Go to audiobook
«Русь» в ПВЛ не «язык», не «род» и не «княжество», это земля/страна. Народ, ее населяющий, происходит от Иафета и говорит на славянском языке, на котором говорят многие люди не в одной только Руси. Название свое и княжеский род страна получила от чужого народа – варяговруси, которые в лице своего князя были приглашены для наведения порядка, – примерно так может быть передана концепция русской общности в «Повести временных лет».
Особый пункт построений летописца – религия. Принятие христианства и образование русской митрополии стало важным этноконсолидирующим фактором[25]. Наряду с княжеским родом церковная организация служила объединяющим началом, действие которого не прерывалось даже тогда, когда русские городские волости переживали период политической разобщенности. Конфессиональные отличия играли роль принципиального критерия отделения «своих» от «чужих». Православная вера воспринималась как национальная даже на бытовом уровне. В повседневной жизни «бытовая» классификация чужаков строилась по преимуществу не по национальному, а именно по религиозному признаку[26].
В сфере идеологий ситуация была несколько иной: в представлении ученого книжника православие не всегда имело значение символа национальной специфики. Если речь заходила о «высоких материях», исповедание христианства становилось характеристикой, при помощи которой летописец вводил Русь в общность высшего порядка – мир праведно верующих стран: «Мы же, христиане, елико земель, иже верують в святую Троицю и в едино крещение, и в едину веру, закон имам одинъ, елико в Христа крестихомъся и в Христа облекохомся»[27]. Отделяя Русскую землю от беззаконных и нечестивых народов, православие делало ее частью светлого мира народов «правильных», обозначая тем самым ее положение во вселенском противостоянии сил добра и зла.
Вместе с тем, когда речь шла о «защите веры христианской» в контексте описания военных конфликтов, древнерусский книжник, конечно, не имел в виду защиту египетских коптов или ирландских монахов. Речь всегда идет о своем собственном «русском» оплоте христианского мира. В контексте описания военных столкновений в древнерусском летописании «христианский» почти всегда равно «русский».
Таким образом, пути осмысления феномена Руси летописцем в достаточной степени отличались от того шаблона, с которым часто подходят к его произведению исследователи наших дней. Он отвечал на вопросы, существенно отличающиеся от тех, которые занимают современного ученого, и ответы на которые наука пытается найти в его произведении. В центре его внимания – не народ и не государство (представляющие основной интерес для современного человека), этнические и политические отношения – для него лишь элементы сложной картины, не имеющие самостоятельной ценности. В центре его внимания – земля/страна, именно в рамках этого понятия конструируется осмысление этно- и политогенетических процессов в «Повести временных лет».
Понятие земли/страны широко используется на страницах летописного труда. Границы этого понятия существенно отличаются от современного значения слова «страна», подобно тому как существенно отличается понятие «философия», которое в древнерусской культуре включало в себя без разделения многие отрасли гуманитарного знания, институализировавшиеся ныне в отдельные дисциплины[28]. Земля/страна – это и территория (границы которой определяются достаточно приблизительно – как перечень географических ориентиров мест расселения ее обитателей, прежде всего бассейнов рек, а кроме того, лесов, озер, гор, торговых путей[29]), и общность, культурное и политическое пространство, взятое в неразделимом единстве.
Происхождение от Иафета, славянский язык и грамота, название и княжеская династия от пришлых варягов-руси, включенность в христианский мир – вот координаты, описывающие положение Русской земли среди других стран в «Повести временных лет».
В принципе можно причислить (хотя и с некоторой натяжкой) такое понимание Руси, сконструированное при помощи понятия земли/страны к явлениям этнического самосознания, но с той лишь оговоркой, что совпадение в данном случае не буквальное (ведь «земля» все же не совсем и не только «этнос»), однако вряд ли перекодировка мысли летописца на язык современной науки возможна в более адекватных формах.
Важной проблемой является соотношение Руси в узком и широком смысле этого слова. В источниках северо-восточного происхождения путешествия на юг, в Киев, Чернигов или Переяславль нередко обозначаются как поездки «на Русь». До определенного времени этот факт объясняли весьма логично и спокойно: понятно, что колонизация территории, населенной финскими племенами, осуществлялась из южнорусских земель. Несомненно, северо-восток Руси, ставший центром формирования единого Русского государства, изначально был культурной и этнической периферией. Колонизация его начинается довольно рано, но до середины XII в. этот регион не играл существенной роли в политической жизни русских земель. Для жителей периферии южные земли являлись метрополией, «Русской землей» в «узком смысле слова». При этом «Русь» в широком смысле охватывала все территории, где говорили на славянских языках, распространялась власть рода Рюриковичей и митрополита Киевского и всея Руси.
Отсюда выражения о поездках «на Русь» в текстах северного и северо-восточного происхождения.
Однако в последнее время украинские историки (тоже, очевидно, не без идеологического давления) изменили взгляд на этот древнерусский узус. По мнению киевского историка К. Галушко, только Киевская, Черниговская и Переяславская земли, входящие в состав современной Украины, – это «настоящая Русь», а все остальные – «липовые». Они стали Русью уже потом, присвоили себе это название, а то и вовсе являются выдумкой «російських» ученых[30]. Все случаи «широкого» значения полностью игнорируются.
В данном случае мы имеем дело с классической полуправдой. К. Галушко, очевидно (и не без основания), надеется, что его не искушенный в истории читатель не станет брать в руки летописи и проверять его хитрое «плетение словес». Между тем стоит только открыть «Повесть временных лет», как первые же географические координаты «Русской земли» полностью разрушают его построения: «И изъбрашася трие брата с роды своими, и пояша по собе всю русь, и придоша къ словеномъ первее. И срубиша город Ладогу. И седе старейший в Ладозе Рюрикъ, а другий, Синеусъ на Беле озере, а третей Труворъ въ Изборьсце. И от техъ варягъ прозвася Руская земля»[31].
Вообще, летописец был более всего озабочен именно тем, чтобы объяснить нам, потомкам, что именно представляла собой современная ему Русь. Поэтому определения Руси он дает несколько раз, используя все доступные способы объяснения. Русь для него и территория, и языковая общность.
Вот что пишет Кирилл Галушко в начале XXI в.: «Русь находилась в очень конкретном месте – в Киеве, а если уж не в Киеве – то в Среднем Поднепровье, а если не в нем, то в „Южной Руси“. И нигде больше!»
А вот что пишет земляк Кирилла Галушко, автор «Повести временных лет», в начале XII в.: «Се бо токмо словенескъ языкъ в Руси: поляне, деревляне, новъгородьци, полочане, дьрьговичи, северо, бужане, зане седять по Бугу, послеже же волыняне».
Как видим, в качестве русских племен летописец в начале XII в. называет полян, древлян, новгородцев, полочан, дреговичей, северян и бужан. Причем под «новогородцами» в ПВЛ понимаются словене и кривичи (предки полочан, по мнению все того же летописца), как видно из истории призвания Рюрика.
При этом летописец очень четко отделяет славяноязычные народы от неславянских, платящих Руси дань и совершенно чужих.
Таким образом, Переславль-Залесский, родина Александра Ярославича, располагался на Руси в широком смысле слова. Это была окраина, которая стремительно набирала силу и влияние. Возвышение Северо-Восточной Руси началось в княжение Андрея Боголюбского в середине XII в. Наибольшего влияния достигла при младшем брате Андрея – Всеволоде III Большое Гнездо. В этот момент великий князь Владимирский по весу и широте политического влияния не уступал, а может быть, и превосходил великого князя Киевского. Переславль-залесское княжение было весомым элементом северо-восточного конгломерата княжеств, управляемых потомками Всеволода и ориентированных на Владимир как на политический центр. В начале XIII в. Владимирской земле удалось достичь признания в качестве самостоятельного политического элемента и на церковном уровне. В 1214 г. от Ростовской епархии была отделена епархия Суздальская и Владимирская.
Сам город был основан Юрием Долгоруким. Таким образом, Переславль был «единокровным братом» Москве, основателем которой является тот же князь. Причем сам Юрий, судя по всему, готовил большое будущее именно Переславлю. Вывод такой напрашивается потому, что укрепления изначально были заложены громадные. Периметр городских валов Переславля – около 2 километров, тогда как изначальная крепость – «город» Москвы – менее километра. По мнению академика С.В. Загревского, такие размеры свидетельствуют о том, что город был изначально задуман как крупный центр. То есть как одна из столиц Северо-Восточной Руси: «Городов, больших по размерам, чем Переславль, в Северо-Восточной Руси не было. Сопоставим с ним только Владимир (периметр укреплений Мономахова, или Печернего, города – тоже около 2,5 км). Периметр укреплений Юрьева-Польского, как мы уже говорили, меньше – 2 км. В Суздале еще меньше – 1,4 км. Вероятно, укрепления Ростова были не больше суздальских (на сегодняшний день их точные очертания неизвестны). В Дмитрове (основанном немного позже Переславля – в 1154 г.), Ярославле (Рубленый город) и Перемышле Московском – около 1 км, в Звенигороде и Москве (крепость 1156 г.) – около 800 м, в Мстиславле и Клещине – около 500 м.
Переславль-Залесский был очень большим городом и по меркам всей Руси, не только Северо-Восточной. Больше него были только Киев (периметр укреплений города Ярослава – около 3,5 км) и Смоленск (город Ростислава – тоже около 3,5 км). Периметр укреплений Переяславля-Русского (ныне Переяслав) был гораздо меньше – около 1,5 км, Новгорода и Старой Рязани (ныне Переславль-Рязанский) – около 1,4 км»[32].
Под стать размерам было и архитектурное убранство города. Центральным храмом был и остается собор Преображения Господня, заложенный в 1152 г. Это первый белокаменный собор Владимиро-Суздальской Руси, древнейший из сохранившихся. Архитектура этого собора гораздо строже той, которая расцветет в Залесском крае в княжение Андрея Боголюбского. В ней нет ни типичной для владимиро-суздальской архитектуры белокаменной резьбы, ни аркатурно-колончатых поясков, да и пропорции храма существенно отличаются от более поздних: Преображенский собор кряжист и статичен. В нем крестили многих северо-восточных князей, в том числе и князя Александра Ярославича.
Древний собор уникален еще и тем, что в нем сохранилось граффити, в котором упоминается об убийстве князя Андрея Боголюбского.
Другим городом, с которым была связана жизнь Александра Невского, был Новгород. Это древнейший русский город. В негласном рейтинге русских городов Новгород считался вторым по значимости после Киева. Впрочем, к началу XIII в. конкуренцию ему могли составить и Чернигов, и Переславль-Южный, и Владимир-на-Клязьме. Тем не менее Новгород и в XIII в. оставался крупнейшим русским городом. Во всяком случае, территориальные владения Новгорода были самыми большими среди других русских княжений. Они занимали огромные пространства Русского Севера. В учебной литературе распространено мнение о том, что социально-политическое устройство Новгорода отличалось от устройства других русских городов. Принято считать, что новгородцы в меньшей степени были зависимы от княжеской власти. Большую роль общественной и политической жизни Новгорода играло вече. Это утверждение верно лишь отчасти. Действительно, вече в Новгороде отличалась самостоятельностью и свободолюбием. Однако отличие от общей русской системы не было принципиальным. До эпохи монголо-татарского нашествия Новгород управлялся практически так же, как другие русские города. Князю приходилось согласовывать свои действия с мнением городской общины. Городская община высказывала свое мнение на вечевых собраниях. Вечевые сходы существовали и в отдельных частях города (концах), и на общегородском формате[33].
В этом, однако, не было ничего уникального. Другие русские города тоже имели свои вечевые собрания. Эти собрание могли оказывать весьма серьезное влияние на княжескую политику. Примером может служить события 1068 г. в Киеве. После поражения от половцев киевляне изгнали князя Изяслава Ярославича. На престол был посажен полоцкий князь Всеслав. Впрочем, Всеслав не справился со взятыми на себя обязанностями. В трудную минуту он предпочел бежать. Когда Всеслав бежал, киевляне снова пригласили Изяслава. На первый взгляд, был восстановлен статус-кво. Но после этого изгнания ситуация уже не могла быть прежней. Стало понятно, что городская община в критической ситуации может отказать князю в праве на занятие стола. Быть может, новгородцы пользовались аналогичным правом несколько чаще представителей других русских городов, но сущностного отличия не было.
Завершая обзор Руси XII–XIII вв., необходимо дать краткую характеристику порожденных этим временем источников, из которых мы можем черпать информацию о героях настоящей книги.
Первый блок источников составляют летописи. Летописание было одной из важнейших культурных традиций русского Средневековья. Образцом для русских летописей стали византийские хроники, но как по форме, так и по идейному содержанию русские книжники весьма далеко отошли от греческих традиций, создав свой оригинальный жанр исторических сочинений. Первые записи начали делать в XI в., хотя, возможно, в первые летописные тексты включались фрагменты, написанные в более ранние времена. Важным этапом формирования отечественного летописания стало создание в начале XII в. «Повести временных лет» – летописи, являющей собой не просто погодную фиксацию событий, а связное осмысление событий русской истории «изначала» до времени составления. «Повесть временных лет» стала образцом для последующих летописцев. Кроме того, она служила началом большинства последующих летописных сводов, которые формировались путем добавления более поздних сведений, которым текущий летописец сам был свидетелем, к тем сведениям, которые были собраны его предшественниками. В результате образовалось разветвленное древо летописных сводов, имевших общее начало – «Повесть временных лет», и разнообразные региональные продолжения. Оригинал «Повести» не дошел до наших дней. Но именно потому, что «Повесть» была включена в качестве начала в большое количество летописных сводов, мы сейчас имеем возможность читать ее текст.
Как было сказано, XII в. ознаменовался началом политической раздробленности русских земель. Этот процесс оказал непосредственное влияние на летописание. Начинают формироваться отдельные летописные традиции, необходимые, очевидно, как одна из форм манифестации региональной независимости.
Для нашей работы наиболее важными являются летописные традиции тех земель, в которых жил и действовал князь Александр.
Новгородская летописная традиция. Наиболее древний ее представитель – Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. Среди русских летописей она стоит несколько наособицу. Дело в том, что ее началом служит не «Повесть временных лет», а текст, который, очевидно, «Повести» непосредственно предшествовал. Так называемый «Начальный свод». Впрочем, интересующие нас события выходят за хронологические границы этого свода. Более интересно другое: рукопись Новгородской первой летописи старшего извода – одна из древнейших русских рукописей. Это так называемый Синодальный свод, который был создан в XII–XIII вв. Точнее, события до 1234 г. были написаны (не сочинены, а именно физически записаны на пергамене) в XII в., а то, что позже, – листы, написанные (опять же не сочиненные, а именно переписаны) уже около 1330 г. Новгородская летопись написана простым языком и имеет незамысловатую композицию. По сравнению с южными летописцами новгородский книжник гораздо менее был склонен к отвлеченным рассуждениям, широким историческим параллелям и богословским выкладкам. И конечно, в центре его внимания, прежде всего, новгородские события. Понятно, что и общерусская тематика не обходится вниманием, но из общерусских событий на страницы Новгородской летописи попадают только самые значительные. Впрочем, и это правило действует не без исключений. Например, сообщая под 1240 г. о победоносной Невской битве, новгородский книжник ничего не говорит о падении Киева под ударами татар, хотя вообще о нашествии Батыя сообщается весьма обстоятельно.
Поскольку семья Александра тесно связана с Владимиро-Суздальской землей, важным источником для нас будет и северо-восточная летопись. Она сохранилась в составе большого свода, называемого Лаврентьевской летописью. Дошедший до нас оригинал летописи создан в 1377 г. Предположительно, основой для него послужил более ранний великокняжеский свод князя Тверского и Владимирского Михаила Ярославича. Эта летопись имеет традиционную композицию. В начало ее помещена «Повесть временных лет», затем идут какие-то известия, связанные с Южной Русью, а затем – то, что нас интересует: события Владимиро-Суздальской Руси 1164–1304 гг. По мнению М.А. Приселкова, летописание в Северо-Восточной Руси началось с середины XII в., а первый крупный Владимирский свод был составлен в 1177 г.[34] Владимиро-суздальские летописцы в качестве начала взяли «Повесть временных лет» и данные летописца Переславля (южного), призванные закрыть временную лакуну между той датой, которая является финальной для «Повести» (1110 г.) и начальной для владимиро-суздальских свидетельств. Кроме того, сведения переяславского летописца нужны были для того, чтобы вписать северо-восточные события в общерусский контекст.
То есть в лице летописцев мы имеем свидетельства соименников, живших в Новгородской и Владимиро-Суздальской земле. Конечно, летописцы не были беспристрастными свидетелями происходящего. В текстах летописей подчас явственно проявляется их субъективная позиция или политический заказ. Однако, по мнению известного исследователя древнерусской литературы И.П. Еремина, взгляд на летописца как на полностью ангажированного княжеской властью книжного манипулятора далек от истины. Летописец «вопреки общепринятому мнению, гораздо ближе к пушкинскому Пимену; „не мудрствуя лукаво“, правдиво описывал он все, что знал, что считал необходимым рассказать; стоя в стороне от между-княжеских распрей и осуждая их, он в политической борьбе своего времени – Ярославичей и их потомков – занимал с в о ю независимую позицию; монах – несомненно Печерского монастыря, самого демократического в Киеве по составу братии, – скорее моралист, чем политик по умонастроению, он писал свою „Повесть“ по собственной инициативе, – как выразитель о б щ е с т в е н н о г о м н е н и я, мнения „з е м л и Р у с с к о й“»[35].
Массовый читатель в настоящее время имеет серьезные проблемы с восприятием летописных сведений. И дело, увы, не просто в незнании древнерусского языка. Проблема в том, что с подачи малограмотного академика Фоменко получила широкое распространение идея, что «настоящие летописи не сохранились, а есть только списки». Причем в массовом сознании сложилось представление, что «список» – это что-то вроде ксерокопии сторублевой купюры – не очень умелая подделка. Историки в таком контексте выглядят в лучшем случае малахольными кретинами: старательно изучают какие-то подделки и делают из этого глубокомысленные выводы. Меж тем бравый энтузиаст, конечно, кажется себе самому не в пример умнее: его на мякине не проведешь, уж он-то сумеет отличить мухи от котлет. Многократно проверено, что, если читатель решил про себя, что он чертовски умен, тот тут, как говорится, медицина бессильна. Для остальных же можно пояснить: что «список» – это специальный источниковедческий термин, обозначающий отнюдь не подделку, а древнюю рукопись. Развитие древа списков – это единственный способ существования рукописной традиции, которая живет именно путем переписывания текстов с сопутствующим их изменением. Летописи столетиями переписывались – именно так образовывались списки. Летописец переписывал то, что было написано до него, и добавлял то, чему стал свидетелем сам. Летописец следующего поколения переписывал то, что написали предшественники, и добавлял свое. Процесс наслаивания текстов продолжался на протяжении столетий. В ходе этого процесса возникло множество списков разного времени и состава. Именно их и анализируют историки. В этих списках нам представлена фиксация взглядов на историю разных столетий и регионов. Сопоставляя списки, можно получить информацию существенно более полную и объемную, чем дает чтение одной летописи. Летописание конца XII – начала XIII в. представляет неплохие возможности для сравнения текстов, содержащихся в них взглядов и идей.
Особым и весьма специфическим источником является «Житие Александра Невского». Традиционно в науке считалось, что, несмотря на яркую риторическую окраску, Житие является ценным источником и может служить добротным поставщиком сведений для изучения событий XIII в. Однако в последнее время и «Житие» не обошла волна познавательного нигилизма. И тоже, к сожалению, не столько научного, сколько дилетантского. Надо отметить, что слепой веры данным «Жития» историки не допускали раньше. Слепая вера вообще не может быть основой научного подхода. Однако теперь обороты набирает слепое неверие – штука столь же глупая, как слепая вера. Причем это темное неверие (которое язык не поворачивается назвать скепсисом) мало связано с развитием научной мысли, а полностью зависит от общественно-политических процессов, разворачивающихся в России сейчас, в конце второго десятилетия XXI в. Причем процессы эти от науки крайне далеки. Общество переживает кризис в восприятии Русской православной церкви, которая на современном этапе трактуется как «прислужница власти», «гнездо мракобесия» и пр. По принципу первобытного ассоциативного мышления, обидевшись на «пузатых архиереев», раздраженное общество стало с подозрением смотреть и на связанные с церковью культурные феномены. «Под раздачу» попала и агиографическая литература. Стоит только сказать, что некий факт известен нам из житийной литературы, как полуобразованная публика тотчас начинает «понимающе» закатывать глаза и качать головой. Это очевидная глупость, которой, возможно, не стоило бы уделять внимание, не будь настоящая книга адресована широкому кругу читателей. Меж тем «Житие» тоже написано современником событий. Его изучению посвящена огромная литература. Им занимались выдающиеся умы исторической науки: В.О. Ключевский, В.Й. Мансикка, А.С. Орлов, И.П. Еремин, Д.С. Лихачев и др.
«Житие» – сложный текст, в котором имеются следы его долгого бытования в рукописной традиции. «Житие» представлено несколькими редакциями, время возникновения которых простирается от XIII до XVIII в. Однако нужно понимать, что трансформация, происходившая с текстом в течение столетий, касалась в основном принципов художественной организации текста сообразно с эстетическими и идеологическими предпочтениями эпохи, когда этот текст был переписан. При этом трансформации почти не касались изначальной исторической основы, зафиксированной первоначальной редакцией, составленной, что важно, современником князя. Эта редакция сохранилась в тринадцати списках, старейшие из которых содержатся в Лаврентьевской летописи, Псковской Второй и Сборнике государственного архива Псковской области.
Первоначальная редакция сразу строилась в композиционном смысле как житие, но имела при этом черты воинской повести. В ней содержится сведения об основных вехах жизни князя: о Невской битве, о Ледовом побоище, об отношении с Ордой и римским престолом.
Анализ «точки зрения текста» позволяет реконструировать обобщенный портрет автора – младшего современника Александра Невского. Интересный вариант такой реконструкции сделан профессором В.И. Охотниковой в «Словаре книжников и книжности Древней Руси», выпущенным Институтом русской литературы в 1987 г. В.И. Охотникова пишет: «Имя автора Первоначальной редакции неизвестно, но в тексте есть некоторые сведения о нем. Автор говорит, что многое об Александре он знает по рассказам „отець своих“ („своих отець домочадец“), а сам „самовидець есмь възраста его“, т. е. зрелых лет Александра. Автор не был участником Невского боя, о нем ему рассказали князь и другие участники битвы. Сведения о Чудском сражении он тоже получил от „самовидца“, правда, на „самовидца“ автор ссылается в той части рассказа о битве, где повествуется о чудесной помощи Александру „полка божьего“. На основании этих авторских замечаний трудно установить общественное положение автора и степень его близости к князю. Еще первые исследователи Повести отмечали, что автор Первоначальной редакции не мог быть новгородцем: в его рассказе нет многих подробностей и фактов, которые можно было бы почерпнуть из новгородских и псковских источников, а иногда его рассказ противоречит этим источникам. Так, автор Первоначальной редакции упоминает роль новгородцев в победе на Неве, говоря, что многие новгородцы „не совокупилися бешя“, и князь выступил в поход с „малой дружиной“; согласно новгородским летописям, Александр идет в поход против шведов в основном с новгородцами и ладожанами. Включение в текст нелестных для псковичей упреков в неблагодарности („О невегласи псковичи! Аще сего забудете и до правнучат Александровых, и уподобитеся жидом…“) исключает возможность псковского происхождения Первоначальной редакции. Многое указывает на то, что автор был жителем северо-восточных земель, Суздаля или Владимира. Александр изображается прежде всего как Владимиро-Суздальский князь, его называют „солнцем земли Суздальской“, и т. д.»[36].
Кроме того, исследователи отмечают большую начитанность автора первоначальной редакции. В тексте он использует аллюзии к библейским текстам, демонстрирует знакомство с «Историей иудейской войны» Иосифа Флавия, Александрией хронографической и другими оригинальными и переводными произведениями древнерусской литературы.
Д.С. Лихачев связывал стиль «Повести» с южной Галицкой летописной традицией. Связь между литературными мастерскими Северо-Восточной и Южной Руси могла осуществляться через митрополита Кирилла. Того самого митрополита Кирилла III, который, спасаясь от монгольского разорения, вынужден был перенести кафедру из Киева во Владимир. Надо отметить, что стимулом к переезду митрополита было не только и, может быть, не столько нежелание жить в разоренном краю. Неприятие православного иерарха вызвало вступление Данила Романовича Галицкого в сношения с папским двором. Этим может быть объясняться сугубо положительное восприятие автором текста фигуры Александра Невского, которой в аналогичной ситуации не пошел на компромисс с «римлянами». Безусловно, апологетический характер текста вносит элемент субъективности. Однако нужно понимать, что любой текст отмечен этой печатью. Для нас же это свойство текста может быть расценено как ценное его качество, так как автор летописи – представитель своей эпохи. Запечатленный в повествовании ход мысли – это уникальное по значимости свидетельство из тех, которыми мы располагаем. Если придерживаться забытой классификации А.С. Лаппо-Данилевского, которая делит источники на «предания» и «остатки», рассмотренный в указанном ракурсе летописный текст оказывается уже не «преданием», а «остатком». Конечно, апологетический характер подхода древнерусского книжника может стать препятствием для выяснения количества войск, технических и хронологических тонкостей произошедших событий. Однако взамен нам открывается материя не менее важная: мир человеческой субъективности человека раннего Средневековья.
Католические рыцарские ордена, помимо проведения агрессивной христианизаторской и колонизаторской политики, занимались и обычными для клириков делами. Отправляли требы, строили церковную организацию и формировали привычную для католического Средневековья культурную среду. К счастью для ученых, фиксация деяний в виде написания исторических хроник была частью этой культурной традиции. Благодаря этому события в Прибалтике мы можем видеть «бинокулярно» – не только глазами русских летописцев и агиографов, но и глазами немецких хроникеров.
Важнейшим источником по истории региона является «Хроника Ливонии», написанная Генрихом Латвийским. Генрих был немецким священником. Родился близ Магдебурга. В Прибалтику он попал в ранней юности. Он был рукоположен рижским епископом Альбертом в сан священника, получил приход недалеко от Вердена. Генрих не был простым сельским патером. Будучи воспитанником и приближенным епископа Альберта, он был вовлечен в церковные дела и жизнь епископского двора. Благодаря этому обстоятельству и появилась «Хроника». Она была подготовлена Генрихом к приезду папского легата Вильгельма Моденского в Ливонию. Визит легата состоялся в 1225 г. Папский легат должен был разрешить спор между различными католическими силами, действовавшими в регионе. «Хроника» должна была дать ему информацию для принятия решения. Поскольку Генрих был близок епископу Альберту, сведения «Хроники» организованы так, чтобы представить его деятельность в лучшем свете. Исторический анализ «Хроники» дан В.И. Матузовой и Е.Л. Назаровой. Исследователи пишут: «Соответственно целям хроники, в ней сделаны акценты, представлявшие в наиболее выгодном свете деятельность епископа Альберта и его ближайших сподвижников. Более сдержанно описаны братья ордена меченосцев, поступки и поведение которых, по мнению автора, нанесли немалый урон общему делу христиан в крае. Почти не скрывает автор своего негативного отношения к датчанам – основным соперникам епископа Альберта в претензиях на гегемонию в регионе. Что касается изображения русских, то здесь отразились сложность и противоречивость политической и конфессиональной ситуации в Восточной Прибалтике. Официальным лозунгом крестоносцев была защита всех христиан от неверных вне зависимости от конфессии. Поэтому вооруженные нападения на русских или на их подданных хронист обычно представляет как ответные вынужденные меры, защищавшие не только неофитов, но и самих православных»[37]. Генрих излагал события не только того времени, которому сам был свидетелем, но и более раннего. Для этого он, очевидно, пользовался архивом рижского епископа.