Люба набрала телефон родителей Семёна, трубку поднял сонный отец, Григорий Петрович. Она рассказала ему всё, что знала, и сказала, что немедленно едет к Семёну, искать их баржу.
– Люба, не пори горячку, – Григорий Петрович был обескуражен её сообщением и, даже, ущипнул себя за руку, чтобы убедиться, что этот разговор, не сон, – сейчас же езжай к нам домой. Поедем искать Семёна вместе. Я уже собираюсь.
Когда она добралась до Кошкиных, Григорий Петрович и мать Семёна, Клавдия Андреевна, уже были на ногах. Клавдия Андреевна хлопотала на кухне. Григорий Петрович, открыв дверь Любе, вернулся в зал к телефону, а она прошла на кухню, поздоровалась со свекровью.
После того, как их невестка утроилась на работу в ресторан «Прибой» и поселилась в Волжском, стало ясно, что у них с Семёном будет ребенок, и свадьба стала просто формальностью. Тогда Люба, сперва неловко, а потом всё привычнее стала звать родителей Семёна папой и мамой.
Клавдия Андреевна кипятила в кастрюле кипятильником воду и укладывала в целлофановый пакет бутерброды.
– Принеси-ка, Любаша, из кладовой, там, зелёный рюкзак.
Люба принесла и удивилась, видя, как мать Семена укладывает в него несколько банок консервов, буханку хлеба и пакет с бутербродами.
– Куда столько, мама, мы же сегодня назад вернёмся, – спросила она.
– Э, дочка, – улыбнулась Клавдия Андреевна, – идёшь в поход на день, бери запасов на три, мало ли что.
– Ага, рюкзак уже здесь, – обрадовано отметил Кошкин-старший, зайдя на кухню, – я сейчас.
Он вернулся в зал, потом опять появился на кухне, неся с собой две пачки патронов к своему старенькому ружью 16-го калибра и большой охотничий нож.
– Значит, такая ситуация, – заговорил Григорий Петрович, укладывая в рюкзак боевое и бытовое снаряжение, – разговаривал с нашим казаком Гориным. Положение в городе аховое. Похоже, мы попали куда-то на другую планету или на землю в другое, прошлое время. Вот почему вода из вашего порта ушла. Моря-то Волжского тогда не было. Так что беда. Газа вот нету, не будет нефти и ничего вокруг не будет. Город в кольце снежного поля, за кольцом никаких дорог. Ничего. Администрация города вся поднята, милиция, военные, все на ногах. Выезды из города все перекрыты уже. Я думаю, к утру всё будет по карточкам или что-то в этом роде. Бед-а-а-а! Ну, да, ладно. У меня хороший знакомый, казак, в поселке ЛПК живёт. Ежели по суше к Семёну не доберёмся, то попробуем-таки по воде. А дочка? – улыбнулся Любе Григорий Петрович, – может, всё же останешься? Опасное, это, дело, а, ты, дитё ждёшь.
– Нет-нет, что Вы, папа, не возьмёте, я сама пойду, хоть пешком, но доберусь!
«Эк присушил девку, казак!» – довольный улыбнулся про себя отец Семёна. Ему сразу понравилась эта чернявая, когда сын, ещё, в июне привел её, в первый раз к ним домой в гости. Потом они с матерью ездили в Волгоград к её родителям и, несмотря на некоторое предубеждение: «к нерусским едем», Григорию Петровичу очень понравилась эта гостеприимная и работящая семья. Он после этого, даже, как-то, по-новому, стал относиться к кавказцам. А боевую и трудолюбивую Любашу, они с матерью, просто полюбили. Клавдии Андреевне даже казалось, что её сын недостаточно внимателен к своей жене-невесте и, при случае, пеняла ему за это.
– Ну так, ладно, едем, – хлопнул себя по колену сидящий на табуретке Григорий Петрович, – а что там чай, мать, готов?
– Сейчас заварится, подсластю и всё, вроде, собрала.
– Добро, а ты, дочка, одевайся потеплее, – Григорий Петрович оглядел Любу, одетую в джинсовые брюки и вязаный свитер поверх кофточки, – оденешь материн пуховик, а штаны ватные, ладно, с собой возьмем, на всякий случай.
Люба попробовала возражать, но Клавдия Андреевна тут же отмела её возражения:
– Тю, я пока в твоей джинсе пощеголяю, – намекая на ее джинсовую курточку, в которой Люба приехала, – а ты смотри мне, береги внука.
Через четверть часа, загрузив рюкзак ещё и термосом с чаем, Люба и Григорий Петрович вышли из квартиры Кошкиных. Люба несла скрученные ватные штаны и канистру с водой, а Григорий Петрович – рюкзак и ружье.
Прежде чем ехать в степь, они на автозаправке залили бензином полный бак и запасную канистру и не успели отъехать, как появился милицейский автобус, из которого вышел знакомый Григорию Петровичу следователь. Автобус тронулся дальше, приятели поздоровались, и Кошкин-старший спросил:
– Какими судьбами?
– А вот повезло тебе, Петрович, успел заправиться. Опечатываю эту заправку и остаюсь её охранять. Весь отдел на ушах, опечатываем всё: и магазины, и склады, и заправки. Радиограмму с баржи передали, там наши омоновцы, где-то возле них половцев нашли, так получается, что мы вроде как, очутились на земле 1224-го года, за тринадцать лет до монгольского нашествия.
– Ого!
– Вот, тебе, и «ого», так что машины в стойло и садись казак «наконь». Там сейчас начальство Совет обороны создает, Жилин комендантом города, а комбат Кузнецов выводит на позиции за город войска, объявлена мобилизация. В общем, закрутилась карусель. А, ты-то, куда собрался на ночь глядя?
– А я, Василий Кузьмич, к той барже, сын у меня там.
– Т-а-а-к. Вот что, Петрович, попробуй выйти в степь за ЗОСом, там, твой знакомый казак Сивцов на посту. И давай торопись, а то наших там военные скоро сменят, черта с два тогда проскочишь – заблокируют город, ни туда, ни сюда.
– Ну, спасибо тебе, Василь Кузьмич, погнали мы, – Григорий Петрович подал руку знакомцу и сел за руль.
– Удачи тебе, – махнул рукой следователь и пошёл опечатывать заправку.
Кошкин-старший действительно встретил группу Сивцова за ЗОСом. Тот, узнав, что Григорий Петрович едет к сыну, пропустил его и посоветовал дождаться у дороги на Быково две встречные машины, которые возвращались с разведки с половцами, а потом, по их следам и добраться до баржи.
Григорий Петрович вырвался в степь и повернул на северо-запад. Чтобы выйти на Быковскую дорогу, ехать пришлось, объезжая поля, лесополосы и размокшие низинки в степи. Только через полчаса он увидел Быковскую трассу, почти, одновременно со снежным полем. Не въезжая на дорогу, его Москвичёк добрался до снега. Здесь они остановились и вышли из машины. Григорий Петрович достал свой большой бинокль и стал смотреть в сторону Волжского. Там, километрах в трех от них, остановилась поперек дороги машина, из кузова которой высыпали солдаты. Построились на шоссе, и командир ставил перед ними задачу, показывая влево и вправо от дороги. Затем они разошлись и стали рыть окопы.
– Т-а-а-к, – протянул Григорий Петрович, – армия дорогу перекрыла. Вовремя мы проскочили. Гм, спасибо Василь Кузьмичу.
– А вон и разведка, – кивнула, в противоположную сторону, Люба.
Действительно, там, в заснеженной степи показались, судя по свету фар, два автомобиля.
– Садись-ка скорее, – скомандовал Кошкин-старший и, сев за руль, завел свою машину. Потом развернул её лицом к дороге и задним ходом, не включая огней, отъехал от шоссе метров на сто.
И вовремя, машины разведчиков не стали въезжать на дорогу прямо со снежного поля, а развернулись в сторону Москвича и, осветив фарами место, где он только что стоял, снова повернули параллельно дороге. Только проехав метров 700 вдоль трассы, они нашли, где кювет был помельче и дорога пониже, въехали на асфальт и погнали к военным.
Григорий Петрович только тут снова завёл свой темно-синий Москвич, слитый с темнотой; без огней въехал на снежное поле и ходко повёл его к следам только что проехавших машин. Звёздная ночь и белый снег делали пространство достаточно светлым, поэтому, около километра, он, не спеша, проехал по набитой в снегу колее без света и, включив дальнее освещение, полетел вперед на максимальной скорости.
Всё было бы хорошо, если бы не ручей в лощине, вернее, колея, размочалившая маленькое русло в приличную лужу, с раскисшим дном. Ещё бы, по этой нетронутой человеком степи уже пятый раз, всего, за три часа, проезжали колеса очередного автомобиля. В четвёртом часу, идя строго по колее, Москвич сел на задний мост, едва выбравшись с разгона из ручья и левое колесо весело забуксовало, разбрызгивая черный ил.
Чертыхаясь. Григории Петрович посадил Любу за руль, а сам, взяв топор, нарубил камыш и стал подбрасывать его под левое колесо, пока оно не остановилось, подмяв под себя десятка четыре камышин. Забуксовало правое. Когда Кошкин-старший накормил, наконец, камышом правую колею, машина напряглась, дернулась было и, снова, забуксовало левое…
Выбрались они из лощины на холмик битвы с волками, когда было уже около пяти утра.
– Стой, – скомандовал Григорий Петрович Любе, которая вела машину от ручья, – давай передохнем, чайку попьем, – и полез за термосом и бутербродами в рюкзак на заднем сиденье.
Невестка тоже была голодна. Они перекусили по бутерброду с колбасой, запили его горячим ещё чаем, и Люба вдруг почувствовала усталость. Напряжение этой ночи куда-то отошло, и глаза сами стали смыкаться.
– Вот что, дочка, ложись-ка, покемарь маленько на заднем сиденье.
– А вы, – встрепенулась Люба.
– Ложись, ложись, а я осмотрюсь немного, – сказал Григорий Петрович.
Он опустил с заднего сиденья на пол рюкзак, взял заряженное ружье, положил в карман своей куртки несколько патронов, потом укрыл невестку, свернувшуюся калачиком, пахнущим бензином одеялом и, закрыв двери, пошёл с фонариком искать продолжение колеи из этого затоптанного и заезженного пятака. Покружившись вокруг машины, он обнаружил трупы трёх волков справа от неё и следы крови слева. Григорий Петрович присвистнул: «Славная была охота, если для всех убитых волков, места не нашлось в багаже».
Найдя следы колёс, которые, сливаясь, вели колею на запад, он вернулся к машине, включил двигатель и отопление, тихо выехал на найденную дорогу, остановился, выключил двигатель, нагнал тепла в кабину и закрыл глаза, решив тоже немного вздремнуть.
Григорий Петрович проснулся примерно через час. В степи было уже светло, но солнце ещё не встало. Опять включил двигатель с отоплением, оглянулся – Люба сладко спала, подложив обе ладошки под правую щеку. Он улыбнулся, глянул на часы и осторожно тронулся в путь.
Когда в половине седьмого Кошкин-старший подъехал к половецкому костру, дым которого увидел ещё издали, к машине подошёл омоновец. Григорий Петрович вышел из машины, представился, услышал в ответ: «Сержант Седенко», – и спросил:
– Тут, вроде, баржа поблизости застряла? Сын у меня там, Семён Кошкин, вот мы с его женой и приехали.
Вышла из машины проснувшаяся Люба. Она подошла к свёкру, который представил её Седенко:
– Люба, невестка моя.
– Николай. – Седенко пожал протянутую Любой руку, улыбнулся и уже совершенно расслабившись пояснил, – баржа здесь, – махнул рукой на северо-запад, – метров 700 будет. Они сейчас спустили шлюпку, а мой брательник пошёл на берег их встречать. Они там дым наш видели и плывут сюда. У меня приказ: в распоряжение капитана Рахметова на охрану баржи, а это вот половецкий стан рода Кэчев. Тут у них был один, который по-русски изъяснялся кое-как. Увезли его в Волжский, а остальные не бельмеса не понимают. А вообще-то вам надо представиться главе их рода Башкэчу – вон у костра стоит, на рассвете проснулся. Оружие у вас есть?
– Есть ружьишко.
– Возьмите с собой, очень уважают они оружие наше, и я понял, что явиться к ним с оружием, значит, как бы особое уважение оказать.
– Ясно, – Григорий Петрович достал своё ружье из машины, одел его за спину, – пошли.
Подойдя к костру, он поклонился Башкэчу и сказал, помогая себе жестами:
– Здравствуйте, я Кошкин, а это моя невестка Люба,
– Шала, – ответил, слегка наклонив голову, Башкэч.
Услышав в его приветствии что-то знакомое. Люба решила рискнуть и на азербайджанском рассказала Башкэчу, кто они и зачем приехали. Башкэч слушал очень внимательно, казалось, он пытается вникнуть в суть речи, похожей на их язык. Когда Люба закончила, он стал по-своему повторять то, что понял из её слов. Люба же, поддакивая, пыталась повторить его слова, смысл которых был ей в основном ясен. В конце концов, она довольная беседой, дёрнула кулачком у своей груди:
– Йес, контакт установлен, – и посмотрела своими светящимися глазами на Кошкина-старшего, – он понял, зачем мы приехали.
– Ах, ты, толмачка моя, – обнял её за плечи Григорий Петрович.
Восхищенно глядевший на неё Николай сказал:
– Вам, Люба, надо срочно выучить их язык. Вам же цены нет, как переводчику, это же решение таких жутких проблем.
Люба снова обратилась к Башкэчу. Она сказала ему, что хотела бы хорошо говорить по-половецки и узнать историю их рода. Для этого она попросила Башкэча дать ей в помощь кого-нибудь из своего стана, чтобы она могла с ним беседовать там, на большом корабле, несколько дней.
Башкэч, опять повторив и уточнив её просьбу по-своему, кивнул и позвал: «Арвана». Из большого шатра вышла старуха с испещрённым морщинами лицом. Башкэч сказал ей что-то, указав рукой на Любу. Та посмотрела на молодку, подошла к ней поближе, посмотрела в глаза и что-то сказала. Люба вздрогнула и ответила: «Хари». Старуха улыбнулась, сказала ей что-то ещё и пошла обратно в шатёр.
– Что она сказала? – спросил Григорий Петрович.
– Она сказала, что я беременна и что… В общем, так, пустое, – ответила Люба, не вдаваясь в подробности.
Свёкор не стал особенно вникать, к тому же показались Сергей Седенко и с ним… Кошкин-младший, которого Рахметов послал вместе с Воропаевым на поиски омоновцев. Семён радостно обнял Любу, потом отца:
– Как вы нашли нас? Какими судьбами?
– Долго рассказывать, – Григорий Петрович улыбался, глядя на сияющее лицо сына, – принимай жену, а я поехал назад.
– Как назад?! – вспыхнула Люба, – это же опасно, одному.
– Ничего, проскачу как-нибудь, обойду лощину эту поближе к истоку, а может за ним. В общем, пройду. Мы казаки.
– Пап, а почему бы и тебе не остаться на барже, дело у нас найдется, – попробовал уговорить Григория Петровича Семён.
– Нет-нет, Сёмушка, надо ехать, в городе уже, наверное, осадное положение. Беда, в общем-то, сам понимаешь, а мне там в таком случае быть надо, я ведь офицер запаса. Да и мать в городе, бабка Пелагея. Вы давайте быстрее с мели снимайтесь, да возвращайтесь, авось вместе-то беду и расхлебаем.
– Что же, как говорится, с Богом, может, посветлу и проще добраться, – согласился Семён.
Отец обнял его, потом Любашу, поцеловал её в лоб и с грустью сказал:
– Ты, милая, уже считай перед людьми, жена моему сыну, а нам дочка, роднее не бывает. Так что не грусти, что твои родные потерялись, не сирота ты, пока мы живы. А ты, Сёма, береги Любашку, ответишь перед нами, если что с ней случится или обидишь чем.
– Не бойся отец, за неё костьми лягу, ты же знаешь, – заверил Семён, обнимая свою Любу, у которой глаза уже были на мокром месте.
– Ну, добро, удачи вам, друзья, – пожимал руки Николая и Сергея Григорий Петрович. Потом, махнув всем рукой и поклонившись стоящему в стороне Башкэчу, пошёл к машине.
– И Вам, папа, удачи, – крикнула Люба.
– Ровной дороги, – добавил Семён.
Они помахали вслед поехавшему Москвичу и пошли к шлюпке.
Капитан Рахметов, приняв пополнение в свой экипаж, был несколько озадачен. Он и рад и не рад был увидеть Любу, а уж эта «старуха Изергиль», так он, про себя, окрестил половчанку Арвану. Что с ними делать? Баржа не гостиница. Однако поднявшиеся на борт матросы, омоновцы и женщины были очевидным фактом. «Без меня меня женили. Вот нежданное „подкрепление“ на мою голову», – подумал капитан.
Объяснения Любы, первой поднявшейся к нему, не успокоили. Тут впору думать о спасении корабля и экипажа, проблема, как выжить без поддержки извне, а ей тут блажь в голову – половецкий язык изучать. Не корабль, а институт иностранных языков. Однако подошедший следом с докладом о прибытии для охраны баржи Николай Седенко добил Рахметова. Он после доклада заявил капитану:
– Товарищ капитан, город сейчас в более тяжелом положении, чем Ваша баржа, мы попали в мир, где нет тысячи привычных вещей и не скоро будут, если будут. Зато есть дикая степь и кочевые племена. Если мы не научимся понимать их, говорить с ними – это только осложнит наше положение. Так что надо помочь городу. У Кошкиной талант к языкам и, если она побыстрому создаст что-то, вроде, русско-половецкого словаря, это ж какое подспорье всем нам.
У Рахметова все 12 лет службы капитаном этой баржи не было ничего дороже её. С женой он развелся 10 лет назад, дочка давно вышла замуж и уехала куда-то под Брянск. Баржа была для него всем: домом, семьей, малой родиной, наконец. Весь остальной мир – Волгоград, где у него была однокомнатная квартира, Россия, с её хорошо знакомыми речными портами на Волге и на Дону – всё было постольку-поскольку. Здесь, среди хорошо знакомого, поистине родного экипажа корабля, он чувствовал себя дома, на Родине. И вот сейчас, ему говорят, что, кроме баржи, есть ещё что-то. Недостаточно того, что на мели корабль, ещё и город на его голову.
Он не спал всю эту ночь. В его голове прокручивались разные варианты и способы выпутаться из создавшегося положения. Промелькнула и идея пиратства. Десять тысяч тонн муки им с экипажем хватит надолго, их можно использовать для обмена на другие продукты и даже на всё необходимое для переработки нефти хотя бы кустарным способом. Сырую нефть, которая выходит прямо на поверхность, можно хитростью или силой взять на Апшероне. Таким образом, для осуществления такого плана сначала надо было добыть совсем немного оружия и, главное, боеприпасов, а потом.… Потом баржа превращалась в непобедимого рэкетира на Каспии, и все прикаспийские народы тогда обеспечивали бы экипаж всем, чего бы он ни пожелал. Эта авантюрная мысль засела у него в сознании, и первые два автомата, вместе с готовыми морпехами, он ожидал утром. И вдруг, на тебе…
Рахметов посмотрел на Николая, потом на экипаж, который в полном составе собрался на палубе, и внимательно наблюдал за реакцией своего родного капитана. Наступила напряженная тишина и только многоопытный Орман. знавший Рахметова все эти двенадцать лет, покачал головой и проговорил, улыбнувшись, как будто прочитал потаённые мысли капитана и посчитал их верхом глупости:
– Ай-яй-яй, Кадырович.
Рахметову вдруг действительно стало нестерпимо стыдно своей мечты. Он увидел перед собой людей, крепко связанных с большой землей и ни минуты не сомневавшихся в том, что их спасение спаяно со спасением города-берега.
Уже на следующее утро, отоспавшись после бессонных суток, Рахметов встанет со светлым ощущением себя частичкой русского народа, того народа, который в минуты острой опасности сплачивается против беды, а каждый русский, при этом, отставляет на задний план свои личные амбиции, если они мешают общему делу спасения.
А сейчас капитан гостеприимно выделил Арване отдельную каюту, отдельную же каюту Кошкиным, а всем остальным распорядился потесниться друг с другом и с Седенками в оставшихся.
Карпенко уснул, только в семь утра, в отдельном номере гостиницы «Волжская». Он как в яму провалился, напряжение двух недель командировки, недосыпание на трассе, последняя бессонная ночь, полная приключений, отрубили его, что называется, мертвецки.
Без двадцати минут три ночи он встретился на посту ДПС с Чухновым, который ждал его в своем КАМАЗе. Милиции на посту не было. Вместо неё там уже расположились старший сержант и три курсанта учебного батальона. Пока командир этой группы находился в будке, около телефона, трое его подчинённых рыли окопы по обеим сторонам дороги за перекрестком, как и их товарищи по взводу километрах в четырёх на север.
Разбуженный в КАМАзе Василий, очень коротко узнал от Романа результат их разведки и о том, что Карпенко едет дальше с половцами в качестве переводчика. Капитан Кочкин, получивший от сержанта телефонограмму с указанием доставить всех в гостиницу «Волжская», не стал медлить, а позвал срочно к себе Романа и попросил Баркова со всей семьёй ехать за ним. И Чухнов сразу же после отъезда разведчиков завёл свой грузовик и поехал домой.
Через двадцать минут к парадному подъезду гостиницы подъехали джип Барковых и милицейский УАЗик, из которого вышли Кочкин, Роман и половцы. Все вместе они прошли в вестибюль, где от стойки дежурного администратора к ним подошли два ФСБешника во главе с Гринёвым. Александр Беркетович представился им сам, представил своих офицеров и ознакомил с планом действий. Во-первых: Барковы, которых размещали в двух номерах, должны были дать описание своей поездки офицерам Гринёва. Во-вторых: капитан Кочкин здесь же в вестибюле садился писать рапорт о своей поездке, после чего возвращался в распоряжение Жилина. И, в-третьих: Роман с половцами поднимался в большой четырехместный – 403-й номер, где их ждали священник местной недавно открытой церкви и учитель истории, который заочно готовил диссертацию о государственном устройстве Древней Руси. Священник знал церковно-славянский, а историк копался в первоисточниках на древнерусском. Их обоих только что доставили ребята Гринёва, перебудившие ради этого половину интеллигенции города.
Кэчтэн был ошеломлён, начиная с поездки в УАЗике, Его напугала скорость, с которой ещё по степи гнал этот авгол. Он весь напрягся, но, ощутив, как так же напрягся, вытаращив глаза, Кэчуш, Кэчтэн вспомнил, что он воин и что воину негоже показывать свой страх перед юнцом. Он усилием воли попытался себя успокоить и расслабиться и глянул на сидящего справа Романа. Тот был спокоен, только положил левую руку на спинку сидения Кочкина и, не спеша, рассказывал ему про злоключения с волками и медведем, потом о своих ветряках. Сержант-водитель время от времени, тоже, вступал в разговор. Все трое посмеивались и чувствовали себя нормально. Это почти окончательно успокоило Кэчтэна. Когда они выбирались через кювет на дорогу, Кэчтэн уже совсем привык к этой сумасшедшей скорости, но то, что началось на шоссе, снова заставило его почувствовать холодок под ложечкой. Однако вскоре, увидев такое огромное количество больших домов-дворцов, стоящих вдоль освещённых дорог, Кэчтэн забыл о страхе быстрой езды. То, что это были улицы, а не дороги, он догадался не сразу, потому что улицами в городах у русичей и у греков, где он бывал, назывались проезды между строениями для конных всадников шириной не более четырех шагов, а это были какие-то длинные площади. И странно, но город, да и дома совершенно не были защищены. Такой город можно было легко взять штурмом – нигде нет заборов, ворот, стражи. А такие огромные, особенно на некоторых нижних этажах стеклянные проёмы в зданиях… Нет, эти русичи или русские, как они себя сами называют, просто беспечный народ, откуда бы они ни появились. Просто удивительно, что их ещё никто не завоевал. И тут он вспомнил про «грумпычи» и подумал, что наверняка у них есть ещё какое-то более мощное оружие, поэтому они так бесстрашно построили свой очень большой город. Теперь ему была ещё и понятна работа Степана – конечно же, столько огней в городе стоило, наверное, немалых трудов зажигать и поддерживать.
Когда они выходили из авгола, Кэчтэну пришлось помочь Кэчушу разжать онемевшие пальцы, сомкнутые на спинке сиденья водителя. Юноша с трудом выбросил из кабины одеревеневшие ноги и встал-таки на них, когда Кэчтэн напомнил ему, что он воин (или мужчина – у половцев это слово объединяло два таких понятия). Кэчуш пошёл, уцепившись за край щита Кэчтэна, чтобы не упасть. Он шёл и действовал, как во сне, медленно приходя в себя после ужаса быстрой езды. Как только они вошли в это, невиданно большое здание, через не то двери, не то ворота, он был поражен его роскошью внутри и ярким, как днём, светом. Юноша даже оглянулся, но за огромной прозрачной стеной (он никогда прежде не видел стёкол) была ночь. Тогда он поднял голову и увидел множество длинных светильников, которые горели ярким, как фары авгола, огнем. Кэчуш, не успев осмотреть весь вестибюль, уткнулся взглядом в маленький – ему по грудь – забор, к которому потянулась его рука, отцепившись от щита Кэчтэна, чтобы пощупать это красивое дерево, из которого он был сделан. За забором стояла женщина с двумя, почти круглыми прозрачными щитами перед каждым глазом. Щиты были соединены между собой и сидели на носу женщины, да, ещё как-то, крепились под её волосами; то ли сбоку, то ли сзади. Видимо, это была женщина-воин с защищенными глазами. Тут Кэчуш вспомнил про грумпычи воинов этих русичей и, уже с опаской глядя на эту женщину, отдернул руку. Тем более, что встретивший их человек, который представился: «Александр», и Роман, который объяснил, что это главный боярин по охране князя, позвали их к стене с дверями.
– Это лифт, – сказал Роман Кэчтэну, показывая на двери, а Александр нажал на черный квадратик в стене. За дверями что-то загудело, потом замолкло, и они с легким шумом раздвинулись, открыв глухую комнату. Роман прошел в неё, и что-то раскатисто легонько стукнуло под полом. Повинуясь жесту Александра прошёл Кэчтэн, за ним Кэчуш, а Александр, замкнувший шествие, сразу же нажал один из многих стоящих в ряд квадратиков на стене. Двери, появившиеся откуда-то из стены, задвинулись, комната, загудев, подпрыгнула вверх, чуть не подкосив ещё не совсем, ожившие ноги юноши, и он схватил Кэчтэна за руку, лежащую на рукояти меча. Тот стоял, прижимаясь спиной к стене, с напряженным лицом.
– Мы едем на четвертый этаж, – сказал Александр и показал на черный квадратик, прижатый к стене, – раз, два, три, а это четвертая кнопка включена. Видите?
Кэчтэн вежливо, и с достоинством кивнул головой. Хотя он и не совсем понимал слова Александра, но догадывался об их смысле и старался запоминать: «этаж», «лифт», «кнопка».
Лифт остановился, как будто чуть провалился, двери раздвинулись, и они вышли на какую-то улицу с высокой крышей. По краям этой улицы были красивые одинаковые стены из непонятного материала, они стояли от мощеной деревянными брусочками и устланной во всю длину ковром земли и до самой белой крыши. В стенах были расположены большие одинаковые двери с цифрами. Подойдя к одной из них, по левой стене, с цифрами 403, Александр открыл ее со словами: «Четыреста третий номер», и они вошли в широкий дом – «номер», в котором находились два человека. Первый, стоявший у стола, судя по одежде, был христианский проповедник.
Один такой гостил четыре года назад у Кэчев. Они слушали по вечерам его рассказы о едином Боге, о его сыне Христе, о Христианской церкви, о жизни и похождениях святых, но когда он начал предлагать им принять его веру, креститься и поклоняться его богу, все отказались. Их главным богом был дерзкий лис, голова которого сейчас украшала щиты Кэчтэна и Кэчуша. Кэчи боялись его гнева за измену, да и рассказы этого проповедника, как-то, не грели душу. В конце концов, когда он стал угрожать им карой своего бога, Башкэч распорядился прогнать его палками, что мужчины-воины их рода и выполнили с большой охотой, и поделом ему – не стращай людей, приютивших и накормивших тебя.
Поэтому Кэчтэн сразу же развернул щит навстречу священнику, как бы призывая своего бога самому разобраться с богом этого человека в чёрной рясе и с черным клобуком. Кэчуш, прижавшись правым плечом к Кэчтэну, гордо вскинул свою голову и положил правую ладонь на кинжал.
Второй человек, сидевший в кресле за столом, в очках-щитах на лице, встал при появлении гостей и улыбнувшись сказал:
– Видать, Николай Дмитриевич, насолил им кто-то в вашем обличии.
– Вижу, сын мой, Алексей Натанович, – тихо сказал отец Николай и, улыбнувшись, уже громче добавил, – проходите, гости дорогие, заждались, и поклонился половцам вместе с учителем.
Александр Беркетович, от которого не укрылось напряжение гостей, попросил Романа объяснить им, что это люди знающие язык тех русичей, в союзе с которыми, в прошлом году, воевали половцы. Роман начал объяснять Кэчтэну, подбирая слова, но его перебил Алексей Натанович.
– Вы позволите, я попробую ему объяснить?
– Да, конечно, – Роман был рад сбросить с себя труд переводчика.
Лайсман, такой была фамилия молодого двадцатисемилетнего учителя истории, стал довольно быстро говорить Кэчтэну на древнерусском. Половец внимательно слушал, потом коротко бросил что-то Кэчушу и опустил левую руку с щитом.
– Он всё понял, – сказал Лайсман Гринёву.
– Отлично, – искренне восхитился беглой речью учителя Александр Беркетович, – что ж, все к столу, – пригласил он гостей широким жестом.
– Я, пожалуй, пойду, Александр Беркетович, – не стал присаживаться отец Николай, – Алексей Натанович блестяще справится без меня, а мой церковно-славянский всё же, более поздний русский язык, да и гостям без меня, видимо, легче.
– Ну что ж, спасибо вам, батюшка, извините за беспокойство, не смею задерживать, – пожал ему руку по-светски Гринёв.
Уже накинув теплую куртку, у дверей, отец Николай перекрестил всех широким жестом:
– С богом, господа, а я пойду, помолюсь о спасении от смуты душ наших во дни испытаний, – и ушёл.
Однако не успели гости рассесться вокруг журнального столика, как зазвонил телефон. Уже ко многому привыкшие здесь половцы вздрогнули. Гринёв взял трубку, представился и выслушав бросил: «Иду». Потом, извинившись за уход и попросив Лайсмана продолжить беседу с гостями, вышел.
В холле гостиницы его ждала Юлия Романовна Бескаравайнова – главный санитарный врач города. Её ещё около часа ночи разбудила жена Альтена Катя. Она рассказала о ЧП в порту, куда уехал её муж, о звонке Ярославцева. Юлия Романовна недавно приняла Катю на работу санинспектором в карантинную лабораторию, но уже успела проникнуться симпатией к этой грамотной и очень ответственной женщине, и если та поднимала её среди ночи, значит случилось что-то действительно из ряда вон.
Через пятнадцать минут, позвонив на станцию скорой помощи, в травматологию центральной больницы и домой к Жилину, она уже знала следующее: из порта в больницу доставили двух речников с сотрясением и переломами, ещё четверо с ушибами остались в порту спасать корабли. При резком падении воды, один матрос выпал за борт сухогруза и пропал без вести, вместе с водой.
Из лаборатории горхоза доставили человека, обожженного электрическим током и труп неизвестного, убитого тем же электрическим зарядам.
Из остатка поселка Средняя Ахтуба доставлен человек с сердечным приступом, а за ахтубинским перекрёстком расстилается невесть откуда взявшаяся снежная степь.
Полковник Жилин домой не возвращался, а вся милиция на ногах из-за, какой-то, катастрофы в городе.
Бескаравайнову охватила тревога. Она, пытаясь переварить информацию, застыла на диване с телефонной трубкой в руках минуты на три. Юлия Романовна, возможно, сидела бы и дольше, но подошёл из спальни проснувшийся вместе с ней от телефонного звонка муж, Гавриил Кириллович, главный инженер «Энергомаша».