В дверях Кирилл едва не столкнулся с Аллочкой. Она молча посторонилась, уступая ему дорогу. Кирилл прошёл мимо, а потом обернулся – уж очень не похожа она была на саму себя. Даже глазками своими его не расстреляла, как это обычно бывало. Будто вообще не заметила его.
Впрочем, Кирилл тут же забыл о ней. Тамада стал созывать гостей за столы – тётка невесты с большим передником-карманом готовилась обходить гостей, собирать подарки. За ней шла парочка бойких помощников с закусками на подносе и стопкой – одарил молодых, тебе уж полную стопочку подносят с шутками да прибаутками. Хошь не хошь, а за молодых пей до дна, чтоб сладка жизнь у них была, зла не оставляй.
Соседи у Кирилла попались шумные, весёлые – одна бутылка опустела, другая.
Кирилл тоже компанию не ломал: на свадьбу пришёл, не на похороны, так неча бирюком сидеть. Да и то сказать, ему несколько стопок, как слону дробина, чтоб такую силушку с ног свалить, это много выпить надо. К тому же он сиднем не сидел, то и дело выдёргивали его танцевать. Пользовалась прекрасная половина гостей, пока Дашуньки рядом нет. Он и так последнее время прям как схимник какой, будто кроме Дашуни и света нету вокруг. Ну, это их дело, отбивать его никто не собирается, но моментом не попользоваться – это тоже грех.
А Кирилл что? Отнекиваться да отказываться, на смех себя выставить – нету такого в заводе, чай, не хромой. А на свадьбе тем более, там и одноногий запляшет. Да только Кир нет-нет, да глянет на двери в беспокойном ожидании.
И вот, когда после очередного танца соседи позвали его к столу стопку с ними за компанию поднять, а потом пошли покурить, рядом с Кириллом откуда ни возьмись, появилась Алла.
– Кира, извини, можно я тут посижу, с тобой?
Он посмотрел на неё и удивлённо спросил:
– Ты чего такая?
– Да ну… Цепляются, сволочи.
– Кто?
– Тебе-то что за дело? Заступаться пойдёшь, что ли? – неожиданно зло бросила Алла. – Ой, извини, Кир. Не слушай. И не надо ничего… Разреши только посидеть с тобой. Они потом не будут больше цепляться, – Аллочка усмехнулась: – Этим щенкам и вида твоего хватит.
– На, вытри глаза, – протянул ей Кир салфетку. – Краску размазала.
– Ой, правда? – смущённо рассмеялась Алла и начала старательно тереть вокруг глаз. – Всё?
– Ещё немного.
– Где? – подставила Аллочка лицо.
Кир провёл пальцем по её щеке.
Правда, странная, на саму себя не похожа. Не манерничает, не ломается – ведь и посмотреть приятно, когда не кривляется.
– Знаешь, Кира, – медленно поведя глазами по танцующим, смеющимся людям, проговорила вдруг Аллочка, – мне сегодня тоже плохо, как и тебе.
– С чего ты взяла, что мне плохо?
– Ну, одиноко. Нет разве? Мне показалось. Да придёт Даша, не переживай. И всё у вас будет хорошо. А у меня… – она вдруг взяла бутылку и плеснула себе в стакан. Помедлила, отодвинула:
– Домой пойду. Тошно мне сегодня. Потанцуй со мной, Кира, а? Пожалуйста.
Она и в танце вела себя необычно: будто вовсе и не Аллочку Елецкую держал Кир в руках – она даже головы ни разу не подняла, не взглянула на него. И вдруг всхлипнула.
– Эй, ты что? Вправду обидел кто?
Она замотала головой, не поднимая глаз.
– Всё. Хватит. Проводи до гардероба, а? Не бойся, до дома провожать не попрошу, таких больших жертв мне не надо.
Пол в фойе был выложен плиткой, и Аллочка, поспешно цокая своими каблучками, поскользнулась и едва не упала.
– Да что за день такой?! Чёрт! – едва не плача, пролепетала она.
Алла стояла, опираясь на стенку и поджав ногу.
– Что? Та-а-ак, – протянул Кир, когда Алла ступила на ногу и сморщилась, ойкнула. – Чего с тобой делать?
Алла беспомощно осмотрелась:
– Я… это… Я не дойду. Надо позвонить домой. Отец приедет.
– А где тут телефон?
– Наверно, у директора, в кабинете. – кивнула Алла на дверь неподалёку.
– Закрыто, наверняка, – Кирилл подошёл, толкнул ладонью, подтвердил: – Закрыто.
– А, может, посильнее нажмёшь? – улыбнулась вдруг Аллочка.
– Да ну. Крику потом не оберёшься.
– Брось, Кира. Мама ему объяснит, что действия твои были точно в соответствии с необходимостью. Давай, Кира, я за всё отвечаю. Позвоним, и ты от меня избавишься. Можешь, конечно, сам меня домой доставить, мне это только в удовольствие. Да ведь завтра же наплетут Дашуне невесть что. Мне на такие разговоры плевать, а тебе? – насмешливо глянула Алла. – Давай лучше до телефона как-нибудь доберёмся, всем проще будет.
Всё ещё с сомнением Кирилл взглянул на замок, на дверь – в широкую щель был виден язычок замка. Кир взялся за ручку и слегка потянул её от косяка. Дверь легко подалась в сторону, язычок вышел из прорези металлической пластины и – всё. Кирилл не ожидал, что это будет так просто, он ведь ещё и не собирался ничего открывать, так только, руку положил, можно сказать.
– Ты молодчина! – широко улыбнулась Алла.
– Вот чёрт! Я и не хотел.
– Ой, да ладно тебе! – Аллочка оглянулась. – Давай быстренько, пока нас на взломе не застукали! Помоги мне. Вот так. Всё. – Аллочка помахала рукой: – Закрой дверь. А то придут, разборки начнутся: кто, зачем, да почему?
Она набрала номер телефона, послушала и раздражённо ткнула кнопку отмены вызова:
– Ну вот, всегда так: когда край надо, никогда не дозвонишься! Занято! – сообщила Аллочка и осмотрелась: – Ишь ты, уютно устроился, и телевизор тебе, и диванчик. Ой, Кир… не уходи, а? Побудь со мной минуточку, я сейчас перезвоню. Не оставляй меня одну… знаешь, меня и так сегодня бросили, – Алла хмыкнула.
– В каком смысле?
– В самом прямом. Не знаешь, как девчонок бросают? Выкинули, как надоевшую собачонку.
– Ты же ни с кем не ходила, – удивился Кирилл.
– Есть у меня парень… был. Не здесь. Уже больше двух лет. А сегодня позвонил – у него свадьба скоро.
– Сочувствую. Ну, значит, не твоя половина.
– Ты, правда, сочувствуешь? Спасибо, Кир. А только… где же моя-то половина?
– Найдётся. Не торопись.
– Обидно. Особенно когда совсем рядом чужое счастье, перед глазами. Глядишь и, хочешь не хочешь, а думаешь: «Чем я-то плоха? Недостойная».
– Тебе ж не сорок лет, чего так горюешь?
Аллочка чуть улыбнулась:
– Я знаю, ты меня… не сильно хорошего мнения обо мне.
– Да нормального.
– Нет-нет, я без обиды, я и сама знаю, что дура я. Но знаешь… дурам тоже больно бывает. Ой, да ладно, Кир, разнюнилась я тут перед тобой, а оно тебе надо? – Она поморщилась и отвернулась. И тут же хмыкнула насмешливо: – Посмотри-ка!
Аллочка кивнула на столик в углу – на хрустальном плоском блюде стояла бутылка коньяка и чистые стаканы.
– Это наверняка ему от свадьбы подарок. Слушай, Кир! Давай, выпьем по чуть-чуть!
Она ловко допрыгала до столика, Кирилл и сказать ничего не успел – быстро скрутила колпачок.
– Алла, ну зачем ты? Это же не твоё!
– Да ладно! Семь бед – один ответ! Я хочу выпить! Мне надо! И ты выпей со мной, если по правде сочувствуешь!
Глаза у неё вдруг наполнились слезами, Алла зло смахнула их и виновато сказала:
– Не хочешь за моё пить, давай за вас с Дашуней выпьем. Бутылка-то всё равно уже открыта. Пусть у вас всё будет, как надо.
Аллочка, не слушая возражений, налила Кириллу коньяку на треть стакана и себе плеснула.
– Кира, ты вот со мной побыл несколько минут, поговорил, поглядел, как на человека, мне и легче стало. – Хороший ты парень, Кир. За вас. Только не говори больше ничего. Просто выпей со мной.
…Где-то рядом раздавались странные, неуместные звуки – Кирилл открыл глаза.
Лицо его почему-то утыкалось в бесформенные пёстрые пятна грязноватых цветов. Он неловко заворочался, и пятна трансформировались в рисунок ковра. Мысли путались в вязком сером тумане, и, как просветление явилась догадка, что, оказывается, он на полу лежит, прижимаясь щекой к ворсу ковра. Мутило, и Кирилл опять прикрыл глаза, в надежде, что сама собой выплывет ещё какая-нибудь мысль и всё станет ясно: почему он валяется на полу, почему ему так дерьмово, кто и по какой причине плачет где-то неподалёку.
«Плачет?..» – это переместило рассеянное внимание Кирилла чуточку дальше, за пределы собственного тела, валяющегося на ковре непонятно где и почему. Он через силу поднял тяжёлую, будто свинцом налитую голову.
В глаза ударила матовая белизна обнажённого тела, а потом уж он разглядел, что в дальнем углу дивана, скорчившись и уткнувшись в какое-то тряпьё, всхлипывает Аллочка. Всё ещё ничего не соображая, Кирилл сел и тупо уставился на девчонку. И тут Алла вскинула заплаканное лицо в разводах чёрной туши под глазами и проговорила:
– Гад! Скотина!
Сказано было с яростью, с ненавистью, но голос вздрагивал, и получилось жалко. И вот эта жалкость, беспомощность окатила Кирилла как ведром ледяной воды.
– Что случилось? – голос был чужим и хриплым, Кирилл сам его не узнал.
– Что случилось?! Ты спрашиваешь?! – от ярости Алла даже плакать перестала. – Сволочь ты, вот что случилось!
– Ерунда какая-то… – растерянно проговорил Кирилл и неловко поднялся на ноги. И тут обнаружил, что одежда его в большом беспорядке. – Да что тут за… творится?! – выругался он, внезапно охваченный бешенством от невероятности единственно подходящего объяснения, от того, что ничего не мог понять или хоть вспомнить: что же было-то?
– Оденься! – он болезненно поморщился, настолько нагота Аллочки была неуместной, ненужной.
– Во что?! – зло выкрикнула она и швырнула в Кирилла какую-то бесформенную, рваную тряпку. – Это кофта, между прочим! Была!
Какая-то манерность почудилась Кириллу то ли в голосе её, то ли в глазах, и он с холодным бешенством проговорил, глядя на неё:
– Оденься!
Глаза Аллочки медленно наполнились слезами, и слёзы перелились через край, потекли по щекам.
– Эх, ты… Я думала, кому-кому, но тебе-то… А ты… ты хуже всех…
Кирилл сжал голову ладонями, пытаясь собрать аморфные мысли, – он ничего абсолютно не помнил. Неужели… действительно?..
– Я ничего не помню, – глухо проговорил он. – Я ничего не помню! – повторил он уже со злостью.
– Не хочешь потому что. Зверем себя помнить не хочешь, – опять всхлипнула Алла. – Я думала, ты убьёшь! Кир… отпусти меня, – движения её вдруг сделались лихорадочно торопливыми, – я уйти хочу!.. Отпусти!
Она соскочила с дивана, начала торопливо одеваться – порванные колготки, разорванная юбка… Господи, неужели он это сделал?!
– Подожди… – он тяжело поднялся.
Аллочка отпрянула в угол, прижала к груди тряпьё:
– Да не подхожу я.
Он сел на диван, сжал голову руками: «А что – подожди? Что можно спросить такого, чтоб всё это исчезло: всхлипывающая Аллочка, её разодранная одежда?»
За дверью грохотала музыка – свадьба гуляла. Алла, прихрамывая, подошла к двери и остановилась, прислушалась. Потом оглянулась на Кирилла:
– Мне что, вот так и идти? У всех на виду?
Позже Кир не мог вспомнить, встретился ли ему кто, когда он шёл в гардероб, разговаривал ли кто-то с ним. Вязкая, тошнотворная муть обступала его, до предела сужая пространство, и чтобы прорвать её, нужно было напряжение мысли и воли, а Кир сейчас и в этом узеньком пространстве разобраться не мог, и даже в себе самом ничего не понимал. Он с трудом отыскал Аллочкино пальто.
В кабинете он открыл шпингалеты на окне и толкнул створки. Рама затрещала, посыпалась сухая замазка закупоренного на зиму окна, и оно распахнулось.
Кирилл стоял по колено в снегу и озирался, вяло удивляясь тому, что не может сообразить, с какой же стороны Дома Культуры он оказался. В голове вместо мыслей была та же тусклая муть, и мысли вязли в ней. Снег тут давно не чистили. Вон рядом дверь какая-то и дорожка к ней… А, запасной выход. Он бывает открыт даже чаще парадного, через него удобно ходить: магазины ближе, почта, ну и вообще, весь центр.
Кир снял с подоконника Аллу, вдруг полыхнуло воспоминание, что вот так же он держал уже эту девчонку, но тогда вокруг был не снег, а вода… Алла коротко взвизгнула, и Кирилл не сразу понял – почему. Её ноги в тонком капрончике утопали в снегу. Кир выдернул её из снега и опустил на утоптанную дорожку.
Обнесло дурнотой, но скоро прошло – на дворе крепчал ночной мартовский морозец, студил голову, и от холода стало полегче. И всё равно – то, что он должен был осознать, было настолько дико, нелепо, что он не мог даже думать об этом.
Мысль о Даше была сейчас невозможной, и Кирилл не подпускал её к себе близко, она чуть-чуть отступала, но оставалась неподалёку, рядом, и при малейшем прикосновении к ней дёргала обнажённым нервом.
Кир вышел на дорогу и побрёл домой. Прошло несколько минут, прежде чем он вспомнил: Алка-то куда делась? Оглянулся, но улица была пуста, поодаль ярко сияли окна клуба, из распахнутых форточек вырывались шумные голоса и слишком громкая музыка.
Утро облегчения не принесло. Болела голова – ну, это уж чисто небывальщина. Кирилл с трудом мог бы припомнить, когда у него вообще голова болела. Но в мыслях, тем не менее, прояснело. Вчерашнее казалось дурным сном, да только Кир давал себе отчёт – не сон это. И так же твёрдо он знал сегодня – не было у него вчера ничего с Елецкой. И не пьян он был, по крайней мере, не настолько, чтоб валяться на полу и потом не помнить, что творил. Что было в коньяке? Он стоял, приготовленный заранее, как часть разыгранного спектакля под названием «Ты меня изнасиловал». Но зачем понадобилось это Елецкой?
Кирилл уже быстро одевался.
Нет, стоп. Она ведь тоже этот коньяк пила. Хм-м-м… Да, а почему обязательно в коньяк что-то подмешивать? Можно в стакан заранее положить. Она ведь не попросила его налить, сама похромала. «Нога… – Кирилл помотал головой. – Ой, дура-а-ак!..»
В Доме Культуры суетилась родня молодожёнов, вот-вот начнут собираться гости продолжать гулять свадьбу.
Завклубом был у себя, пришёл поглядеть, всё ли благополучно в его ведомстве.
– Привет, Кира! Ты не рановато к продолжению банкета? Народ к десяти пойдёт.
– У тебя вчера тут коньяк стоял. Где он?
– Так это ты двери мне «починил»? Ты сдурел что ли?
– Как сломал, так и сделаю. Я тебя про бутылку спрашиваю!
– Ты чего орёшь-то? Дуролом! Про бутылку у тебя как раз надо спросить!
– Она тут оставалась.
– Ну, – завклубом развёл руками, – я тогда не знаю. Нету, сам видишь. Вместе со стаканами унесли
– Вот чёрт! – выругался Кирилл. – А откуда она взялась?
– Да от свадьбы в подарок принесли.
– Кто?
– Это, убей, не помню. Шум, суета, молодожёны как раз приехали. Не помню.
– Чего ж ты домой не забрал?
– Слушай, – рассердился завклубом. – Ты чего пристал, как банный лист к заднице? Прям допрос тут мне устроил! Я, может, обязан тебе отчёт давать, как и чего я делаю?! Высадил двери, устроил, понимаешь, проходной двор из моего кабинета и погляди на него – кум королю! Похмелиться пришёл! Вон, иди, похмеляйся, чо ко мне-то?
Кирилл вышел из клуба и остановился, его лихорадило. Это было странное ощущение нетерпения: вроде бы ему необходимо было что-то сделать, вот сейчас, немедленно. Как будто он забыл о страшно важном… Ах, если бы он мог прочесть свои смутные беспокойства! Может быть, шестое чувство подсказывало Кириллу, что как раз в эти минуты он более всего нужен Даше! Но Кир мучительное своё состояние объяснил ситуацией, в которую попал нелепейшим образом, осознанием, что спектакль свой Алка ещё не доиграла, а финал его Кирилл предугадать не мог. Он обрадовался, когда заметил девчонку, идущую мимо Дома Культуры, – она была в той же группе самодеятельных артистов, что и Даша, и Кир заторопился её окликнуть.
– Танюшка! – Девушка обернулась. – Вы когда приехали?
– Да вот, только что
– А вчера почему не вернулись
– Да там неразбериха какая-то получилась. Мы думали пораньше выступить – какое там! У них в девять только собрание началось. Вот и оставили нас ночевать
– А Дашуня…
– Она домой пошла.
Кирилл, стараясь ни о чём не думать, пошёл к дому Даши. Он не знал, что скажет ей, и скажет ли. Он не мог думать об этом разговоре, придумывать слова и фразы… он просто хотел увидеть сейчас Дашу, это было крайне нужно ему, и он шёл к ней. А что будет потом… Кир почему-то был уверен, что глядя в Дашины глаза, он поймёт, будет знать, как и что надо сказать ей.
Но дома Даши не оказалось.
– Нет, Кирюша, не приехала ещё. Я уж что-то тревожиться начала.
– Они приехали, я сейчас Танюшку Суркину видел. Она сказала, что Дашуня домой пошла.
– Приехали, ну, слава Богу! А то мне как-то не по себе стало, всё утро только в окошко и выглядываю. Ты куда, Кира? Да подожди, она вот-вот подойдёт. Наверно, остановил кто-нибудь по дороге.
– Я лучше встречу.
– Ну, как хочешь. Тогда вот что… Я обещала Любаше-фельдшерице платье сегодня доделать и сразу принести. Это её наряд на второй день свадьбы, на сегодня то есть. Раньше-то никак не получилось, столько заказов к этой свадьбе было! Так я к Любаше, а ты Дашуньке скажи, где я. Я мигом, туда и обратно.
Он так и не узнал, каким образом Елецкие перехватили Дашу по дороге, кто это был и что говорил ей, но Даша вместо дома оказалась у них. Ох, да наверняка не потребовалось каких-то невероятных ухищрений. Скажи ей, что Алка при смерти и хочет, чтоб её Даша причастила, Дарья и тогда пошла бы, хоть и в растерянности, но ни единый миг не помышляя, что её ведут в западню.
Она этого не поняла и тогда, когда увидела Аллу с красными глазами, в слезах, а мать её, улыбчивая миловидная женщина – это с ней Даша встретилась на улице – обернулась разъярённой бабой.
За всю свою жизнь, пусть и не такую уж долгую, Даше ни разу не пришлось выслушивать оскорбления. Самыми страшными были детские дразнилки. И вот сейчас на неё обрушилась чёрная чудовищная площадная брань, нелепые, ошеломляющие обвинения сыпались с двух сторон. «Гадина» и «дрянь» оказалось самым ласковым, что нашлось для неё в словарном арсенале Елецких. Суть же их криков сводилась к тому, что в результате неправильного Дашиного поведения с известным кобелём Кириллом пострадала Аллочка, подвернувшись ему в недобрую минуту. Паршивка трясётся за собственную невинность, а платить за это пришлось Аллочке!
Даша стояла посреди комнаты, белая, как лист бумаги, одеревеневшая, оцепеневшая, а её хлестали чёрной бранью, называя всё скабрезными именами, а она и слов-то таких прежде не знала, не слышала. И они звучали тем ужаснее, что выкрикивали их женщина и девчонка, с лютой злобой, брызжа слюной в лицо. Она уже была пришиблена, раздавлена, а они всё били и били, упиваясь властью над жертвой, её безропотностью и беззащитностью, сладостной и столь долгожданной местью. И слова их уже почти не доходили до её сознания, и сквозь звон в ушах она почти не слышала их… Эти короткие минуты, растянувшиеся для Даши в вечность, были самым жестоким уроком за всю её жизнь.
А потом резкий запах нашатыря вернул её к действительности, и Даша услышала брезгливый голос:
– Пошла вон, сучка!
…Кирилл дошёл до центра села, куда, он полагал, довезли школьников, и не встретил ни Дашу, ни вообще кого-либо из тех, кто приехал вместе с ней. Площадь опустела, даже автобус уже ушёл в гараж. «Опять разминулись? Куда же она могла свернуть и зачем?» – с недоумением подумал Кирилл и повернул назад – домой-то Даша в любом случае придёт.
Дверь была закрыта на щеколду так, как при нём закрыла её Дашина мать. Кир остановился у ворот, поглядывая вдоль улицы и ощущая всё большее беспокойство, хотя о чём было тревожиться? Даша приехала, куда она в селе денется. Зачем-нибудь к подружке зашла? А может, она решила к нему заглянуть, прежде чем домой идти? Вроде не должна бы… знает же, что мать ждёт и волнуется. А вдруг? Кир потоптался у ворот минут пять и направился домой.
И не знал он, каким чёрным злым вихрем закручивает в эти минуты его и Дашу, и близких им обоим людей. Он не знал, бездействовал, будто выпал в странную зону мёртвого штиля, и зона эта была наполнена тем безмолвием, когда замирает всё живое в последние минуты перед страшным катаклизмом. А вихревые струи уже крутились вокруг него, захватывая, зачерняя всё больше пространства, пока ещё невидимые, неощутимые, но уже шла чёрная лавина урагана, готовая раздавить, снести все на своём пути.
Кирилл отворил дверь в дом, увидел мать, и вид её испугал Кирилла.
– Мам, ты чего? Заболела?
– Кирюша, – со стоном выговорила она и прижала ладони к щекам. – Да что же ты натворил, сыно-о-ок?..
– Кто у нас был? – холодея, спросил Кирилл.
– Да прокурорша, только что вышла. Ты разве её не видел?
Кир припомнил, что когда он свернул на свою улицу, впереди будто бы вильнул в переулок зад легковушки.
– Зачем же ты… с дочкой-то её… Кира?! Что она тут говорила! Боже мой! Боже мой! Ох, Кира-Кира!
Бабушка сидела молча, смотрела на Кирилла, и голова её мелко тряслась.
– Да вы что?! Не было ничего!
– Не было? Тогда с чего бы она так? – возразила мать сокрушённо, но с пробудившейся надеждой: убеди, убеди, что напраслину на тебя сказали. И опять простонала: – Ох, если бы ты только её слышал! Ведь кричала, что посадит тебя!
– Мама, бабуля, я ни в чём не виноват. Честное слово. Успокойтесь. – И вдруг прямо по сердцу полоснуло предчувствие: – Мам… а про Дашу она ничего не сказала?
– Нет. Про Дашу ничего. А что – про Дашу? Да что ж теперь будет-то, Кирюша?
– Ничего не будет. Мам, я сейчас, я скоро.
– Куда ты опять? Ведь только пришёл! Побудь дома, Кира, что-то мне страшно… Прям душа не на месте, – умоляюще проговорила мать.
– Мне надо Дашу увидеть.
– Ну, ладно, ладно. Иди. Только не пропадай надолго, прошу тебя.
Кирилл и сам всё больше переживал за Дашу, и всё же пошёл он не к ней, а совсем в другую сторону. Ему пришла в голову мысль об одном важном деле, и сделать его надо было поскорее.
Он свернул с дороги на расчищенную тропинку, ведущую к дому с просторной голубой верандой, и уже открыл воротца под заливистый лай рыжей собачонки, но в ограду войти не успел. Дверь отворилась и на крыльцо вышли женщина и мужчина, нарядно одетые, парадные.
– Здорово, Кира, – подходя к Кириллу, протянул руку мужчина. – Ты чего к нам? По делу?
– По делу. К Наталье твоей у меня дело.
– Гм-м-м, – с подчёркнутой многозначительностью протянул мужик, – интересное кино. А я, как, свободен, что ли?
– Наташ, хорошо, что я тебя ещё дома застал, – Кирилл пропустил мимо ушей шутливые слова Володея, мужа Натальи, работавшей в поликлинике в лаборатории. – Возьми у меня кровь на анализ.
– Кир, ты заболел что ли? – возмутился Наташкин супруг. – Сегодня выходной, если ты ещё не знаешь, и свадьба к тому же. Считай, что мы уже на свадьбе. Ушли.
– Так я и со свадьбы могу увести.
– Ишь ты! Ну, способности твои известные, конечно, – значительно улыбнулась Наталья. – А только что за срочность? Чего так приспичило?
– Наташ, я не шучу. Возьми у меня кровь.
– Кирилл, закрыто же всё. Поликлиника, лаборатория…
– Ну пошли, откроем! У кого ключи?
– Да зачем тебе так срочно? Что случилось-то?
– Мне надо, чтоб определили, есть у меня в крови примеси какие или нет?
– Во! Какие ещё примеси? Вчерашняя самогонка что ли? – хохотнул Володей.
– Да погоди ты! – махнула на него Наталья. – Ты про что, Кир?
– К примеру, клофелин или ещё какую дрянь кровь ведь покажет?
– Ладно, пошли.
– Наташ, ну куда ты? – с досадой заканючил сзади муж. – А дома нельзя что ли? Вот пробирки же у тебя есть, и чемоданчик твой медицинский.
– Нет, тут пробиркой не обойдёшься. Надо кровь специальным шприцем взять, а то она свернётся быстро. Да успеем мы, не переживай. Тут, по-моему, дело серьёзное.
Галина Георгиевна пребывала в лёгком недоумении. Она-то была уверена, что держит ситуацию в руках и всё идёт строго в соответствии с её желанием – это она задумывала и выстраивала события. Но происходящее вырывалось из русла её желаний. Нет, вообще-то всё было в порядке – события текли так, как направляла их Галина Георгиевна, но не она захотела придать ровному течению вид бешеного потока. То, что она делала сегодня, выглядело фантасмагорией с налётом безумия.
Когда утром ей позвонили и сообщили, что школьников отправляют домой, Аллочка рассмеялась, а потом заявила:
– Хотела бы я увидеть, как Дашке скажут.
Дома они были вдвоём, супруга Галина Георгиевна заблаговременно отправила к его матери – старуха жила в соседнем районе со старшей дочерью. Вот Галина Георгиевна и распорядилась:
– Поезжай, навести их, с праздником поздравишь. Возвращайся в понедельник.
Таким образом, у неё под руками никто не мешался.
– Ну, доча, тут уж я не знаю. Что нам, за ней следом ходить? За кустики, за камешки прятаться? – пошутила она.
Алла поджала губы, а потом вдруг заявила:
– А мы сами ей скажем!
– Это как?
– Перевстреть её, пока она с Киркой не повидалась, и приведи к нам.
– Да ну, Алла, брось. Ни к чему это, право. И я не Джеймс Бонд, чтоб на остановке засады устраивать. Или мне что, на дороге её перехватывать и с автобуса снимать?
– Ой, не говори ерунды! – сморщилась Алла. – Будет она на дороге караулить! Да тебе только распорядиться, и доложат минута в минуту, когда автобус придёт.
– Но её же Кирилл может там встречать, прямо из автобуса.
– А ему-то откуда так точно знать?
– Аля, не хочу я эту девчонку к нам в дом вести!
– А я хочу! Они надо мной сколько издевались? Пусть теперь Кирке в сто раз хуже будет. Вот сколько я могу ему гадости сделать, столько и сделаю. И я хочу каждой минуточкой насладиться. Мне было плохо – теперь пусть им плохо будет. Я хочу видеть, как ей плохо. Приведи Дашку!
Галина Георгиевна вздохнула: она слишком хорошо знала свою Аллу, влажный блеск в глазах говорил о том, что надо ждать истерики, и чтобы её прекратить, всё равно придётся уступать Аллочкиному капризу. И Галина Георгиевна сказала:
– Хорошо-хорошо. Успокойся.
А когда она привела девочку Дашу, что-то случилось с ней самой. То ли виной стала безропотность этой девчонки, то ли захватил её агрессивный напор Аллочки, но она поняла дочку: оказалось, так сладко видеть, как девчонка бледнеет, какие затравленные у неё глаза. Только одного опасалась Галина Георгиевна, как бы Аллочка не набросилась на «гостью» с кулаками.
Вот домой к Кирке пойти – эта мысль, правда, ей самой в голову пришла: обложить его, чтоб со всех сторон красные флажки. Тогда уж он точно не вырвется. Аллочка, в общем-то, права оказалась. Если б он смог первым с Дарьей поговорить, неизвестно ещё, как бы она себя повела. А теперь, после того, как с ней «побеседовали», ему трудноватенько будет найти поддержку с её стороны. Теперь у него одна возможная опора осталась – мать с бабкой. Вот и надо её выбить тоже. Пусть и оттуда на него давят. Тогда деваться ему станет некуда.
И Галина Георгиевна заторопилась в дом Кирилла. Правда, тут она рисковала – он мог оказаться дома, мог просто выгнать её. Конечно, из этой ситуации тоже можно было бы выгоду добыть – синяки на руках, к примеру, не помешали бы. Но очень уж не хотелось угодить в положение выкинутой на улицу.
Галине Георгиевне, повезло – Кирилла дома не было, и всё получилось в лучшем виде: мать и бабка остались перепуганные до полусмерти. И отведённую им роль сыграют как миленькие.
…Кусок времени, как она шла домой, как в дом вошла – эти минуты совершенно выпали у Даши из памяти. Она не плакала, даже как будто и не думала ни о чём – как сомнамбула, медленно разделась, легла на кровать, сжавшись в комочек, и… заснула.
Даша не слышала, как пришла мама, увидела её спящей и тихонько позвала по имени.
– Ну, спи-спи, доченька, – ласково прошептала она и укрыла одеялом. – Намаялась, золотко моё.
Не слышала приглушённого стука двери и голоса Кирилла:
– Что, пришла Даша?
– Дома! Спит вон, умучились, видать.
– Ну, пусть спит, не будите её.