости цвет глаза. – Спасибо.
– Да разве же благодарят за такое, дочка. Как же можно было не помочь? Бедняжка, как вспомню, так вздрогну. Свалилась у меня на пороге без сил, сама вся в ранах и крови, еле дышала, – голос, как и руки, мелко подрагивал. – На чём только жизнь держалась.
– Другие не помогли.
– Видать, само провидение привело тебя к порогу моего дома. Не иначе как Великая Мать помогла.
– Это вряд ли, – сказала Нинель и отвела взгляд.
– Дай-ка посмотрю, потерпи уж немного.
Женщина отогнула простынку, укрывающую тело Нинель, и внимательно изучила раны.
– Подзатянулись чутка. Победила ты болезнь, умничка.
– Долго я была без сознания?
– Да почитай четыре дня лежала в лихорадке. Воспалилось всё, страсть, что творилось. Сейчас ножки обработаем и покушаешь, да надо бы спиной кверху лечь. Там раны плохие, глубокие, надо бы травы к ним приложить. Ох, милая, за что же тебя так?..
Нинель подняла взгляд к потолку. В горле встал ком. Тяжесть воспоминаний легла на грудь, мешая дышать.
– За любовь.
Ничего не ответила женщина, только вздохнула тяжко, поджав горестно губы. Взяла со стола банку с какой-то пахучей мазью и принялась наносить её на раны. Стиснув зубы, Нинель процедила воздух – кожа, ещё слишком чувствительная, ныла, а от прикосновений утихшая было боль разгоралась с новой силой.