Go to audiobook
Все они были на месте во времени.
Встроившись в усиливающую нейросесть Центра, мозг четырёх людей вырвался в Космос. Обмен происходил мгновенно. Миллионы, миллиарды, триллионы световых лет были лишь словами. Каждое мгновение становилось бесконечностью, оставаясь мгновением внутри Вселенской нейросети.
Влад был везде одновременно. Сай был здесь же. В момент соединения они зацепились друг за друга и стали суть одним, но разным. Точно так же поступили Щербина и Садовская. Влад знал это, но теперь первая пара была далеко отсюда. Хотя, там, где они оказались, не было такого понятия. Когда ты везде сразу, то и быть далеко от чего-то невозможно. Не в поле внимания.
Влад был сосредоточен на поисках, Сай его направлял в нужное русло научных экспериментов. Влад был чистой идей, Сай же – ручкой и бумагой. Так работала их пара.
Никто из соединителей не двигался, но расширялся их разум, копируя себя на бесконечные кубиты информации. Мозг их, нейроны, импульсы, синапсы выплеснулись, стали Вселенной.
Стройная, лаконичная, прекрасная.
Нечеловеческая.
Абсолютная информация.
Влад погрузился глубоко. Сая больше не было рядом. Отсоединился ли он, отстал ли, потерялся ли – Влад не знал. Как и не знал того, что четыре земных года прошли, а сам он оказался на грани человеческой жизни. Его информация была сфокусирована на другом. На поисках. Келечеги.
Николай Акынович должен был быть здесь, иначе ничто не имело смысла. Все – соединители. Значит, все должны быть здесь. Стоит только отыскать. И Влад искал его. Искал его информацию: бесконечно, бесконечно, бесконечно ничтожную здесь и великую, громадную для людей на Земле. Для него.
Ведь должен был Келечеги попробовать в последнюю секунду жизни погрузиться. Должен был… Влад хотел спросить его. Хотел…
В одном из вложенных друг в друга пузырей параллельных Вселенных Влад столкнулся с кубитом информации, помеченным как «Келечеги».
Одна песчинка.
Николай Акынович не пробовал. Его разум угас снаружи Вселенной, не проникнув сюда – вовнутрь и наружу.
Значит, не расскажет. Не будет новых слов. Значит, бессмысленно. Значит, не все. Соединители. Не все.
Келечеги теперь существовал здесь только в самом Владе. Влад забрал его и отпустил свой разум.
***
«Привет! Эй!»
Всплеск и спокойствие.
«Эй!»
…
«Эй!»
…
«Эй!»
Всплеск. Песчинка. Веснушка.
«Привет, ну же!»
…
«Что же ты!»
«Эй!»
Разум Влада, рассыпавшийся по невообразимым расстояниям, по бесконечному множеству многоуровневых миров, начал переключать своё внимание туда, откуда шла информация.
Влад стягивался в одну точку в пространстве.
«Пытаешься долгой выдержкой сфотографировать Вселенную?»
Колокольчиковый смех, запрыгали песчинки-веснушки.
«Я… я не знаю».
«Не знаешь? Зато я знаю! Мне кажется, ты просто выделываешься передо мной, вот и всё!»
«Кристина?»
«Ура! Привет!»
«Привет… ты без велосипеда на этот раз?»
«Друзья не разрешили забрать его с собой».
Смех. Веснушки. Песчинки. Золото. Белое. Космическое.
«Как твоя работа?»
«О! Ну, она началась и закончилась. А твоя?»
«Я… я… я…»
«Можешь не договаривать. Ты не знаешь».
«Как ты оказалась здесь?»
Молчание.
«Кристина!»
«Помнишь, ты говорил, что все мы соединители?»
«Помню».
«Я решила попробовать».
«У тебя получилось?»
«Хах, естественно! Я же тут. Кстати, где?»
«Везде. Дома».
«Дом я помню другим. Правда… Знаешь, я же летела к тебе. Самолётом. В ваш Центр».
Если бы мог, Влад неловко пожал плечами.
«Когда узнала, что ты не вернулся. Когда прошёл ещё год. Я села в самолёт и у-у-у-у-х-х-х-у-у-у, полетела!»
Кристина рассмеялась. Боже, какой смех.
«Скажи же, что я бунтарка!»
«Ещё какая», – подтвердил Влад.
«Сосед в самолёте мне попался пренеприятнейший: вонючий, рыгающий, волосатый. В общем…»
«Мрак».
«Да. Ещё что-то подмигивал мне, зачем? Бр-р-р. Я заткнула уши наушниками, но не стала включать музыку, а решила погрузиться в себя, чтобы прыгнуть во Вселенную! Как ты говорил: внутрь и наружу! Только… Хм… тут самолёт дёрнулся, бухнулся и… Кажется, всё ещё падает… Не уверена».
Кристина замолчала. Влад открыл глаза. Свет.
– Д-д-друг! Эй! Валер-р-р-р-рьяныч, Валерьяныч! С-с-с-с…. С-сюда д-дав-вай! В-в-в-влад очнулся!
Влад увидел Сая, подскользнулся и провалился в давящую тишину.
Спустя месяц Влад смог говорить и воспринимать окружающую действительность непрерывно, а не секундами, разделёнными вакуумом; он узнал, что держал соединение не четыре, а целых шесть лет. На его поиски Центр посылал команду из седьмого отряда. Безрезультатно. Никто ничего больше сделать не мог. Просто ждали. Раньше таких глубоких соединений не было.
Спустя месяц Влад… Влад открыл глаза и посмотрел на мир.
Целый год заняло восстановление. Сай старался как мог, и Влад был искренне ему благодарен.
– Друг, ты просто как будто провалился в какой-то невидимый овраг и мы рассинхронизировались. Мгновенно! Ты везде перестал быть. Я даже понять ничего не понял… – как-то сказал он ему.
Влад пожал плечами. Он и сам мог рассказать только то, что оказался так сильно распылён, что почти потерял себя.
– Как ты вернулся?
Влад качнул головой, дёрнул плечами. Больше Сай не спрашивал его, решив, что он сам расскажет, когда придёт время.
Раз, после процедур, когда к нему в гости зашёл Сай, Влад спросил:
– Сай, можешь сделать мне одолжение?
Что-то в голосе разволновало друга, тут же его разбил приступ сильного тика.
– К-к-кон-н-н-н-н-нечно, с-с-сейчас только, по-г-г… пог-г-г… пог-г-годи.
Сай сосредоточился и включил у себя в голове симфонический оркестр. Тик отступил, но не оставил совсем.
– Давай.
– Отыщи, пожалуйста, информацию про Красивую Кристину. Эм… Шесть… Семь лет назад она была аспиранткой в приморском университете, писала работу про… – Влад поморщился, вспоминая, – про перспективы космических кораблей или что-то такое.
Сай кивнул.
– Здравствуйте, – Влада прошибли озноб, пот и дрожь одновременно. Он прищурился: через большие окна светило солнце, отыскавшее просвет между тучных облаков. Запуталось в волосах Кристины, осыпав их золотом.
Кристина повернулась к двери в кабинет. Поднесла руку к лицу и сняла очки. Потом одела опять. Затем улыбка, такая, как помнил Влад, появилась на её лице, разве только морщинки добавились.
– Привет, коннектом Влад.
Впервые он видел её и слышал при дневном свете.
Вечером они встретились на владивостокской набережной. С моря дул лёгкий бриз, освежая раскалившийся за день воздух.
– Почему-то я думала, что когда-нибудь ты приедешь. Я слышала про тебя.
Влад усмехнулся.
– Кажется, теперь я самый известный человек на Земле.
– Вот так-так! Ха! И как ты справляешься с вниманием?
Кристина развела руками. Они спокойно шли, никто не смотрел в их сторону.
– Это тяжело, приходится маскироваться.
– О, тогда понятно.
Пара замолчала, как замолкают после лёгких шуток, отыскивая мелодию разговора.
– Как твоя работа?
– Защитила. Давно! Но корабли всё ещё не летают, ты смотри-ка! Да и термин «ангел-хранитель» пришлось трансформировать в нафталиновую «непрерывную бионейронную связь», или НБНС.
– Прежнее название мне нравилось больше.
– Мне, знаешь, тоже…
Кристина замолчала, а затем рассмеялась. Внезапно, как сбрызгивает раскалённую землю грибной дождик.
– Что?
– Понимаешь, м-м. В голове формулируются мысли, а наружу какая-то белиберда выскакивает. Но иначе не получается, поэтому спрошу просто. Что там было?
Кристина пытливо посмотрела в глаза Владу. Тот не отвёл взгляд.
– Всё.
– Прям всё?
– Да. Космос. Спокойствие. Келечеги…
Влад помолчал, решаясь.
– Потом был всплеск, а за ним появилась ты.
Теперь замолчала Кристина. Она уже не была той свободной хохотушкой, как одуванчик – подуй и рассмеётся. Но она ещё верила, только не показывала снаружи.
Никто из них не торопился. Гуляли по набережной.
Стояла бархатная погода. Кристина шла в бордовом в горошек, свободном, длинном до щиколоток платье и белых кроссовках. Волосы её от морского воздуха необычайно кучерявились и пышной светлой копной опускались до лопаток.
– Знаешь, что произошло два года назад?
– Нет.
– Я полетела в Москву. Когда узнала.
Удар сердца.
– Я… не… Ты была там? В Центре?
Кристина смотрела под ноги.
– Во время полёта я решила попробовать. Провалиться. Как ты говорил. Дурацкая мысль – вдруг вытащу тебя! Ведь всё тело лишь мысль, информация. Так?
– Да.
– Вот я и попыталась. Но… Совершенно не вовремя самолёт решил упасть. Точнее… Ха, экстренная посадка на неподготовленную полосу, посреди тайги. Все выжили, самолёт только нет. Но был там один тип, я бы не расстроилась… Шучу, шучу! – Кристина хотела засмеяться, получилось наиграно и фальшиво. Она быстро закусила губу.
Влад не знал, что сказать.
– Не лучшие воспоминания, зато… – Крис уже улыбалась, что-то внутри неё вырастало, она хотела сказать, наконец-то рассказать, что она… видела? чувствовала? фантазировала? Но тут она провела большим пальцем по безымянному правой руки. Нет, она не могла сказать. Воспоминание сорвалось, упало вниз.
– Я сорвала куш!
Подняла руку.
– Ты, наверное, не заметил. Кольцо ещё менее заметное, чем велосипед.
Влад выдавил улыбку.
– Да. Совсем.
– Бортпроводник, хотя теперь уже второй пилот, он меня успокаивал после аварии посреди тайги и мы поженились через год. Как раз тогда ты вернулся. И теперь я не Красивая, а Зайчик. Представляешь? До сих пор не привыкла к такой фамилии.
– Как солнечный?
Крис округлила глаза, а затем живо рассмеялась.
– Так вот какой ты меня видишь! Я-то представляла себя белой и пушистой, но солнечной тоже быть не плохо!
Влад проводил её до дома. Уже работало уличное освещение: деревья испускали ровный матовый свет, вокруг них летали, трещали, стрекотали букашки. Звёзд не было.
– До свидания.
– Не приземляйся, соединитель! – улыбнулась Крис. – Спокойной ночи!
Влад пожал плечами.
***
Больше Земля не пребывала в её отражении, не служила маяком. Появились… не новые, другие контуры. И пусть Влад видел, но не замечал больше цветов, не делал отличий зелёной листвы от белого снега, красной клубники от камней на берегу моря… Всё же, оказавшись в чёрно-белой, контрастной фотографии мира, где не существовало определений, терминов, обозначений, он видел красоту иную. Стройную, грациозную, выверенную, безымянную и самую живую. Информацию. Информацию, на которую был нанизан весь Космос. Вся Вселенная. И он сам. Все. Всё.
Аномалия послужила тому соединением.
Значит, рождение Вселенной, не поиск нужных слов.
«Все мы не более чем наши мысли о нас самих?»
«Да. Слова не нужны. Нужно понимание. Все мы – соединители».
«А я… тоже?» – удивилась Крис.
«И ты тоже», – подтвердил Влад.
Быть маленькой, но живой, разумной и творческой искоркой
в бесконечном космосе намного интереснее, чем обитать
на плоской ограниченной Земле в центре своего крошечного мирка.
Джефф Хокинс
То была необычная цивилизация.
Как оказалось – жизнь не такая уж редкая штука в Галактике. Только, по большей части неразумная, даже совсем простейшая: бактерии, микробы, бывают растения, но тоже примитивные. Встречал и многоклеточных животных на разных стадиях эволюции. Несколько раз попадались полуразумные, но это удача сродни той, как застать пляж без отдыхающих в купальный сезон. Скорее всего, пред тем был шторм.
Всё же, почти в самом начале карьеры, мне повезло. Я нашёл разумную жизнь, соответствующую всем нормам стандартной классификации из Общего справочника разведчика дальнего космоса. Правда, уровень развития их цивилизации оказался примитивным, едва первобытнообщинный строй организовали, даже сформировавшегося языка у них ещё не было. Всё больше «экали» и ревели, как сирена погрузчика в космопорту.
Но они были разумны.
За такое открытие мне дали государственную награду: президент лично приколол к парадной с иголочки форме. Шутка ли – впервые за всё время была обнаружена разумная жизнь! Кто-то ещё, помимо нас, обладал разумом!
Хотя той цивилизации было всё равно, какую великую ценность в их лице я отыскал. Они занимались своими насущными делами. В основном дубасили друг друга примитивным оружием, добывали пищу, совершали набеги на соседей и рассматривали ночное небо. В перерывах рисовали на всём, на чём рисовалось. Даже срисовали группу контакта, вместе с их кораблём, когда те прибыли исследовать мою находку. Если смогут развить свою цивилизацию и рисунок сохранится – та ещё загадка будет для их потомков!
Мы-то уже вымрем к тому времени, некому будет рассказать правду. Почему-то все так думают, я не возражаю, но такие разговоры мне не нравятся.
В общем, аборигены занимались своими проблемами, куда им до понимания того, что помимо них ещё есть разумные существа в нашей Галактике? Это знание – отдушина для таких, как я, чувствующих бесконечную одинокость, а потому улетевших от перенаселённого дома в глубину космоса.
Хоть и не я выбирал планету, куда полететь, а целая команда научных сотрудников НИИ по поиску чужих цивилизаций, знаменитым, как водится, стал именно я. Вскоре только с моей фотографией, сделанной, когда я прибыл домой после известия об открытии, у обывателей и ассоциировалась работа в дальней разведке. Сказать по правде – фотография получилась не очень. Я тогда изрядно устал, потому, скорее, не улыбался, а просил, чтобы мне дали отдохнуть, хоть полдня. Но что поделать? Отдохнуть мне не дали.
Мгновенная слава национального героя голову мне не вскружила, зато такой неожиданно быстрый успех окончательно и бесповоротно определил мою будущую жизнь. Жизнь разведчика дальнего космоса.
Я был молод.
Выросшие за моей спиной крылья воодушевили меня небывало, одним взмахом забросив в самые глубины Галактики. Первооткрыватель! Герой! При этом откуда-то возникла уверенность, что все главные открытия ещё впереди, стоит только проникнуть чуть дальше, чуть глубже, долететь до той звёздной системы, а потом до следующей, перескочить парочку и устремиться вперёд; немного усилий ещё тысячи таких, как я, разведчиков, и сковырнётся холодный пласт молчаливого, притягивающего неизвестностью космоса, а новые цивилизации посыплются, как жетоны из игрового автомата.
Много лет без отдыха, отпуска, без встреч с быстростареющими, умирающими родными. Тысячи и тысячи самых перспективных планет или их лун.
Больше ни одного успеха.
Ни у меня, ни у других. Что и стало основным открытием, как решили государственные мужи в больших кабинетах на Родине. Быть может, за исключением найденной моим коллегой планеты, целиком и полностью заселённой вирусами, что стоило ему жизни.
Находка оказалась в высшей мере странной. Вирусы – вещь опасная, даже лучшая экипировка не всегда способна защитить от них; тем более модифицированные, какими и оказались те невидимые обитатели, в буквальном смысле заполонившие всю планету.
Общественность опять была взбудоражена. Вирусы? И больше ничего? Как такое возможно? Теоретики тут же принялись разрабатывать теории кооперативной эволюции, практики – искать средства на масштабную научную экспедицию для подтверждения теории и, желательно, не одну, а пока они искали – научные сотрудники лабораторий программировали невероятно сложные, учитывающие мириады факторов, биологические модели, венцом которых должны были стать вирусы. Кажется, все ресурсы были брошены на поиск разумного ответа по неразумным теориям.
Ведь никто из научного сообщества, вдруг ставшего столь же близоруким, как и звёзды шоу-бизнеса, многие из которых поражены этой профессиональной болезнью с самих ранних шагов своей карьеры, не смел взглянуть в глаза самому простому объяснению, какое только возможно. Вирусное оружие.
До сих пор это кажется мне странным и необъяснимым. Хотя я многому не могу найти объяснения: всегда слишком занят изучением новой звёздной системы, её карты, планом полёта, ремонтами, приготовлениями, перепроверкой снаряжения. Привык думать лишь о том, как рассчитать количество провизии, проверить каждый сантиметр на своём корабле, получить новую спецодежду, запасные части, провизию. Много забот у разведчика. Только такое внимание к деталям служит единственным спасательным плотом для одинокого смельчака в глубине неизведанного космоса.
***
Оставаясь легендой, благодаря которой всё новые и новые юнцы приходили в отряды разведчиков, я чаще стал повторять себе: «В одну и ту же воду в реке дважды не войти – утечёт и ищи-свищи». То была любимая присказка моего отца. Стала и моей. Повторял, морщился, но продолжал летать. Мы все продолжали. Ведь должен кто-то. А то как?! Вечное оправдание.
И всё же та граница, что очерчивает конец земли перед обрывом, остановила меня. Романтика полётов истощилась, как ресурсы на моей родной планете. Остался голый космос. Впервые я посмотрел на него взглядом, свободным от мечтаний, от воодушевления, от надежды; глянул прагматично, и тут же весь его фасад обрушился, оставив меня наедине с пустой театральной сценой в межсезонье.
Уже не раз и не два я задумывался о том, чтобы уйти на почётную обеспеченную пенсию. Благо возраст позволял: сто пятнадцать лет, если по общекосмическому, а по биологическому – все триста. Тот ещё долгожитель. Самое время, чтобы обзаводиться потомством, обрести, наконец, семью и спокойную жизнь.
Хотя, конечно, были сомнения: смогу ли без космоса?
Решил, что смогу. Если и нет, то всегда можно вернуться инструктором, обучать зелёнку – восторженных юнцов.
Так и решил.
Последний, на этот раз действительно последний, разведывательный полёт, а не крайний, и вот она – жизнь: жена, семья, детишки, отдых и непыльная работа, чтоб мозги не обленились. Слишком много было примеров, как отличные ребята после ухода на покой сгорали буквально за какие-то десять-двадцать лет. Умирали, не дожив до первого дыхания старости. Подумать только! Двести, а то и все триста лет летать, рисковать, не раз и не два находиться на самом краю, иногда переступая край, чтобы за двадцать лет свести свою жизнь в могилу. Растечься, как твёрдая льдина под тёплым дождём!
Двадцать лет. Это же сущий миг. Мне же хотелось пожить ещё довольно. Лет сто, а если получится, то все сто тридцать.
На сегодня это был мой самый лучший план.
Я улыбнулся.
Домик у озера, обязательно высокогорного, холодного и такого голубого, будто глина. Рыбалка по утрам перед лекцией в каком-нибудь институте, или колледже, или в школе. Да не всё ли равно? Жизнь что надо.
Я и сам не заметил, как такие мысли вытеснили из меня прежде негасимые мечтания о межзвёздных связях и дружбе между разумными расами Галактики. Крупинки планет великого будущего прошли сквозь сито.
Боковым зрением я выхватил вспыхнувший на панели огонёк, а за ним ещё один. Корабль что-то хотел сказать мне.
«Ещё минутку», – подумал я, как будто Глазастик был в силах прочитать мысли. Да он даже говорить не мог, как разведчики нового типа у молодых.
Глазастик был кораблём первых поколений, уже много лет он честно служил мне. Как смеялись надо мной мои же ровесники, давно поменявшие свои разведчики на новые: «Корни пустил старик, одним организмом стали, новый симбиотический разум»; а я не хотел другой корабль. Действительно свыкся с Глазастиком, да и видел его чаще кого бы то ни было.
Немного беспокоился за его судьбу после того, как уйду из разведчиков, но меня заверили, что его отправят в музей. Не на металлолом, как обычно бывает. Всё-таки исторический артефакт. Это радовало.
Там с Глазастиком и встретимся, два пенсионера. Нам будет о чём помолчать.
Пока же рука потянулась дёрнуть нужный тумблер. Поддался он с приятным щелчком. Огоньки погасли. Всего лишь предупреждение о скором прибытии на место.
Я вернулся к своим мыслям. Где же мой дом у озера, семья, оживляющая его? Как будто утонуло всё в абсолютной тишине космоса, разорвалось на нейтрино и улетело со световой скоростью сквозь звёзды. Не догнать.
Вспыхнул новый сигнал, теперь уже на экране. Корабль не хотел оставлять меня наедине с собой, звал меня.
– Э-эх, Глазастик, ты прав, замечтался я. Нельзя! Рано. Рано.
Пришлось выкарабкиваться из своих мыслей как альпинисту вверх по ущелью.
Подъём прервало хрипение динамиков:
– Разведчик один, слышите нас? – окончательно растаптывая пастораль моего будущего, требовательно зазвучал голос диспетчера.
– Разведчик один на связи, – отчеканил я, хотя ещё полностью не вывалился из убаюкивающей дремоты мыслей.
Внешние звуки мерно работающего разведывательного корабля вновь возвращались в мою жизнь. Рано мечтать, работы ещё на две планеты! Пусть меня и отправили в самую спокойную систему, судя по первичным данным дальнего осмотра, но всё же – Космос! Шутить с ним не стоит.
Пришлось ещё раз встряхнуть головой, прогоняя мифические наваждения, насланные разыгравшейся фантазией. Где-то я слышал, что тот, кто счастлив по-настоящему, никогда не мечтает. Для этого нет смысла. Не встречал таких среди разведчиков. Да и вообще.
– Разведчик один, у вас всё хорошо?
– Да, тринадцатый, всё отлично, хорошо. Решил проверить скафандр, увлёкся, прошу прощения, – ложь как-то сама собой вырвалась, мог ведь сказать и просто, что всё хорошо.
– Отвлекаться не стоит, – с пониманием отозвался голос диспетчера. – Вы уже мыслями дома, но будьте внимательны, разведчик один. Космос.
Я и сам знал, что отвлекаться нельзя. Поморщился.
– Космос, – как какой-то тайный код повторил я, – принято.
Космос. Короткое слово, красной нитью прошедшее через всю мою нынешнюю жизнь. Космос. Мне будет его не хватать. Будет.
– Разведчик один, путеводитель показывает, что вы уже можете наблюдать исследуемую планету визуально, подтвердите.
– Кхе-эх, – крякнул я, – сейчас глянем.
Компьютер отсеял убийственный свет звезды, светившей прямо в лоб, и вывел планету в стократном увеличении на два больших экрана передо мной.
Красавица! Почти как моя родная, оставшаяся в тысячах световых лет позади, только свечение от неё необычное. Отсюда кажется голубой, а не привычно зелёной, но чем ближе к ней буду подлетать, тем яснее будет, что на самом деле её поверхность далека и от такого сияния.
Только сейчас, отсюда она кажется одетой в прекрасные голубые одежды. Какая же она будет на самом деле? Все планеты обманчивы. Совсем как девушки – пускают пыль в глаза при первом свидании, а затем показывают весь вид и характер, стоит только сблизиться. Метановые облака? Атмосфера из расплавленных металлов? Ртутные дожди? Алмазные горные цепи или океаны жидкого золота? А может быть, азота? Природа и не такие кренделя может выписывать. Кто знает, чем встретит очередная планета? Будет ли соответствовать научным данным?
И это вовсе не плохо, иначе никто не пожелал бы стать разведчиком.
Никто из нас об этом не говорит, но все ищут не просто разумную жизнь, а жизнь, какая бы существовала и развивалась в таких экстремальных условиях, которые бы даже не рассматривались учёными в качестве возможных. Это всё давняя мальчишеская мечта, выросшая из протеста, что жизнь может быть такой и никакой иначе. Никому и никогда разведчик не признается, но это так. Я знаю, вижу в глазах других.
В этом и состоит наше отличие от учёных, заставивших детские фантазии влезть в тесные одежды науки, когда разведчики ищут чистую мечту. Прекрасную, как сама жизнь и как сама жизнь – неуловимую.
Не поймаю её и в этот раз. Никто не отправит «легенду», «героя», уходящего в отставку, на экстремальную планету. Максимально безопасная последняя разведка.
Нет смысла жаловаться.
Даже зная это, я забыл о предстоящей отставке, о доме возле озера, о жене, ещё не найденной, о детях, похожих на нас обоих, а значит не существующих; забыл о непыльной работе, утренней рыбалке в безмятежном будущем и ежевечернем отдыхе на веранде деревянного дома.
Я видел только её. Здесь, на расстоянии, полную надежд и чаяний, голубую мечту. В ней аккумулировались все мои детские ночные фантазии, находившие волю под открытым небом. Они раньше меня научились летать к звёздам. До сих пор, спустя столько лет, я лишь пытаюсь нагнать их. И, кажется, уже потерял из виду.
Она была прекрасна.
Я убавил увеличение. Планета стала похожа на маленькую перламутровую пуговку, пришитую к чёрной одежке неразговорчивого космоса.
Необходимость в отчёте вырвала из меня слова, так неуместные сейчас:
– Визуальный контакт есть. Наблюдаю планету, эм, – я сверился с картой, – НПНТ 12-471-3 и её спутник. Подтверждаю данные первичного осмотра: спутник один.
Я выстучал на клавиатуре уточнённые координаты объекта исследований и своего местонахождения.
– Принято. Разведчик один, есть ли какие-нибудь осложнения?
– Проверяю.
Я провёл рукой по путеводительной панели. Планета ушла. Растворилась. Исчезла. Свернулась сама в себя и рассыпалась на цифры и буквы данных. Локаторы Глазастика прощупывали её, лишая покрова таинственности.
Один палец щёлкнул по кнопке, другой задал на шкале чувствительность. Дальше началась игра с клавишами, как на трубе, разве что звука не было, а только графики и таблицы на экране. Я включал и выключал локаторы, переводил их в разные режимы работы и отслеживал результат. Можно, конечно, поручить и компьютеру – уж он-то справится на отлично, сомневаться не стоит, но а если то самое «вдруг»?
Вдруг.
Да. Вдруг Жизнь. Разумная. Увидит меня своими средствами обнаружения, услышит, выйдет на связь? А найду её не я, а лишь компьютер. Ему-то всё равно, а вот мне… Нет уж, я сам. Сам проведу всё сканирование.
Я зажмурился. Но не ослеп. Ребёнок, увидевший впервые много-много лет назад взлёт космического корабля вживую, открыл глаза и смотрел изо всех сил. Смотрел и надеялся. Надеялся найти… пускай не мечту! Но что-то особенное, что всегда пытаются найти дети.
Вдруг именно эта планета? Голубая кроша НПНТ 12-471-3. Вдруг она?
Первичная дальняя разведка показала тишину, локаторы ближнего действия подтверждали информацию, полученную ранее большими научными кораблями, лишь незначительно подправляя, уточняя данные. Обычные космические жильцы: пыль, метеориты, астероиды, кометы. Они не опасны, курсы наши не пересекаются, а с остальной мелочью справятся защитные поля Глазастика. Атмосфера планеты не кислотная, термически устойчивая, не агрессивная, подходящая для любых форм жизни, что нам известны.
Один из локаторов показал какой-то всплеск на радиоволнах, но после нескольких повторных попыток – ничего. Всё спокойно, как в моих планах на будущее, однажды вдруг сразу переставших быть просто мыслями.
Надо подойти ближе.
– Тринадцатый, локаторы молчат, был единичный всплеск, но он не повторился. Скорее всего, помехи оборудования. Запрашиваю разрешение начать выполнять облёт. Подтвердите.
Короткая тишина перед ответом:
– Даём разрешение на выполнение плана облёта.
– Так точно, – козырнул я своему отражению в экране бортового компьютера. Глазастик подмигнул мне несколькими всполохами индикаторов.
Тринадцатый – это позывной разведывательной экспедиции, состоящей из двух кораблей, несущих каждый по два разведчика. Обычно большие научные корабли остаются на краю системы, чтобы вести «широкое» сканирование, но здесь им пришлось углубиться внутрь. Кометное облако, окружающее исследуемую звёздную систему, мешало сканированию. Хоть оно и было довольно разряженным, всё равно искажало данные, что очень не нравилось учёным.
Спустя несколько дней сканирования, выяснилось, что в этой системе есть ещё астероидный пояс, за которым и располагаются интересующие нашу разведывательную экспедицию планеты. Не уникально, но работа осложняется. Было решено приблизиться к поясу, затем направить корабли в разные стороны вдоль него, а четырём разведчикам пролететь внутрь.
Мне достались две планеты: вторая и третья от звезды. Самые перспективные. Подозреваю, что так команда выражала мне свою признательность и уважение. Остальные разлетелись обследовать спутники газовых гигантов и четвёртую от звезды – красную, как глаза молодых после бессонной ночи.
В целом звёздная система не представляла собой ничего особенного. Разве что уж очень удобна она была для образования разумной жизни.
– Ну, полетели приятель, – сказал я Глазастику и малым ионным ходом направил его к открытому всем космическим ветрам лику спутника. Первой цели моей разведки.
Космическая колыбель вновь приняла меня в свои объятия.
***
Война!
Даже сквозь бесконечность космоса доносились тревожные вести. Они отскакивали от планет, ударялись о метеориты, расшвыривали космическую пыль, облетали звёзды, ныряли в червоточины, собирались в плотные информационные потоки и неслись, неслись вихрем безмолвные вестники.
Война!
Война!
Завтра!
Через день!
Ещё через день!
Война!
Вся команда слышала о якобы готовящемся мировом конфликте.
Один, другой, понизив голос и косясь по сторонам, осмеливался впервые вслух произнести слово «война». Не зря же оно летело к нам через всю Галактику. Искало цель.
– Война? – переспрашивал я, будто мне не хватало устрашающего воздействия раз произнесённого слова.
«Война! Война!» – вторило эхо вопящей Родины, пробивая корабельную обшивку.
– Зачем? – немного глупо спрашивал я. Сорвалось.
– Зачем? Ха! Чудак ты! «Почему?» – вот самый точный вопрос, – отвечал мне тот из экипажа, кто первым вслух сказал это слово. Остальные, составившие кружок вокруг него, предосудительно смотрели на меня.
– Почему?
– Именно, «почему», а не «зачем»! Ресурсы! Опять не поделили ресурсы колоний, всё просто! – слышал я многозначительный ответ, объясняющий всё в нашей пыхтящей на ухабах жизни.
– Да-а, – протягивал я и махал рукой.
Так я уходил от всяких разговоров о войне. Не моё, да и не может она быть настоящей здесь, посреди такого целостного, оттого прекрасного, безмолвия Космоса. К тому же – разве у нас мало ресурсов? Да их с лихвой хватит на тысячи, и тысячи, и тысячи лет. Может быть, даже миллионы.
Кружок смыкался, к нему присоединялись новые слушатели, в основном молодые навигаторы, инженеры, техники. Они старались пролезть, услышать хоть что-то и слышали измышления, раскачивающие их самих, а за ними нашу лодку-корабль. И в каждом произнесённом слове им слышалось слово «война» – хлёсткое, как свист порвавшейся струны.
– Космическая дыра их сожри! – взрывался в конце концов какой-нибудь разведчик ещё моего поколения одним из первых. – Сто лет в обед, а твердят одно и то же: всё, что мы вам должны, то прощаем, а ваши долги будьте добры отдать. И договориться не могут. Даже тут позавтракать спокойно не дают! И-э-эх! – слышался удар его ладоней об стол.
Хлопок уносился прочь, и, словно наблюдая за ним, все повернулись в сторону обшивки корабля. Вглядываясь в неё, как будто она была прозрачная.
– Их бы сюда, в космос! Поняли бы тогда, что значит жить!
Старые разведчики, вновь ухватив краюшку дряхлеющего вместе с ними чувства всепоглощающей свободы, каким одаривает космос в первые годы знакомства с ним, согласно кивали: что те могут знать о жизни у себя там, в уютных кабинетах? Где им понять жизнь, глядя только на её, пусть и искусно нарисованную, но картину за окном? Как они могут решать, что жизнь, что война?