Go to audiobook
Другой источник, возникший благодаря немцам, так называемая «Ливонская старшая рифмованная хроника» (далее – Рифмованная хроника). Автор ее доподлинно не установлен. Написана она на средневековом диалекте немецкого языка. В.И. Матузова и Е.Л. Назарова характеризуют этот текст как более тенденциозный в описании событий[38]. Причем тенденциозность в нем прослеживается не только военно-политическая (с этим как раз все более или менее в порядке), а социальная. Автор демонстрирует рыцарское сознание, ставя на первое место воинские подвиги. К деятельности братьев-священников он относится пренебрежительно. Исследователи предполагают, что автор текста – герольд магистра Ливонского ордена, в чьи обязанности входило восхваление рыцарских подвигов. Этим он, собственно, и занимался, иногда, как водится, несколько преувеличивая успехи своих героев. Судя по тому, что особенно много подробностей в тексте хроники появляется тогда, когда повествование доходит до 70-х гг. XIII в., именно в это время анонимный герольд поселился при дворе ливонских магистров. Однако его общая осведомленность заставляет думать, что он пользовался записями и документами, хранившимися в магистерской канцелярии и в канцеляриях орденских замков. Вместе с тем сама рифмованная форма хроники, использование поэтических штампов и «красивых» оборотов несколько снижает ее информационную ценность. В частности, создает неясность, чем же закончилась судьба рыцарей, побежденных на льду Чудского озера. Речь об этом пойдет в соответствующей главе.
Немало интересного материала для изучения политической ситуации, сложившейся в Евразии времен монгольского нашествия, дают нам путевые отчеты католических миссионеров, совершивших путешествия в далекую Монголию по заданию Святого престола. Более всего, конечно, интересны записки францисканского монаха Джованни дель Плано Карпини. Джованни был направлен папой Иоанном IV к монголам с задачей, которая, конечно, не была миссионерской в полном смысле слова. Папа понимал, что силами одного францисканца обратить в веру Христову грандиозную варварскую орду не получится. Плано Карпини, конечно, был прежде всего лазутчиком, который должен был снабдить владыку католического мира разнообразной информацией о грозной опасности, надвигавшейся с Востока. Поручение, надо сказать, весьма ответственное и сложное. Более того, чрезвычайно опасное. Исходя из тех сведений, которые доходили о монголах до Европы, такое путешествие можно сравнить с Фродо в Мордор. Однако Джованни едет. Никакого особенного смятения на страницах его красочного произведения не чувствуется: путешествие и путешествие. Видимо, политические дрязги, раздиравшие родную Италию, настолько закалили его характер, что монголы казались ему немногим страшнее родных европейских феодалов. По пути Плано Карпини наблюдал много всяких ужасов на разоренных монголами землях. Однако дух его был крепок – он бестрепетно запечатлел на страницах своей книги все увиденное. Многое из его путевого отчета перекликается с тем, что мы узнаем из русских летописей и агиографической литературы. Например, практически в деталях совпадает рассказ о несчастной судьбе князя Михаила Черниговского. Таким образом, мы имеем взаимное подтверждение источников. Плано Карпини посетил лагерь Батыя на Волге, а затем направился в Монголю к верховному хану. Путешествие было долгим и трудным. В пути было голодно. Однако мужественный монах преодолел все трудности. В Монголии Плано Карпини проявил чудеса коммуникабельности, выведав массу полезной информации. Благодаря его стараниям мы знаем о печальной участи князя Ярослава Всеволодича и о тех страданиях, которые князь претерпел во время визита в ханскую ставку. Первый русский исследователь, сделавший перевод сочинений Плано Карпини и Рубрука на русский язык, Александр Иустинович Малеин, так характеризовал их содержание: «Во всем описании рассеяно много мелких подробностей по географии и этнографии России, что делает рассказ Плано Карпини одним их важных источников и для нашей истории. К сожалению, францисканец далеко не отличался особым образованием и не приготовился к своему путешествию так добросовестно, как, увидим ниже, это сделал Рубрук. Поэтому сочинение Плано Карпини преисполнено разного рода баснословиями. В этом отношении он является вполне сыном своего века, когда с ненасытной жадностью бросались на чудесное и верили даже в невозможное»[39].
Если Джованни дель Плано Карпини отправился в путь по велению папы римского, то Гийом де Рубрук, тоже францисканец, совершил свое путешествие по приказу французского короля. Плано Карпини ездил с 1244 по 1247 гг., а Рубрук в 1253–1255 гг. Из текста складывается впечатление, что характер Рубрука был жестче, мышление систематичнее, градус религиозности выше. Но, увы, именно о взаимоотношениях ханов с русскими князьями сведений в его книге практически нет. Зато его книга дает весьма яркую картину внутреннего устройства Монгольской державы.
Таким образом, письменные исторические источники, порожденные разными людьми, жившими в разных социальных и культурных условиях, позволяют составить весьма подробную и объемную картину процессов, происходивших на Евразийском континенте в начале XIII в. Русские летописи, немецкие хроники, сочинения монахов-миссионеров, заметки арабских путешественников – все это, дополненное данными археологии, и дает немалый объем материала для работы историка: анализа, сопоставления и интерпретации. Понятно, что составление мозаики из разрозненных смальт не может гарантировать идентичной картины при разных методологических установках. История не химия, в которой строгое соблюдение всех условий опыта всегда будет гарантировать одинаковый эффект. Однако особых причин для эпистемологического пессимизма нет. Различия в исторических теориях будут всегда. Ведь даже два человека, одновременно ставшие свидетелями некого события, через две минуты после произошедшего могут рассказать о нем совершенно по-разному. Однако даже при проведении судебного разбирательства сопоставление данных, как правило, позволяет приблизиться к объективной истине. В данном случае в распоряжении историка есть немало свидетельских показаний. Поэтому все имеющиеся научные версии, так или иначе, находятся в сравнительно узких границах возможного. В границах, вполне ясных при добросовестном подходе.
Летописец не отметил даты рождения князя Александра, несмотря на то что его отец Ярослав Всеволодович, князь Переславля-Залесского, был на момент его рождения весьма значительной фигурой на русском политическом небосклоне. Значительной ровно настолько, что на страницах Суздальской летописи был отмечен факт рождения его первенца – Федора. Когда Ярослав возвысился и стал великим князем Владимирским, летописец начинает более детально фиксировать рождения его детей. Но Александр, будучи вторым сыном (из восьми), родился в тот момент, когда по негласному летописному этикету Ярослав Всеволодович еще «не дорос» до той степени значительности, чтобы записывать рождения каждого ребенка.
Поэтому, превратностью исторической судьбы, зная точные даты рождения его не очень примечательных старшего и младшего братьев, о дате рождения Александра можем судить лишь гадательно. Исследователи ориентируются на то, что восьмилетний Федор и его младший брат Александр упоминаются в Новгородской первой летописи вместе, парой: «Ярославъ поиде съ княгнинею из Новагорода къ Переяславлю, а в Новегороде остави 2 сына своя, Федора и Александра, с Федоромъ Даниловицем и с тиуном»[40], «Тои же зиме побежа Федоръ Даниловиць с тиуном Якимомъ, и понявши с собой два княжичя, Федора и Александра»[41]. Из этого делается вывод, что разница в возрасте между братьями была небольшая[42]. По умолчанию считают, что разница была – год. Поэтому датой рождения Александра называют 1220 или 1221 г. Но разница могла быть и два года, и три. Самостоятельно, без матери, под присмотром боярина и тиуна ребенка могли оставить, едва он вышел из грудного возраста. Следовательно, хронологический зазор даты рождения Александра весьма широк.
Родители князя Александра состояли в кровном родстве, которое, впрочем, было достаточно дальним. Издревле церковные правила запрещали браки до шестой степени включительно. Дистанция же между отцом, князем Ярославом Всеволодовичем и матерью Федосией-Ростиславой Мстиславовной составляла семь степеней (то есть, говоря языком генеалогии, «рождений»). И по мужской, и по женской линии Александр является потомком Юрия Долгорукого. Юрий был дедом его отца, Ярослава, и приходился прапрапрадедом его матери Феодосии.
Константинопольский Собор 1168 г. по инициативе патриарха Луки Хрисоверга предписал расторгать браки между супругами, состоявшими в седьмой степени бокового кровного родства, но до Руси канонические новации доходили медленно. Еще и в XIV в. в тексте Софийской Кормчей седьмая степень родства при заключении брака называется разрешенной[43]. Однако можно сказать, брак этот был заключен «на грани» позволенного. Что, впрочем, было в княжеской семье обычным делом. При всей многочисленности потомков Рюрика найти семейство, отстоящее на нужное количество колен, располагавшее невестой на выданье и подходящее по политическим мотивам, было непросто. Нередки были случаи, когда ради политических целей князья заключали браки с нарушением церковных запретов[44].
Впрочем, в данном случае политический расчет выглядит весьма загадочно. В качестве новгородского князя Мстислав Мстиславич Удатный бесконечно враждовал и со своим будущим сватом – князем Всеволодом III Большое Гнездо, и с зятем – Ярославом Всеволодовичем. Причем вражда эта, начавшись до возможного времени заключения брака, продолжилась и после.
Видимо, решающим в данном случае был не столько военно-политический, сколько чисто семейный, генеалогический расчет. Подходящие невесты княжеского рода, удовлетворявшие церковным правилам, судя по всему, были в большом дефиците. Показательна фраза, вложенная в уста Ярослава безвестным автором «Повести о битве на Липице». В 1216 г. произошла Липицкая битва, в которой Ярослав потерпел жесточайшее поражение от своего тестя. Согласно «Повести», Ярослав бы сильно расстроен не столько военным проигрышем, сколько тем, что Мстислав отозвал к себе свою дочь, его жену. Умоляя тестя Мстислава Удатного вернуть ему Ростиславу-Феодосию, Ярослав говорит: «Чи не бывает поточи княземь? А мене по правде крестъ убил»[45]. То есть, по мнению князя, политические противоречия – это одно дело, за них он принимает наказание от Бога (то есть от «креста»), а лишать его за это жены нет никакой причины – это сфера отдельная.
Дата заключения брака не названа ни во Владимирской, ни в Новгородской летописях. Упоминание есть в «Летописце Переславля Суздальского», ставшего основным источником «Летописца русских царей» (сборник XV в.). Однако именно в смысле датировки свадьбы Ярослава этот текст помочь не может. Статья, помеченная 6722 г.[46], в которой говорится о свадьбе, имеет сложный состав: автор летописного текста соединил известия, датированные по мартовскому и ультрамартовскому стилю в рамках одной статьи (то есть в ней содержится рассказ о событиях и 1213–1214, и 1214–1215 гг.)[47]. Кроме того, текст погодной статьи содержит упоминание, что год был високосный, что указывает на 6720 или 6724 г., что еще шире раздвигает границы возможной датировки событий, описанных в этой статье. Если, как считает, Б.М. Клосс, имелся в виду 6724 г.[48], то при ультрамартовской датировке получается 1215 г., а при мартовский – 1216-й[49]. Поэтому использовать эту статью, содержащую несколько несовместимых противоречивых хронологических признаков (титульная дата, набор событий, указание на високосный год), для датировки невозможно. О дате свадьбы можно судить лишь косвенно.
Как было сказано, после поражения на Липице Ярослав был вынужден вернуть жену тестю. Остается предположить, что невеста была передана жениху незадолго до Липицкой битвы, и брак еще не был заключен положенным образом. Заключение брака в древнерусские времена – многоступенчатая операция. Особенно в княжеской среде. Невесту сначала посылали во владения жениха, а уж потом играли свадьбу. Так, в 1187 г. послы явились за дочерью суздальского князя Всеволода Верхуславой на Пасху, которая тогда приходилась на март. А венчание состоялось осенью или даже в конце зимы – на Ефросиньин день[50], во владениях жениха. Другой пример: между обручением и браком московского княжича Ивана Васильевича и тверской княжны Марии Борисовны и вовсе прошло три года. Поэтому ничего выходящего за пределы вероятия в такой растянутой процедуре нет. Невеста какое-то время могла жить в семье жениха, не будучи его женой. Иначе возращение Мстиславу дочери вряд ли было возможно.
Через четыре года после этих событий Суздальская летопись фиксирует появление первенца – Федора, старшего брата легендарного князя. Произошло оно в 6728 г. (или, по мнению В.А. Кучкина, в феврале 1220 г.[51]) То есть на каком-то этапе Феодосия была возвращена мужу. Однако это возращение никак в источниках не отразилось. Поэтому личность матери Александра Невского и история начала ее взаимоотношений с Ярославом Всеволодовичем остается во многом спорной[52].
Есть версия, что Мстислав все-таки не вернул Ярославу свою дочь. Автором ее является видный генеалог Николай Александрович фон Баумгартен (1867–1939). По его мнению, жен у Ярослава было три. Первая была половецкой княжной, внучкой хана Кончака. Относительно этого факта в нашем распоряжении есть два источника. Во-первых, это Воскресенская летопись – крупный памятник московского летописания XVI в. Там сказано, что «князь великий Всеволод жени сына своего Ярослава, и приведоша за нь въ Переяславль Юрьевну Кончаковича»[53], то есть дочь Юрия Кончаковича – весьма известного половецкого деятеля. То же известие сообщает нам и В.Н. Татищев[54]. Поэтому факт этот можно считать установленным на весьма прочных основаниях. Куда потом делась эта дочь Юрия Кончаковича – не ясно. Очевидно, умерла.
Вторая жена, согласно с общим мнением, – дочь Мстислава Мстиславича Удатного.
Но, по мнению Баумгартена, Ярослав все-таки «сдал» ее обратно отцу по его требованию, а взамен через некоторое время женился на дочери рязанского князя Игоря Всеволодовича[55].
На чем же строит Баумгартен свою систему доказательств?
Во-первых, он обращает внимание на разницу имен. Дочь Мстислава называется в источниках то Ростиславой, то Феодосией.
Во-вторых, Баумгартен строит свою систему на том, что трех жен упоминают «некоторые родословные». Собственно, он ссылается на грандиозный труд по генеалогии князя Петра Владимировича Долгорукова[56]. Необходимо сказать несколько слов о князе Петре Долгорукове. Это, безусловно, был авторитетнейший русский генеалог XIX в. Однако ж нужно понимать, что авторитетный – далеко не всегда означает добросовестный как исследователь. Труд его поражал масштабом. Однако в деталях князь был точен далеко не всегда. Генеалогия для него была своеобразным оружием, при помощи которого он преследовал своих недругов. С фактами он обращался весьма произвольно, сплошь и рядом выдавая свои догадки за свершившиеся факты. Так, например, князь утверждал, что Павел I – «чухонский младенец», которым на скорую руку был заменен сын Екатерины II и С.В. Салтыкова[57]. Может, конечно, Павел в самом деле «чухонский младенец», а может, сын Салтыкова, в пределах вероятия и то, что он на самом деле был сыном Петра III. Все может быть, но вот только оснований для любого из обозначенных утверждений у князя Долгорукова не было. Это были лишь догадки, которые хорошо ложились на общественно-политическую позицию князя, который по мере своего критицизма поднимался порой до уровня другого аристократа – П.Я. Чаадаева.
Почему это важно? Это важно потому, что характеризует князя как исследователя: увы, доверять всем деталям его изложения не приходится. Тем более тогда, когда сообщаемые им сведения не подкреплены ссылками. В случае с женами князя Ярослава мы имеем как раз такую ситуацию. Долгоруков пишет: «Ярослав-Федор Всеволодович, р. 1190, † 1246; Великий князь Владимирский, родоначальник угасших Великих Князей Московских и Тверских, князей Суздальских и Галицких, и угасших князей: Боровских, Можайских, Верейских, Углицких, Волоцких и Шемякиных; жен: 1. на княжне Ростиславе Мстиславовне, дочери князя Новгородского Мстислава Мстиславовича, 2. на княгине Феодосие (в инокинях Ефросиенье)»[58].
Как видим, князь «потерял» вполне обоснованное известие о половецкой княжне. А наличие двух жен в его родословной книге ничем не подтверждается и никак не объясняется.
Третье обстоятельство: наличие у жены Ярослава брата, которого называют князем Юрием. Об этом свидетельствует сообщение Новгородской первой летописи старшего извода под 1232 г.: «придоша пльсковци, поклонишася князю: „ты наш князь“; и въспросиша у Ярослава сына Федора, и не да имъ сына, и рече: „се да, вы шюрин свой Гюргя“»[59]. Баумгартен перебирает всех известных на тот момент Юриев и обнаруживает что их было несколько. И средь них был рязанский князь Юрий Игоревич. Генеалогу видится, что его гипотеза блестяще подтвердилась. Он предположил, что последняя жена Ярослава – рязанская княжна. Поэтому наличие среди рязанских князей Юрия кажется ему достаточным доказательством. На самом деле, конечно, имеет место логическая ошибка. Если допустить, что Юрий был сыном любого другого князя – схема остается столь же возможной. Юрий было в то время весьма популярным именем. И более или менее известные Юрии имелись в наличии практически во всех ветвях княжеского рода.
Как видим, фундамент, на который опирается Баумгартен в своей генеалогической статье, весьма непрочен и во многом произволен. Увы, это весьма характерная черта генеалогических построений. Генеалогам приходится иметь дело с большими массивами данных. Поэтому они склонны доверять мнению предшественников и принимать его без серьезной критики. Генеалогическая традиция существует во многом замкнуто, в отрыве от общеисторического научного процесса. Однажды разделившись натрое, образ жены Ярослава продолжает перекочевывать из справочника в справочник. Начавшись трудом князя Петра Владимировича Долгорукова, эта цепочка была поддержана Николаем Александровичем фон Баумгартеном, а на современном этапе существует благодаря работе украинского историка Леонтия Викторовича Войтовича[60]. Ситуация напоминает строки из стихотворения Сергея Михалкова:
Провалиться мне на месте —
Не совру! Скажу по чести
От начала до конца
Все, что слышал от отца,
Что отец слыхал от деда,
Дед прослышал от соседа,
Ну а тот затейник был,
Сказку он и сочинил…
Пожалуй, возможности сугубо генеалогического подхода в деле определения, кто же все-таки был матерью Александра Невского, исчерпаны. В ситуации, когда решительно невозможно определить, какой из Юриев имеется в виду в кратких летописных сообщениях, российский историк Владимир Андреевич Кучкин предложил иной подход[61].
Он решил взглянуть на ситуацию шире. Место рождения, как правило, не чисто пространственная характеристика. С малой родиной человек сохраняет связь всю жизнь. В.А. Кучкин обратил внимание, что жена Ярослава Всеволодовича по ходу жизни не проявляла никакого интереса к Рязани. А Новгород, напротив, посещала достаточно часто. Жила там как с мужем, так и без. Кроме того, историк обратил внимание на важное обстоятельство, упущенное генеалогом. Феодосия вышла замуж за Ярослава в 1218 г. Если она была дочерью Игоря Глебовича, то ей в те поры должно было быть не менее 25 лет, ведь сам князь умер в 1194 г. Причем это самое малое. Во времена Николая Александровича фон Баумгартена выходить замуж в 25 лет было делом обычным. Но не в XII в.! Брачный возраст по современным меркам наступал рано. В послании митрополита Фотия новгородцам (XV в.) нижняя граница выдачи замуж для девочек определена – 12 лет[62]. В XII в., бывало, выдавали и в более раннем возрасте. Например, в 1187 г. княжна Верхуслава Всеволодовна Суздальская была выдана замуж за сына Рюрика Ростиславича, когда ей было всего 8 (восемь!) лет[63]. В простонародной среде ранние браки были обусловлены хозяйственными нуждами – с появлением невестки в доме прибавлялись рабочие руки. В княжеской действовали причины политические. В любом случае в 25 лет девица считалась бы уже очень засидевшейся в девках.
Не все доводы В.А. Кучкина можно считать убедительными. Например, то обстоятельство, что источники не указывают на рождение в семье рязанского князя Игоря Глебовича дочерей, само по себе ничего не значит. Рождение дочерей в летописях вообще отмечается крайне редко. Но в остальном система доводов достаточно весомая. Она позволяет склоняться к мысли, что матерью Александра была все-таки дочь Мстислава Мстиславича. В общем и целом ситуация весьма частая, если речь идет о раннесредневековой истории: многие факты в принципе невозможно доказать незыблемо. Определенная (иногда большая, а иногда меньшая) степень допущения все равно остается. Можно лишь говорить о том, чья система доказательств является менее противоречивой и учитывает максимальное количество имеющихся известий. В данном случае предпочтение следует отдать аргументации В.А. Кучкина.
Меж тем все эти научные допущения, недосказанность и неизбежная гипотетичность исторических теорий, как правило, привлекают внимание непрофессиональных историков. Непрофессионалу трудно бывает смириться с наличием «белых пятен» на историческом полотне. Увы, там, где профессионал вынужден развести руками и признать принципиальную нерешаемость проблемы, энтузиаст-неофит смело кидается в бой и разрисовывает «белое пятно» в силу своего вкуса и фантазии. Оттесняя специалистов, дилетанты смело сообщают миру об инопланетянах, построивших пирамиды, о сокрытых от широкой публики делишках вечно живого ордена тамплиеров, об исторической мафии, сокрывшей в планетарном масштабе «подлинную историю», и о многих других интересных, а подчас и ужасающих фактах, видения которых порождает их творческое, но, увы, не всегда здоровое воображение. Как ни странно, проблема установления генеалогии Александра Невского тоже оказалась в числе научных загадок, взбудораживших сознание «любителей истории», с одним из которых автор этих строк имел весьма забавную дискуссию на страницах журнала «Вопросы истории». Имеется в виду статья кандидата философских наук А.Н. Нестеренко, которая, фактически, целиком посвящена статье автора этих строк[64]. Статью Нестеренко можно было бы рассматривать как вариант популярной сегодня «деконструкции нарратива». В этом направлении ведется большая работа и достигнуты интересные результаты (И.Н. Данилевский, Т.Л. Вилкул). Не менее интересный материал для размышлений дают работы критиков этого направления (П.В. Лукин). Но сходство с «деконструкцией» поверхностное.
Отличие в следующем: на профессиональном уровне дискуссии гипотеза не может быть опровергнута фантазией. На дилетантском же это происходит постоянно. Так строится дискурсивность сторонников Новой Хронологии и других версий альтернативной истории. Именно так выстроена статья Нестеренко.
Как было уже сказано, личность жены князя Ярослава, ставшей матерью Александра Невского, остается спорной. Многое остается неясно, но не для Нестеренко.
Во-первых, встретив в текстах разных эпох и жанров три варианта имени жены Ярослава, он смело приходит к выводу, что у князя было три жены. В отличие от Баумгартена, который, по крайней мере, сослался на труд князя Долгорукова, Нестеренко не ссылается вообще ни на что. Кандидат философских наук не принимает во внимание, что в XIII в. у представителя княжеского рода могло быть три имени: княжеское (языческое), крестильное и иноческое (Ефросинья – именно иноческое имя, нареченное пред смертью, о чем ясно сказано в Новгородской первой летописи[65]).
Нестеренко на летописный текст внимания не обращает, ему и без летописи ситуация видится ясной: раз имени три, так и жены должно быть три. При этом повседневный опыт подсказывает кандидату философских наук, что если человек женится три раза, то в условиях отсутствия средств контрацепции у него должен родиться целый выводок детей от всех трех жен. Но по всему выходит, что детей-то князю рожала одна жена – последняя.
Как же получилось, что две первых никого не родили? В летописи об этом нет ни слова. Загадка? Нет! На помощь Нестеренко вновь приходит его жизненный опыт. Оказывается, у князя Ярослава Всеволодовича были проблемы с детородной функцией! Пожалуй, автор заслуживает степени не только по философским, но и по медицинским наукам. Диагностика половой дисфункции по летописному тексту – это достижение мирового масштаба.
Но как же все-таки князю удалось завести детей от «последней» жены? Если у него, как считает Нестеренко, «с продолжением рода были проблемы»? Как получилось, что в этом браке «дети стали появляться с завидной регулярностью»? Тут-то и кроется самое интересное открытие Нестеренко: Ярослав не был их «биологическим отцом»! Увы, автор не поясняет обстоятельства, при которых жена Ярослава одних только детей мужского пола родила, по летописному счету, 10 человек. Видимо, князь, удрученный детородной проблемой, терпеливо наблюдал, как жена занимается производством потомства с другими, «биологическими» отцами. Причем терпел он этот удивительный процесс на протяжении всей жизни. Терпел, хотя измена жены (или даже только подозрение в измене) по уставу Ярослава – одно из главных оснований для развода[66].
Можно бы предположить, что Ярослав был благодушным и рассеянным рогоносцем, который не подозревал, откуда у его «третьей» жены вдруг в большом количестве стали появляться дети. Но такое предположение противоречит версии самого же Нестеренко. По его мнению, князь Ярослав прекрасно знал, что дети не его. Откуда это известно? По мнению Нестеренко, все очень просто: оказывается, Ярослав детей не любил[67]. То есть, пока жена их «делала» с другим мужчиной (или с другими мужчинами), еще как-то терпел, а потом справиться с собой не смог. Трагедия поистине шекспировского масштаба. В чем же проявлялась эта нелюбовь? Как это можно выяснить по тексту летописи, в котором о любви или нелюбви нет ни слова?
Как уже говорилось выше, неразрешимых вопросов для увлеченного энтузиаста нет. В этом и заключается одно из главных отличий научного подхода от «альтернативного».
Кандидат философских наук дает ответ: то, что Ярослав детей не любил, видно по тому, что он послал их княжить в Новгород, который почему-то представляется Нестеренко каким-то ужасным местом. Но, во-первых, остается неясным, что же в нем такого ужасного? Во-вторых, нужно принять во внимание, что подобным образом поступали и многие русские князья, начиная со Святослава Игоревича. Неужели их всех терзала половая дисфункция и их дети тоже не были родными?
Весьма характерной деталью подхода Нестеренко является элемент конспирологии, являющейся обязательным звеном большинства «альтернативных» концепций. Он пишет: «Остается загадкой, почему советские и вслед за ними российские историки с таким упорством отстаивают умозрительную гипотезу и т. д.». В самом деле, кандидату философских наук не ясно, чего это историки возятся, и «разводят контрреволюцию», когда все так просто и ясно? Не иначе тут кроется страшная тайна!
На самом деле тайны нет никакой. Простота эта кажущаяся и рассыпается как карточный домик при добросовестном взгляде. Так, например, довод о недопустимости близкородственного брака Андрея Ярославича и дочери Даниила Романовича Галицкого не выглядит основательным, если ориентироваться не на современные церковные реалии и не на цитату в моей статье, а на древнерусские тексты. Между тем древнерусские Кормчие, в которых нормировались разрешенные степени брака, оперируют терминами родства только по мужской линии: «Тако есть право уне поимания: брата два – то две колене»[68], что при буквальном их прочтении открывает большие возможности для обхода, ведь Андрей и дочь Даниила принадлежат к разным родам и связаны только через сестер (Анну и Феодосию).
Впрочем, нарушения церковных правил случались и в случае родства по мужской линии[69]. Поэтому историк, живущий в XXI в., не может однозначно сказать, что разрешила или запретила бы церковь в веке XIII. Теоретически, церковь должна была запретить браки двух дочерей Рюрика Ростиславича, вышедших замуж за своих троюродных братьев, а на деле ничего подобного не произошло. Церковь в лице митрополита Никифора II почитала браки законными[70]. Именно понимание деталей не дает историкам раз и навсегда снять вопрос о матери Александра Невского, а не какие-то особые симпатии к дочери Мстислава Удатного или к нему самому.
Все эти грандиозные по степени идиотизма построения и заставляют в начале XXI в. заново обращаться к теме биографии Александра Невского. Факты его жизни измениться не могут, увы, мала надежда и на расширение источниковой базы. Но раз за разом приходится преодолевать терриконы исторического абсурда, сооруженные любителями «альтернативной истории». Когда Владимир Терентьевич Пашуто писал об Александре Невском, ему не было нужды отгребать навязчивый любительский «нарратив» и объяснять читателю, что нет никаких оснований подозревать отца Александра в импотенции, а его самого в порочащих связях с рептилоидами. Теперь – приходится. Недаром Марк Блок говорил, что каждый историк пишет историю для своих современников. Умы наших современников весьма сильно покалечены «альтернативной» макулатурой, в изобилии заполняющей полки книжных магазинов. Задача историка на сегодняшний день – не просто открыть читателю некие «исторические факты», но и показать границы научного знания, вывести на чистую воду чисто коммерческие спекуляции, произвести «деконструкцию деконструторов», которые в погоне за «жареными фактами» не гнушаются никакими подтасовками.
Имя юному князю нарекли необычное. Потомков Рюрика с именем Александр в древнерусские времена было всего трое. Причем первым из них был именно герой нашей книги. Важно понимать, что Александр родился в эпоху смены парадигмы имянаречения. Традиционно у русских князей было два имени – «княжеское», языческое, основное – то имя, под которым князь выступал в своей государственной функции и фиксировался летописью, и другое – крестильное. Область применения крестильного имени была у_же – под ним князь представал «перед Богом», оно использовалось в церковном обиходе. Причем обычай двуименности был освящен и легитимизирован авторитетом святого Феодосия Печерского, который считал его достоинством православного обычая перед католическим[71].