Go to audiobook
Подобные мысли все время крутились у меня в голове после того, как спустя пару месяцев после знакомства, произошло, наконец, это знаменательное событие в моей жизни. Но все же я была довольна, что перестала быть белой вороной, и теперь у меня есть любовник, как и у всех моих институтских подруг. То, что любовник достаточно быстро перекочевал в статус мужа, тоже, в общем-то, можно назвать случайностью – я забеременела…
Узнав о моей беременности, Костя повел себя благородно, и мы тут же подали заявление в ЗАГС. Свадьба была странной. Отец Кости был болен раком гортани и доживал последние месяцы. Сразу же после ЗАГСа мы заехали навестить его в больнице и только потом отправились в ресторан, где уже ждали приглашенные гости.
Мое свадебное платье было ярко-брусничного цвета. Вместо фаты – такого же цвета шляпка-таблетка. Не знаю почему, так уж мне захотелось… Странно конечно, обычно все невесты мечтают о пышном белом платье-торте и длинной фате. Но мне это уже тогда почему-то казалось страшно пошлым.
Сама свадьба не оставила в моей памяти ярких воспоминаний. Помню длинный стол, своих друзей и подруг, нарядно одетых, с необычно серьезными и значительными лицами, банальные скучные тосты… Почему-то совершенно стерлись из памяти даже наши поцелуи под крики «Горько!»… А ведь мы без всякого сомнения целовались, свадьба же… Единственное, что запомнилось, это то, как моя мама темпераментно отплясывала с новоиспеченным зятем какой-то восточный танец…
После свадьбы я переехала к Косте. Он жил с родителями в трехкомнатной квартире на окраине Москвы. Отца его выписали домой как безнадежного, и он уже не вставал с постели. Мать была постоянно при нем. Костю почти сразу после свадьбы забрали на два месяца в студенческие военные лагеря. И я осталась в квартире со свекровью и умирающим свекром.
Мне казалось очень странным, что теперь я почему-то должна жить с совершенно чужими мне людьми… Мало того, скоро я поняла, что не только они, но и законный муж тоже абсолютно чужой мне человек. Трудно представить себе двух людей, настолько разных, насколько разными были мы с Костей. Каким образом и зачем судьба свела нас вместе, было непонятно. Единственным оправданием этому союзу может служить только то, что в результате него появился на свет наш сын Олег.
С Костей мы не прожили и двух лет. Сыну было восемь месяцев, когда я сбежала от мужа. До сих пор стоит в глазах картина, как я расстилаю на полу простыни, бросаю на них свои и детские вещи, завязываю узлами, хватаю на руки сына и вызываю по телефону такси. Вероятно Костя был крайне удивлен, когда не обнаружил нас в своей квартире, вернувшись на следующий день с дачи, где весело проводил время в компании друзей и, как я подозревала, подруг, что повторялось перед моим побегом регулярно.
Оглядываясь на свою жизнь, я иногда удивляюсь, каким образом, где умудрялась я находить своих так горячо любимых мужчин с совершенно непригодным для совместной жизни характером. Или это они меня находили? Или же все можно объяснить чистой случайностью?
А может ли быть, что и встреча с самым, пожалуй, значимым в моей жизни «плохишом», отношения с которым были наиболее продолжительными – почти 11 лет, тоже была совершенно случайной?
Был чудесный солнечный летний день, конец июня. Цвели липы. Я в прекрасном настроении возвращалась с работы. В тот день мне не захотелось садиться в душный автобус и я решила пройтись до дома пешком. Если бы только могла я представить себе в то мгновение, когда диктовала свой телефон так уверенно остановившему меня на улице, высокому импозантному молодому человеку по имени Кирилл, хоть тысячную долю того, как чудовищно меня потом расплющит…
Нет, ну какая же это случайность… Если и есть в чем-то закономерность, так именно в этом. В нем было абсолютно всё, к чему притягивает нас, болезных – мужественная красота, необыкновенная мужская привлекательность, интеллект, эрудиция, хорошо подвешенный язык, великолепное чувство юмора, самоуверенность, чувство превосходства, даже презрения по отношению к «обычным», не избранным. И профессия не часто встречающаяся, очень творческая, почти элитная – кинорежиссер.
Он тогда только что закончил Высшие Режиссерские Курсы, но это было уже второе его высшее образование. До этого он отучился в Строгановке и даже успел поработать несколько лет дизайнером интерьеров. А во время учебы на режиссера, благодаря своей яркой внешности, еще и успешно снимался в кино, исполняя роли героев любовников.
На первом свидании, когда мы гуляли по парку рядом с моим домом, Кирилл то и дело подносил ладони к лицу, складывал пальцы квадратиком, который, видимо, должен был изображать видоискатель кинокамеры, и сквозь этот квадратик внимательно смотрел на мир. И время от времени на меня. Вероятно, это должно было произвести на меня особое впечатление. Скорее всего, это была его фирменная уловка для соблазнения женщин.
Женщины… о да, женщины… это была его слабость… или хобби… Женщин он коллекционировал. И считал свои победы, фиксируя их в длинном, склеенном из нескольких листов плотной бумаги и свернутым в гармошку донжуанском списке, который я как-то, кажется, на втором году нашей совместной жизни случайно обнаружила. Было это во время отпуска – я разбирала вещи после переселения в другой номер гостиницы и наткнулась в его сумке на этот злополучный фолиант.
Да… какой же шок я, влюбленная в него до безумия, тогда испытала, обнаружив в этом списке более 300 имен, себя под номером 315, и оценки, которые были выставлены каждой девушке в нескольких специально выделенных для этого колонках – за лицо, фигуру, темперамент и некие другие важные для Кирилла качества. Колонок было семь или восемь, в первой слева фиксировались имена, а крайняя правая предназначалась для записи телефонов попавших в сети Кирилла наивных барышень. Когда я увидела свои оценки за фигуру и темперамент – 5+, я даже почти возгордилась… Но после меня там было еще полтора десятка номеров…
В тот злополучный день я устроила страшный скандал. А Кирилл, не особенно смутившись, счел нужным привести в свое оправдание только лишь факт, что после моего появления в его жизни количество новых имен в списке за год значительно уменьшилось. И по его мнению, я должна была быть этим очень горда.
Оскорбленная в лучших чувствах, я в тот же день уехала с рижского побережья, где мы тогда отдыхали. Одна. Не дожидаясь конца отпуска. В поезде всю ночь ревела. А под утро мне приснился странный сон… Храм Христа Спасителя, который как раз тогда начали восстанавливать. И музыка… чудесная, какая-то неземная музыка, скорее, даже и не музыка, а что-то похожее на ангельское пение… Она еще долго звучала у меня в голове после того, как я проснулась…
Я посчитала это знаком и, приехав в Москву, пошла в сберкассу и положила 25 рублей – почти четверть своей зарплаты врача – на счет восстановления храма.
А когда появился Кирилл, загоревший, похудевший и очень ловко скрывающий чувство вины, я, соскучившаяся к тому времени до безумия, безропотно пустила его обратно. И продолжала любить так же сильно. И прощала измены, которые, конечно же, не прекратились. И даже умудрялась содержать его, себя и шестилетнего сына на свою зарплату, так как гонорар за единственный снятый Кириллом фильм к тому времени уже закончился. Мысль о том, что есть в этом что-то неправильное, мне даже в голову тогда не приходила. Единственное, чего я хотела, это чтобы ему было со мной приятно и комфортно, и для этого я была готова вывернуться наизнанку.
Работу на «Мосфильме» Кириллу регулярно предлагали, но он, всякий раз, прочтя очередной рекомендованный к запуску сценарий, тут же его забраковывал и с презрением отвергал. Какое-то время он пытался писать собственный сценарий, который обещал быть гениальным. Периодически он зачитывал мне уже готовые куски, и я не переставала восхищаться его талантом и бесконечно богатой творческой фантазией. Я была уверена, что его работу непременно оценят по достоинству, но Кирилл, почти закончив сценарий, вдруг решил, что все бесполезно – снимать подобный фильм ему вряд ли позволят. И тогда он, полностью разочарованный в советской кинематографии, прочно залёг на моем диване, углубившись в чтение книг по философии и буддизму.
Я приходила с работы, вдыхала его запах, которым, казалось, был наполнен мой дом, улыбалась, шутила, что, мол «пусятиной» сильно пахнет – мы придумали друг другу шутливые прозвища, Пуся и Мася – и принималась раскладывать по местам раскиданные повсюду разнообразные мелкие предметы, одежду и книги. Потом перемывала накопившуюся за день в кухонной раковине посуду, готовила ужин, общаясь при этом с сыном, который неизменно прибегал на кухню со своими игрушками или блокнотом для рисования и, удобно устроившись рядом на угловом диванчике, развлекал меня рассказами о событиях в школе. Когда ужин был готов, мы звали Кирилла и усаживались за вечернюю трапезу. У каждого, включая рыжего кота Антона, было свое место за кухонным столом.
Кот был найден в возрасте не более трех месяцев в подъезде нашего дома. Мы с Кириллом обнаружили это чудо на лестнице перед лифтом. Был поздний вечер, и в тусклом освещении подъезда сидевший на ступеньке ярко-рыжий котенок напоминал маленький костер. Увидев нас, он тут же направился навстречу, подойдя, мяукнул, приподнялся на задних лапках и, положив передние на колено Кирилла, преданно посмотрел ему в глаза. Конечно же, после такого приветствия котенок тут же был взят в дом, накормлен, помыт, обласкан и уложен спать на кресло в гостиной. Никто не мог тогда и предположить, что этот маленький несчастный бомжонок превратится в огромного, пушистого, очень похожего на сибиряка кота.
За ужином ставший членом семьи Антон занимал свое законное место на кухонном диванчике, на подушке, он полусидел, положив передние лапы на стол и делал вид, что его совершенно не интересует стоящая там еда. Но стоило только потерять бдительность, как кот, орудуя когтистой лапой, словно вилкой, мгновенно извлекал из тарелки зазевавшегося лакомый кусочек. Чаще всего не везло сидящему рядом Олежке, у которого впоследствии даже выработалась привычка загораживать тарелку во время еды рукой.
Закончив с трапезой, мы переходили в гостиную, валялись на диване, смотрели телевизор, читали, болтали. В случае же если сын гостил у мамы с отчимом – а это случалось довольно-таки часто, почти каждые выходные, – вечер был посвящен сексуальным утехам.
Летом мы совершали прогулки по Москве на велосипеде. У Кирилла была «Кама» с низким багажником, на котором я стояла, ухватившись руками за его плечи. Ах как же это было замечательно! Особенно когда с горки, на большой скорости… Теплый летний ветер в лицо, руки на плечах любимого, низом живота и бедрами я прижимаюсь к его спине, сердце в груди замирает, и такое счастье накатывает, что хочется умереть… Умереть, потому что момента прекраснее чем этот в моей жизни быть уже не может… это просто невозможно… а на меньшее я не согласна…
Только сейчас понимаю, что это было довольно рискованно. Однажды нас даже милиционер остановил. Я с виноватым видом спрыгнула с багажника, милиционер покачал головой и осуждающе произнес:
– Ведь седые же люди… – Не знаю только, где он седину разглядел. Может, принял за нее мои мелированные пряди? Мне ведь тогда еще и 30 не было… Да и у Кирилла седых волос в то время я еще не замечала.
На этой нашей горячо любимой «Каме» мы объехали почти все парки Москвы и ближайших окрестностей. Велосипед был складной, и его легко можно было пронести с собой в метро. Доехав до ближайшей к выбранному парку станции, мы, выйдя из метро, собирали наше средство передвижения и дальше добирались уже ставшим привычным способом. Иногда мы даже по центру Москвы так катались.
Как-то в одном из тихих сквериков арбатских переулков Кирилл о чем-то разговорился с очень интеллигентного вида колоритной старушкой, явно благородных кровей. Он просто обожал таких «арбатских старух», видимо, они напоминали ему бабку – слова «бабушка» он не признавал – со стороны матери, имевшую дворянское происхождение. Сам Кирилл в детстве тоже жил в одном из этих переулков, они с матерью занимали комнату в коммуналке в доме, который раньше полностью принадлежал семье его бабки.
Что именно Кирилл обсуждал с этой случайно встреченной пожилой женщиной, я уже не помню. Я тихо стояла рядом и светилась от счастья, очевидно, всем своим видом излучая абсолютную преданность Кириллу и восторженную влюбленность. В какой-то момент, отвлекшись от разговора, старушка внимательно на меня посмотрела, а потом вдруг очень громко и темпераментно заговорила, обращаясь к Кириллу:
– Берегите свою лапочку… Берегите! Она же у вас прелесть… прелесть!..
Я страшно смутилась, а Кирилл, вероятно, потрясенный этой новой идеей, с удивлением взглянул на меня и, усмехнувшись, демонстративно погладил меня по голове, как гладят маленьких послушных девочек.
Иногда Кирилл брал меня с собой на премьеры в Дом кино. Какой же счастливой и невероятно гордой я себя чувствовала, появляясь вместе с ним в этом элитном месте. Мне казалось, что все на нас смотрят. И, конечно же, завидуют мне. Ведь со мной рядом такой мужчина! Его внешность была для меня просто идеалом. Я считала его невероятно, божественно красивым. Куда там до него всем голливудским звездам вместе взятым! А какой он умный, эрудированный, начитанный, а какой талантливый!.. Какой у него необыкновенно тонкий юмор! И этот мужчина со мной… Как же мне повезло! Я просто не верила своему счастью. И боялась… мучительно боялась, что эта сказка, так неожиданно вдруг со мной приключившаяся, и, как мне казалось, совсем мною не заслуженная, очень скоро закончится…
В отношениях с Кириллом вылезли все мои комплексы. Я почему-то казалась себе недостойной такого яркого и интересного мужчины и страшно боялась, что ему со мной скучно. Конечно, он намного превосходил меня по интеллекту и эрудиции, но ведь и я отнюдь не была глупышкой. Всегда хорошо училась в школе, не отличаясь особой усидчивостью. В институте ни разу не пересдавала ни одного экзамена, мало того, даже троек у меня никогда не было. Конечно, язык у меня был подвешен не так хорошо, как у него, особой разговорчивостью я вообще никогда не отличалась и никогда не была душой компании. Как-то не любила я особо привлекать к себе внимание. Вероятно, от неуверенности в себе…
Кирилл же мог говорить часами. И не просто так трепать языком ни о чем – нет, его монологи всегда были наполнены глубоким содержанием и интересными неординарными мыслями. В начале наших отношений я слушала его, буквально раскрыв рот. Я очень многому у него научилась. Казалось, он знал абсолютно все и мог ответить на любой вопрос, и не только из области кинематографии, изобразительного искусства или дизайна. В шутку я называла его «живая ходячая энциклопедия».
Но всё же некоторые его идеи и жизненные установки были настолько для меня непривычными, что поначалу вызывали некое подобие шока. Ничего похожего в кругу своей семьи и друзей я никогда не слышала. Никто из моих близких никогда не проявлял такого негативного отношения к власти. Кирилл люто ненавидел коммунистов и социалистический строй, считал революцию антропогенно-генетической катастрофой, основную массу людей, живущих в стране – совковым быдлом, а всех матерей, в том числе и свою собственную, настоящими преступницами. Потому как они, считай, рожали своих детей в тюрьме, обрекая на жизнь за железным занавесом. И за что же их, скажите на милость, любить и уважать? За то, что, следуя своим низменным инстинктам, произвели нас на свет в этом помойном ведре?
Поэтому когда я случайно забеременела – подвели противозачаточные таблетки, у меня не возникло ни малейшего сомнения в том, что я должна срочно избавиться от ребенка. Конечно, я сообщила Кириллу о беременности, но тут же добавила, что у меня уже есть направление на аборт. Он отнесся к этому совершенно спокойно, примерно так, как если бы услышал, что меня ожидает визит к стоматологу, и мало того, когда я вернулась после операции, его даже не оказалось дома.
Не появился он и в течение вечера. Я отлеживалась в кровати, находясь в тяжелом удрученном состоянии. Не помню, чтобы сильно сожалела о содеянном, осознание тяжести совершенного поступка, раскаяние, горечь и чувство вины перед ребенком, которому я не позволила появиться на свет, пришло гораздо позже, а в тот момент меня больше беспокоило то, что какое-то время мы не сможем заниматься сексом, и Кирилл, скорее всего, будет искать удовлетворения своих потребностей с другими женщинами.
Другие женщины регулярно появлялись у Кирилла и тогда, когда состояние моего здоровья было в полном порядке. И это вовсе никак не отражалось на нашей интимной жизни. Как его на всех хватало, трудно себе представить. Мужчин с такой потенцией, как у него, я не встречала в своей жизни больше никогда.
Скандалов по поводу измен я больше не устраивала, но не потому, что мне было все равно. Нет, ревновала я страшно. Наверное, я закрывала на это глаза поскольку панически боялась его потерять. Одна только мысль об этом была совершенно невыносима. Я с трудом могла себе представить, как смогу без него жить. А он, видимо, считал периодические измены чем-то совершенно естественным и обыденным. Но при этом был абсолютно уверен в том, что право на маленькие шалости на стороне – это исключительно его приоритет.
Однажды, совершенно измученная ревностью, я решила взять реванш и согласилась на встречу с братом институтской подруги, который давно уже просил о знакомстве со мной. Мы все вместе отправились в кооперативную сауну – такие уже стали появляться в Москве в конце перестроечного периода. С Эдиком, так звали кандидата на роль моего утешителя, ничего у нас не получилось, хотя все этому способствовало – мы даже посидели обнаженными наедине в той самой сауне. Видимо, я себя переоценила. Я не смогла переступить эту черту. Она оказалась для меня совершенно непреодолимой… Я слишком сильно любила Кирилла.
А когда после очередного его позднего возвращения, совершенно истерзанная ожиданием и переполненная желанием отомстить, я рассказала Кириллу о нашем походе в сауну и намекнула на то, что с Эдиком у нас кое-что тогда произошло, это вызвало бурную сцену ревности. Он даже ударил меня по лицу, причем так сильно, что в кровь разбил нижнюю губу. И тут же стал собирать вещи. Страшно испуганная, что он уйдет, я, заливаясь слезами, призналась, что соврала – для того, чтобы он понял, как это больно, знать, что тебе изменяют. Он снизошел и остался. Мы кое-как остановили кровь, потоком хлеставшую из разбитой губы, и сцена закончилась бурным примиряющим сексом.
Наши отношения с Кириллом длились года полтора, когда мы познакомились с Ингой, ставшей впоследствии моей близкой подругой. Той самой подругой, которая и привезла меня спустя почти 20 лет к индонезийской шаманке.
У Кирилла тогда появилась идея постановки спектакля. «Поездка в счастье» – так называлась выбранная им пьеса Франца Ксавера Креца. Инга была претенденткой на главную и единственную в ней роль. Как сейчас вижу ее перед собой. Джинсы, желтый свитерок, длинные, ниже лопаток, светлые волосы, легкомысленная ленточка на лбу, слегка их прихватывающая. Она скромно и тихо сидела на моем диване и молча слушала, как перед ней долго разглагольствовали, соревнуясь в оригинальности и красноречии, Кирилл и его приятель, сценарист, который с ней где-то случайно познакомился и привел к нам на собеседование.
Инга за весь вечер не проронила ни слова, внимательно выслушала все высказанные мужчинами идеи, взяла книгу с пьесой, попрощалась и ушла, и никто даже предположить не мог, как развернутся события дальше… А дальше было вот что: при следующей встрече Инга так же скромно вошла в квартиру, села на диван, положила книгу на колени и начала говорить… Забавно было наблюдать за тем, как вытягивались от изумления лица двух суперинтеллектуалов мужского пола. От «этой девочки, которая неизвестно еще, потянет ли…» они такого никак не ожидали. Она выдала целый поток неожиданных и интересных идей! Скучноватую пьесу Креца Инга умудрилась превратить в настоящий психологический триллер. Героиня на самом деле никуда не едет… поезд стоит на месте… она забралась в пустой вагон… никакого ребенка нет, в руках у нее сверток из одеяла с куклой внутри… и вообще она даже может быть беременной и у нее начинаются схватки, но зритель до последнего момента об этом не подозревает…
Впоследствии из этой идеи родился сценарий, и началась наша веселая и суматошная творческая жизнь. Инга приезжала в мою квартиру как на работу. Мы совместными усилиями доводили сценарий «Поездки в счастье» до совершенства. Фанатично репетировали. Вернее, репетировали Кирилл с Ингой. А я пекла свои фирменные лимонники, которыми мы с огромным удовольствием лакомились после репетиций. И кроме того простраивала линию начинающихся родов. Вспоминала интересные случаи из своей практики, собирала информацию у коллег и пациенток о необычном поведении женщин во время схваток. Мы с Кириллом сочиняли очередную сцену, а потом я красочно пыталась описать нерожавшей Инге, что чувствуют и как ведут себя роженицы, учила ее тужиться и часто дышать.
Уверена, что это пригодилось ей потом, когда она, спустя десяток лет, рожала дочку в голландской больнице, где я притворялась Ингиной сестрой, и гинекологиня, принимавшая роды, легко в это поверила и даже сказала, что это сразу заметно. Инга, точно так же как и ее героиня в пьесе, держалась на удивление мужественно, совсем как стойкий оловянный солдатик, и даже не пискнула ни разу во время схваток! За все годы моей акушерской практики я никогда с таким не сталкивалась! Кто знает, может быть то, что кричать ни в коем случае нельзя, так глубоко закрепилось у нее в подсознании во время наших репетиций, что сыграло свою роль и во время настоящих родов.
А между репетициями мы с Ингой как-то еще умудрялись учить пациентов правильно дышать по методу Бутейко в организованном ее предприимчивым мужем Виктором кооперативе, даже выезжая иногда на семинары в другие города. В то время метод был очень популярен в России, и группы собирались достаточно большие. Результаты иногда изумляли. Особенно сильный эффект этой немудреной дыхательной практики мы наблюдали у больных с астмой и стенокардией.
Сам Бутейко время от времени приезжал в Москву консультировать своих методистов. И консультации эти зачастую плавно переходили в неформальные дружеские вечеринки. Не смотря на свой преклонный возраст наш учитель буквально фонтанировал энергией, благодаря, очевидно, неустанному практикованию собственного метода. И не скрывал своего явного интереса к женскому полу.
Сейчас мне трудно себе представить, а когда же я успевала и в женской консультации по специальности работать? Может быть, в сутках было больше часов? Или время текло как-то по-другому?
Да, веселая у нас была тогда жизнь. Мы были молоды, полны энтузиазма, энергии и даже представить себе не могли, что всё изменится, и «Поездка в счастье» обернется поездкой в Голландию, где мы и задержимся по меньшей мере на четверть века, а может быть, теперь и на всю оставшуюся жизнь.
Уехать из России всегда было заветной мечтой Кирилла. Он люто ненавидел «совок» и всё совковое. Говорил, что никогда не сможет и не будет снимать кино в этом «помойном ведре», считал Запад совершенным раем и был уверен, что как только он там появится, все сразу оценят по достоинству его необыкновенный талант и тут же предоставят возможность создавать яркие авторские фильмы. Наивные мысли, конечно, учитывая то, что он даже в России не был известным. Он всего лишь снял одну короткометражку, которая на самом деле была его дипломной работой. Безусловно талантливой, так как ее купили в прокат, но он вовсе не стал от этого звездой.
Задуманный спектакль нам поставить так и не удалось по причине того, что Инга с Виктором уехали из России. Был самый конец горбачевской перестройки, железный занавес чуть приоткрылся, и народ начали выпускать за кордон. Во время отдыха в Болгарии друзья познакомились с парой голландцев, которые пригласили их в гости в Амстердам. Выехали Инга с Виктором по туристическим визам, но страна Голландия так пришлась им по душе, что они решили задержаться, сумев каким-то образом там официально закрепиться, и жили себе припеваючи в капиталистическом раю… как нам по наивности тогда казалось.
Скоро у Кирилла, вдохновленного столь удачным опытом эмиграции наших друзей, появилась гениальная идея перевести почти готовый сценарий «Поездки в счастье» на английский и поехать в Голландию, чтобы осуществить наш замысел там. И убить одновременно двух зайцев – и фильм снять, и из «совка» удрать. Вспомнилось ему даже, что когда-то на Московском кинофестивале он перекинулся парой фраз с культовым в то время голландским режиссером Йосом Стеллингом, и тот, вроде бы, намекнул ему, что неплохо было бы вместе поработать… Правда, Кирилл мог это несколько неправильно понять в связи с далеко не идеальным английским, но это неважно. Главное – идея была потрясающая. Инге эта идея тоже чрезвычайно понравилась, и она попросила своих знакомых голландцев прислать нам приглашение.
Оформление заняло около полугода. За это время я успела подготовить маму с отчимом, ведь сына, конечно же, нужно было оставлять с ними, по крайней мере на то время, пока мы не устроимся. Я не могла взять его с собой в полную неопределенность.
Но процесс подготовки родителей прошел на удивление гладко. Оба они настолько были напуганы ситуацией в стране, что посчитали наше решение попытаться устроить свою жизнь в стабильной Европе вполне обоснованным. После развала СССР отчим очень быстро лишился престижной должности в министерстве союзного значения, влиться в дружный коллектив новоиспеченных предприимчивых бизнесменов ему не удалось, он, как говорится, остался у разбитого корыта, и сам уже всерьез начал задумываться об эмиграции в Германию. Наш отъезд был даже в какой-то степени на руку родителям. Они могли сдать свою большую квартиру в центре Москвы и поселиться в нашей вместе с внуком.
За полгода мы как раз успели закончить сценарий и осуществить его перевод. Так что к намеченной «поездке в счастье» мы были вполне готовы.
«В счастье», то бишь в Голландию, мы приехали в начале 90-х, когда в России была разруха, неразбериха и пустые прилавки в магазинах. Поэтому счастье наше в начале здешней жизни было очень простым и незамысловатым. Например, после очередной уборки в каком-нибудь голландском доме – а деньги на жизнь наши друзья зарабатывали именно таким, очень распространенным среди вновь прибывших эмигрантов способом и иногда брали меня на подмогу, – мы могли позволить себе пойти на городской рынок и раскопать там в куче одежды, где всё по три гульдена, какую-нибудь красивую модную вещичку. А потом там же, на рынке, купить спелый и сочный манго, попросить продавца его разрезать и, не отходя от прилавка, с огромным удовольствием слопать, размазывая руками сок по щекам.
Или совершить прогулку на велосипеде по дороге вдоль реки Амстель, где в красивых дорогих особняках живут очень состоятельные люди. Остановиться рядом с одним из них, рассмотреть его в подробностях и пофантазировать, сколько комнат в этом доме, и что за семья в нем живет. А потом на обратном пути купить в закусочной «Фебо» гамбургер, вкуснее которого, казалось тогда, вообще ничего не бывает. Да что там, каждый поход в супермаркет за продуктами воспринимался как увлекательная экскурсия. Мы могли бродить часами, разглядывая это великолепное разнообразие, и всякий раз покупали что-нибудь новенькое, еще не испробованное. И дегустация всегда была праздником. И праздники эти, казалось, не закончатся никогда.
Инга на правах старожилки – почти на год раньше приехала, – всему меня учила и опекала. И даже одежду свою напрокат давала, когда мне надо было хорошо выглядеть.
Кирилл спустя примерно месяц после приезда, когда выяснилось, что Йос Стеллинг кино снимать в ближайшее время не собирается, вдруг заявил, что идея с фильмом была хороша, но вряд ли она осуществима. Поэтому нам надо разделиться и искать себе голландских партнеров – это единственная возможность остаться на Западе. А обратно в «совок» он возвращаться не собирается и мне не советует.
От такого неожиданного и шокирующего заявления я уже готова была впасть в депрессию, но обстоятельства мне этого не позволили. Не время было раскисать. Мы с Кириллом тогда только что устроились на работу в цветочные парники под Амстердамом. Работа была тяжелой. Я так уставала от того, что целый день, согнувшись, сидя на корточках, обрывала в цветочных горшках первые проросшие цветочки – это нужно было делать, видимо, для того, чтобы последующие вырастали более густыми, – что в конце дня в мою голову не могла проникнуть ни одна мысль, включая и мысль о горькой доле брошенной женщины.
Работа Кирилла заключалась в том, что он, подцепив специальными вилами обработанные мною цветочные горшки, должен был перетащить их на другое место. Вилы были устроены так, что за один раз поднимали сразу шесть горшков, по три с каждой стороны. А горшки были достаточно тяжелыми.
После подобной восьмичасовой работы в жарком и влажном помещении наших сил с трудом хватало на то, чтобы добраться из пригорода Амстердама до дома Инги с Виктором и, наскоро перекусив, свалиться без сил на кровать. Но что делать, надо было на что-то жить. Те деньги, которые нам поменяли при отъезде, давно закончились. Платили нам по 5 гульденов в час, чему мы были несказанно рады. Правда, голландцы за ту же самую работу получали 12, турки – 10, а марокканцы – 8, но мы так обрадовались возможности хоть что-то заработать, что мысль о рассовой дискриминации нам даже в голову не приходила.
На работу мы добирались старым проверенным способом – на велосипеде, на нашей верной «Каме», которую привезли с собой. И замечательно сделали, так как это оказалось весьма распространенным способом передвижения в Голландии. Велосипедные дорожки здесь были повсюду. И я даже не была единственной, стоящей сзади на багажнике. Некоторые пары это практиковали. Мы, можно сказать, попали в свою стихию.
Однажды именно таким вот, привычным способом мы возвращались с работы. Я почти засыпала от усталости, стоя на багажнике велосипеда. Дорога наша проходила вдоль красивых дорогих особняков, рядом с одним из которых мы увидели огромную, высотой почти до крыши дома, очень оригинальную, изображавшую фигуру человека инсталляцию, сделанную из листов металла. Мы остановились, и Кирилл, никогда не отличавшийся ложной скромностью, решил зайти в дом и расспросить об этом чуде.