«Это тот, кого вы ищите! – кричал я, указывая на Патрика своим маленьким, как у девочки пальцем, когда приехал шериф. Освещая фонариком тропинку перед собой, он пересек двор и остановился возле меня. – Это Вилли! Он переместился в мое тело! Он пробрался в мой дом и трахает мою жену! Офицер, вы должны разобраться!»
Я знал, что разбираться вряд ли кто-то будет. На вызов приехал окружной шериф. Тот который не стал разбираться чьи в багажнике моего автомобиля испражнения и кровь. Шериф, который не стал разбираться как получилось, что половина моей машины, было буквально смято от подозрительного удара. Шериф, который был последним человеком на земле, заслуживающим этого поста.
– Какого хрена здесь происходит? – спросил полицейский, когда мы все трое стояли на лужайке у моего дома. Рука шерифа, как и прежде, лежала на кобуре. В глазах метался страх. Казалось, малейшее неловкое движения одного из нас, могло спровоцировать копа стрелять на поражение. – Я по всей округе разыскиваю сбежавшего психа, и надеюсь, вы оправдаете цель вашего звонка. Когда у полиции много работы, ее лучше не беспокоить по мелочам.
– Доброй ночи, офицер. – Патрик вышел в халате. В моем халате! Его мне подарила Элизабет на годовщину. Он уложил волосы гелем жены. Черт возьми, разве она не заподозрила неладное?! Я никогда не укладывал волосы гелем! – Думаю тот, кого вы ищете перед вами. Этот человек забрался на мою территорию и пытался попасть в дом. Его место в клинике, но не среди нормального общества. Он болен.
«Нормального общества?! – я подошел к Патрику и изо всех сил ткнул ему пальцем в кадык. Харрисон покачнулся и опиревшись о дерево, стал изображать приступ удушья. Делать вид, что я нанес ему непоправимый урон здоровью и что он – потратит на лечение большие деньги. – Ублюдок! Это я жертва! Я застрял в теле этой беспомощной пиньяты! Это меня сейчас колотят! А ты, засранец! Я много знал таких людей. Идете по головам лишь бы самим было комфортно! Обманываете! Шакалы, сидящие в шкурах невинных овец!»
Я просто стоял и строгим взглядом сверлил Патрика. Я нервничал и жевал губу. Но сказать ничего не мог. Я даже не пытался. Ничего не выйдет. Я был в этой шкуре всего полчаса, но уже смирился, что никто меня не услышит и даже не попытается.
Шериф достал из нагрудного кармана рубашки ориентировку. На ней была фотография Вилли Дубиловича. Он сравнил меня со снимком. Да, это был я. Как бы я не старался контролировать свое лицо оно было лицом человека с особенностями здоровья. Оно было лицом человека с хромосомной мутацией.
– Это Вилли Дубилович, – произнес шериф, убирая мятую залитую кофе фотографию. – Он с синдромом Дауна. Ну, сами понимаете…
– Даже не представляю как им тяжело. Искренне жаль таких как он. – Патрик не был человеком, который умеет сожалеть. Он был человеком эгоистичным и хладнокровным. Человеком, который повсеместно играет роль и плюет на всех кроме себя. И вообще, Патрик живущих на пособия называл «сраными государственными пиявками». – Смотрят на этот жестокий мир через призму доброты, а общество воспринимает их как злокачественную опухоль. Так и быть, офицер, я не стану писать на него заявление за ущерб моему здоровью. Я, конечно, пострадал, но этому бедолаге досталось больше, чем мне.
– Благородные слова, – заметил полицейский.
– Спасибо, офицер. – Патрик расправил плечи, будто подставляя главнокомандующему грудь для медали. – Рад был помочь.
– Идем, – сказал мне шериф. – И давай без фокусов, у меня сегодня крайне дерьмовый день. Ясно тебе?
Я ничего не ответил, потому что у меня, день был куда хуже. Кому еще доводилось оказываться в шкуре неизлечимо больного? Вряд ли кому то из вас это пришлось испытать. А вот мне, пришлось! Это было настоящим сумасшествием, вырвавшимся из кошмарных снов сюда, в мою жизнь.
Покорно следуя за полицейским, я почему-то вспомнил своего отца. Я никогда о нем не думал. С тех пор как он вышел за сигаретами и не вернулся, прошло больше тридцати лет. Но сейчас, воспоминания о нем были, как никогда свежи.
Казалось, только вчера он пришел домой пьяный и злой, что потратил на «пустышку» нервы и деньги. Тогда он избил маму, а я не понял, что отец имел в виду, под словом «пустышка» мою мать или лотерейный билет, на который отец спустил последние копейки, но так ничего и не выиграл.
Я не знаю, как мне удалось ковырнуть эти архивы в моей памяти, но они теперь лежали на столе передо мной. Возможно, это были «ложные» воспоминания. Парамнезия. Я не знаю. Возможно, это был не более чем отрывок из какого-то дурацкого фильма. Возможно, воспоминания самого Вилли Дубиловича. Я не знаю. Черт бы все драл!
Элизабет стояла у окна и испуганными глазами смотрела, как я брел к полицейской машине. Я был для Элизабет Харрисон лишь умалишённый, в дорогом костюме не по размеру. Умалишенный, который ночью забрел в ее двор и как подросток подглядывал за их с мужем постельными играми. Я был для моей Элизабет лишь больной человек, который на утро останется лишь фрагментом этой ужасной ночи.
Боль. Что это такое? Сотни игл, разом впившихся в грудь? Ржавый нож, разрезающий кожу? Думаю, да. Физическая боль сильнее. Но душевная глубже. Однако неважно каким способом тебя вывернули наизнанку – буквально или образно, пережив такое, ты больше не будешь прежним.
Я стоял у зеркала и смотрел в себя. Я не помню сколько так простоял. Время будто растянулось. Я смотрел в этот характерный разрез глаз. На эту блуждающую по лицу, еле уловимую улыбку. И я ничего не мог поделать с этой улыбкой – едва я стирал ее с лица, как она возвращалась снова.
И чему интересно знать я так добродушно улыбался? Ничему. Это риторический вопрос, навсегда застрявший в моей голове.
Взгляд мой был таким… Я глядел в свою душу и видел боль. Где-то там, за стеклянной оболочкой, за детской наивностью, была боль. Боль была сильнее меня.
Я почему то вспомнил, как плакала мама.
Мне было около шести лет, когда я вдруг проснулся среди ночи. Мама сидела возле меня, улыбалась мне, а по щекам ее бежали слезы. Тогда я не понимал, почему она плачет, теперь понимаю. Она плачет из-за меня. Плачет от своего бессилия, что-либо изменить. Это была ее боль.
Затем, я вспомнил отца.
Он очень злой и кричит, чтобы мы с мамой убирались прочь из его трейлера, потому что ему даже взглянуть на меня больно и противно. В глазах отца, я был словно плесень на дне кастрюли с испорченной вермишелью. Словно злокачественная опухоль или тошнотворный запах дохлятины под верандой. Это была его боль.
Еще, я вспомнил насмешки тех ребят. Один из них ударил меня в лицо. Я упал на землю и начал смеяться, потому что все начали смеяться. Я не мог понять, почему они меня бьют. Я сидел на земле и смеялся сквозь боль. Это была моя боль. Она пронзала меня иглами. Я помню кровь на рубашке и руках. Я думал, что это цена за дружбу. Но дружбы никакой и не было. Я понял это однажды, и это случилось там, в парке под мостом. Именно там, меня колотили и обворовывали.
В озлобленности этих подростков был виноват не я, были виноваты их родители. Их отцы, как и отец Вилли, (но по совместительству и мой тоже), топили свою никчёмную жизнь в выпивке, считали своих сыновей паршивцами и как только те попадались на глаза, лупили. Матерям лишь приходилось мириться с этим, терпеть и быть несчастными. И уповать на судьбу, что однажды, все изменится.
Возненавидевшие взрослых и их понятия, подростки, становились изгоями общества. Становились бичом города. Жили сами по себе. Бродили как стаи бездомных собак, и собирали металл и брезгливые взгляды. Именно такими ребятами были те, что избивали меня в лесу.
Когда я сидел на земле и, обливаясь кровью, смеялся, отщепенцы вдруг повскакивали на свои велосипеды, и умчались прочь из леса.
В тот момент, мне показалось, что я буквально провалился в прошлое Вилли. Воспоминания были настолько реалистичными, что я чувствовал сырость земли, на которой еще потом долго сидел, глядя вслед удаляющейся ораве на велосипедах. Я слышал тишину леса, нарушаемую лишь пением птиц в ветвях вековых деревьев и журчанием высыхающего ручья внизу оврага.
Стоя у зеркала, я понял почему я вдруг вспомнил все это. Это были воспоминания Вилли Дубиловича в чьем теле я сейчас нахожусь. Я на мгновение оказался в потайных уголках памяти Вилли. Там, где формировалась его психика. Там, где он не мог повлиять на события. Я вспомнил то, что Вилли Дубилович усердно пытался все эти годы забыть.
У меня появилась возможность почувствовать чужую боль, взглянуть на жизнь чужими глазами и возможно что-то исправить в своей.
Я все еще слышал смех тех ребят, когда Элайза Уорд произнесла:
– Ты самый красивый, Вилли. Мы тебя очень любим. Ты должен знать это.
Я вздрогнул и вернулся в реальность. Очертания леса, где я находился мгновением ранее, постепенно рассеялся. Я вновь оказался там, где и застыл – в ванной, у зеркала. Я не знаю сколько так простоял, глядя вглубь себя, но от того как сильно затекли мои ноги – думаю очень долго.
Женщина вошла в ванную и улыбнулась мне. Она была двоюродной старшей сестрой Вилли и по совместительству опекуном после того, как умерли родители. Также у Вилли была еще одна двоюродная сестра, младшая его на пять лет. Звали ее Эмма. Именно к ним меня привезла полиция.
Двухэтажный уютный домик на краю улицы. Приветливые соседи. Теплые объятия. Это все было замечательно. Но это было чужим. Принадлежало другому человеку. Я не имел на это право. Какой бы заботой меня не окружали Элайза и Эмма, я не мог оставаться в их доме. Я не мог так жить. Я не мог оставаться в шкуре умалишенного по имени Вилли Дубилович.
Элайза поцеловала меня в щеку, и я, как и прежде прихрамывая, вышел из ванной.
– Больше не огорчай нас, Вилли, – произнесла женщина мне вслед. – Не нужно делать так, чтобы мы волновались. Мы тебя любим.
Я ничего не ответил. Я не мог.
Теперь я должен спланировать побег из этого жуткого дома, где для меня сестры Уорд создали райские условия. Из дома, где стоит чихнуть и тебе вытрут губы. Мне было страшно находиться здесь. И чем скорее я выберусь отсюда, тем лучше.
Однако в свете последних событий, сделать это будет сложно. Женщины теперь стали более бдительными и изобретательными. Они не хотели допустить моего повторного столь внезапного исчезновения, поэтому все двери и окна, теперь запирались.
Наступил зефирный ад.
Прошла неделя с тех пор, как полиция привезла меня домой. Точнее это был дом Вилли, но не мой. Это был дом сестер Уорд – пожилых женщин помешанных на чистоте, перфекционизме и ковролине.
Но я по-прежнему находился вдали от своего дома. Вдали от своей жены. Я до сих пор не знал, как складывалась жизнь истинного Вилли и моей Элизабет. Уже миновала неделя. Целая неделя практического молчания. Я даже написать слова о помощи на листе бумаги не мог. Руки отказывались слушаться меня. Я брал карандаш, но все что из-под него выходило, казалось каракулями двухлетнего. Будто я сжимал карандаш пальцами ног. Я злостно сопел и отбрасывал карандаш в сторону. Затем, я поднимал карандаш с пола и снова пытался что-то написать. И снова безуспешно. Каракули да и только.
Вскоре я оставил эту идею. Ничего из этого не выйдет. Пальцы отказывались слушаться меня, точно импульсы, посланные к ним моим мозгом, не доходили и терялись по пути.
Я начал привыкать. Мне подтирали слюни. Попу. Готовили еду. Водили на мероприятия организованных специально для таких как я. Даже познакомили с Мэри Гарлоу. Это была сорокалетняя женщина аутист. Вроде симпатичная. Она меня обнимала, и я полюбил ее объятия. В ее нежных руках я готов был остаться навсегда. Но она совсем не умела целоваться. Я умел. Но бесчувственными, как после анестезии губами Дубиловича, это не получалось. Я не мог с ними совладать! Бедная женщина. Наш первый поцелуй, а я обслюнявил ей весь подбородок!
С ужасом, я начал понимать, что мое сознание притупляется! Становится туманным. Я пытался гнать эту вязкую ядовитую тишину из своей головы, и чтобы мои голосовые связки вовсе не атрофировались, я просто мычал. Ходил всюду и мычал.
Я вновь и вновь безуспешно возвращался к плану своего побега. План был прост, даже слишком. А задумал я следующее: Покинуть этот чертов дом и чем скорее, тем лучше! И неважно как, через дымоход или через дверную дырку для почты. Вот и все, что я задумал. Проще простого.
Казалось бы, какие сложности могут возникнуть при побеге из собственного дома? Никаких. Хочешь – беги. Только вот это было не так-то просто. Я всегда находился под присмотром.
Однажды, я нашел на ковре заколку для волос. Вы знаете, ее еще называют невидимки. Я спрятал ее во внутренний карман своих подштанников, но Элайза, пока я спал, отнесла их в подвал и постирала. Вряд ли она сделала это специально, потому что она не могла знать о заколке. И я лишился отмычки.
Однажды, я решил набрать номер службы спасения и сообщить им, что меня насильно удерживают взаперти, но сестры сменили пароль от стационарного телефона. Какой идиот вообще придумал пароль для стационарного телефона? Зачем?
Иногда я думал по ночам, что возможно ничего плохого в том, что меня контролируют нет, и вообще, может никто и не следит за мной. Возможно это лишь мания преследования. Как она там называется? А, вспомнил – паранойя!
Но это была не паранойя. За мной действительно следили. Я понял это случайно, когда однажды уронил вазу с цветами и среди осколков нашел маленькую скрытую камеру. Возмущению моему не было предела.
– Успокойся, Вилли. – Эмма положила мне на плечо руку и, поглаживая, рассказала: – Иногда, мы вынуждены обратится к наемным сиделкам и камера, нужна лишь для того, чтобы мы могли убедиться, что за тобой ухаживают надлежащим образом. Что тебя не обижают и вовремя кормят. Господи, милый, ты весь горишь. У тебя жар.
Мне казалось, что скрытые видео камеры повсюду! В семейных фотографиях на стенах, в глазу той старой фарфоровой куклы, что сидит в зале на камине, на веранде, в подвале и даже, в уборной.
Аккуратно ступая по выложенному в шахматном порядке черно-белому кафелю туалета, я поднимал голову и разглядывал каждый дюйм этого помещения. Видео камеры могли быть где угодно. Даже на рукоятке сливной кнопки унитаза. Непонятно, правда, зачем.
Я ощущал себя звездой телепроекта, с которого невозможно сбежать. На другом конце всех этих многочисленных видеокамер, транслирующих мою жизнь в прямом эфире, сидят телезрители и круглыми сутками наблюдают за мной. Для них – я крыса, стремящаяся сбежать из дома сестер Уорд как из крысоловки или тюрьмы, и наблюдать за этими безрезультатными попытками, им весело.
Я не мог самовольно выйти на улицу. Даже почту и ту, сестры забирали сами. Скорее всего, они опасались, что я могу обо всем рассказать почтальону, или, сбив его с ног, сбежать.
Я находился в кукольном домике, и, ступив за его пределы, рисковал упасть с края стола.
Вскоре, покидать этот дом стало для меня бессмысленной идеей. Я продолжал кричать внутри огромной свиной туши, но голос мой, теперь был практически беззвучным.
По ночам, я лежал в постели и глядел в потолок с проекцией галактики. Я, понурив голову, бродил среди звезд. Они уводили меня вглубь сознания Вилли. В самые страшные его уголки. Туда, где кровь от ужаса леденела в жилах.
Однажды, я поневоле вновь вернулся в тот парк, где сидел на земле с разбитым носом. Вопреки моим протестам реальность и воспоминания перемешивались, а я просто терялся в лабиринтах сознания больного Вилли Дубиловича. Сопротивляться было выше моих сил. Меня будто брала огромная рука великана и зашвыривала в параллельную вселенную, полную болью и страха, насмешек и обид, желаний и невозможностей.
И вновь я здесь.
Подростки смеются надо мной. У моих ног лежит мертвая птица. Странно, раньше я ее не замечал. Вспомнил! Я нашел ее со свернутым крылом и нес домой лечить. Отщепенцы отобрали птаху у меня и, размозжив ее голову камнем, бросили мне под ноги. Я стоял и смотрел как кровь птицы впитывается в землю. Еще мгновение назад она сидела в моей бейсболке. Она была жива. Птица ждала спасения, которого не получит.
– Всыпь ему, Дэйв! – крикнул один из ребят, и я не заметил, как оказался в нокдауне. – Получай, идиот!
Я лежал на спине и не мог понять, чем насалил этим ребятам. Чем вообще может не угодить умственно отсталый? Своей бескорыстностью? Нежеланием унизить вас или затушить о вас окурок?
Удар был настолько сильным, что мне показалось будто меня снес поезд. Кроны деревьев все еще кружились надо мной, когда я пытался подняться. От сильного головокружения меня затошнило. Я сел и рубашку оросила кровь. Она полилась из онемевшего от удара носа будто из открытого крана. На правой ноге не было кеда. Он слетел при падении и исчез в кустах.
Ко мне подсел тот парень, который добил раненную птицу и скомандовал здоровяку врезать мне. Звали его Уилл Фаррел. Этот человек еще много натворил плохого, прежде чем дробилка для щепы избавила общество от него. Джинсовая куртка Фаррела была обклеена нашивками с черепами, а кисти рук – обожжены сигаретными окурками отцом-садистом.
– Нам просто нехрен делать, – сказал Уилл, и все рассмеялись. И я тоже. Мне не было смешно. Но меня переполняло счастье. Не знаю почему, но я был счастлив, будто я весело провожу время в компании лучших друзей. Нам весело. Мы дурачимся. – Почему ты смеешься, придурошный? У тебя есть деньги?
Я ничего не ответил. Я не мог. Я смеялся.
Затем подростки стали искать в моих карманах деньги. У меня денег не было.
– Валим! – скомандовал один из парней, тот кто прикарманил мое увеличительное стекло. – Он ненормальный!
Ребята похватали свои велосипеды и удрали будто за ними мчалось огромное мерзкое существо или в край обезумевший маньяк.
Я знал, что это не игра, а маленький Вилли нет. Он все еще сидел рядом с мертвой птицей и смеялся. Он был один в лесу и ждал друзей. Но никто не вернулся.
Смех умственно отсталого Вилли, мой смех, вскоре затих.
Уже смеркалось, когда я окровавленный и с мертвой птицей на руках брел домой. Я не знал, кто меня ждет дома. Ждут ли меня там вообще. Я просто шел домой. Странно, но я знал, где живу. Ноги сами вели меня домой.
Мне вряд ли удалось бы повлиять на те события в парке. Приходилось лишь пересматривать фрагменты чужой жизни будто фильм. Он уже отснят и невозможно изменить сюжет, заменить актеров, переписать сценарий. Все было на своем месте.
Я не мог вмешаться в прошлое, но мог заглянуть в него. Узнать о Вилли как можно больше, ковыряясь в его сознании. Блуждая по лабиринтам его памяти, я имел доступ к самому глубокому и дорогому, что было у этого парня.
Однажды, я подумал, что можно узнать причину, по которой Вилли решил отправиться в ту ночную роковую прогулку. Я загорелся идеей, добраться до того момента, когда Бьюик 94-го года, на скорости сто двадцать километров, трагически оборвал жизнь человека с лишней хромосомой – Вилли Дубиловича.
Дождь. Нет. Ливень! Мы с отцом на заднем дворе. Я рою яму. Я сразу понял для чего она предназначалась. Для той мертвой птицы, которую я через весь город нес домой.
Мои руки все еще в крови. И рубашка в крови. Кровь на моих руках смешалась с землей и всю эту кашу смывал дождь. Туда, в яму. Труп птицы лежит рядом. Ветер треплет ее сырые перья на расплющенном затылке. Рядом стоит огромная фигура. Я взглянул на нее. Это отец. Пьяный и раздраженный.
«Опять пьяный» – подумал я, и эта мысль, словно свежее клеймо пронзила меня болью. Оказывается это самая частая мысль, посещаемая меня в детстве. «Отец опять пьяный».
– Копай, ненормальный! – взревел отец. Вода бежала по его темному словно табачный плевок лицу, заливала глаза. Отец вытирал ладонью воду и нервничал. Его нервировало все. Особенно его раздражал Вилли – собственный сын. – Все смеются над тобой! А значит и надо мной! Я не кусок дерьма! Слышишь?! Я не позволю смеяться надо мной!
Это было больше, чем воспоминания. Я чувствовал холод дождя, бьющего меня словно плетьми. Ощущал своей кожей порывы ветра. Они были настолько сильными, что я не мог даже вдохнуть. Я чувствовал запах земли и перегара от отца. Это не было сном. Я будто на какое-то врем действительно оказался там, на заднем дворе. Но я не мог остановить происходящее! Оно происходило вне зависимости от меня.
– Копай, я сказал!
Я откопал яму глубиной в полметра и опустил туда птицу. Отец уже ушел в дом. Я даже не заметил этого. Секунду назад он стоял рядом, теперь его нет. Это было мгновение. Наверное, по этому принципу и действуют воспоминания. Человек не может помнить каждую секунду. Невозможно каждую секунду наполнить жизнью, наполнить болью или радостью. Мы помним лишь вспышки – яркие и короткие.
Я еще долго стоял и смотрел в яму. Я вымок насквозь. И вот я уже на крыльце. Обувь очень тяжелая от налипшей на нее сырой земли. Холодная одежда прилипла к телу. Дождь все также льется, небеса грохочут, ветер свистит. Я открываю дверь и… за ней ничего нет. На этом воспоминания обрываются.
Я не знал сколько в организме Вилли болезней. Сколько генетических сбоев произошло, когда он развивался в утробе матери. Но думаю, с возрастом они лишь прогрессировали. Если в детстве Вилли мог самостоятельно откопать яму, то сегодня, он даже со своей ширинкой не мог справиться, не говоря уже о том, чтобы самостоятельно подтереть задницу. Про мастурбацию я и вовсе молчу.
Я проснулся среди ночи от сильного спазма в правой ноге. Судорога свела икроножную мышцу. Прошло пол минуты, прежде чем в спальню вбежала обеспокоенная Элайза. Эти пол минуты, были самыми долгими и мучительными в моей жизни. Когда посреди ночи мне сводило мышцы, я всегда так думал. Я думал, что это самые долгие и мучительные мгновения в моей жизни.
– Господи! – произнесла испуганно женщина и помогла мне принять сидячее положение. – Вилли, милый, ты холодный как лед!
Я, обливаясь потом, сидел на краю постели и не знал, что делать, чтобы эта адская боль ушла. Но благодаря массажу Элайзы судорога отступала. Я дрожал от холода. Казалось прямиком из воспоминаний в той же сырой одежде я оказался в кровати.
– Ложись, милый, – прошептала Элайза, когда боль моя отступила. – Ложись и ничего не бойся. Мы рядом. Все хорошо.
Я лег и укутался в одеяло. Согревшись, я снова уснул. Мне снилась Элизабет. Снились ее губы. Подводный минет. Вот бы мне хоть на мгновение снова испытать это чувство. Вряд ли сейчас, если я попрошу одну из сестер Уорд сделать мне минет, они согласятся. Может хотя бы попытаться. В конце концов, они не мне приходятся сестрами. В любом случае, они не согласятся.
Ближе к утру, я захотел пописать. Я поднялся и, стараясь не шуметь, отправился в уборную. Моя спальня, точнее спальня Дубиловича, была самая дальняя от уборной, поэтому приходилось проделывать долгий путь. На самом же деле, путь не был таким долгим, всего десять метров, но мне эти десять метров давались с большим трудом.
Второй этаж, где находились спальни, как и весь дом, был покрыт ковролином, поэтому мои шаги скрадывались его крупным ворсом. Однако местами, о которых я, конечно же, поначалу не знал, доски все же поскрипывали.
Всякий раз, когда я среди ночи шел по своим делам, сестрам об этом уже было известно. Они по очереди, а иногда и обе сразу, выглядывали из своих спален и бросались помочь мне. Помощь их заключалась в том, чтобы без происшествий довести меня до туалета, расстегнуть ширинку моей пижамы, или брюк, (это зависело от времени суток), и порою, даже подержать мой прибор, чтобы я вдруг не описал края унитаза. Прибор Вилли Дубиловича был маленьким, сморщенным как голова столетней черепахи. Мне он был отвратителен.
Думаю, мой прибор был отвратителен и сестрам, которые с таким рвением бросались подержать его в своих руках и стряхнуть с него последние капли.
Я писал, и был узником этого сумасшедшего дома, с чокнутыми в нем обитателями. Я ел и был узником. Подставляя свою задницу для влажных салфеток с ароматом горной лаванды – я по-прежнему оставался гребанным узником, в гребанной шкуре слабоумного Дубиловича.
И мне предстояло таким оставаться, на протяжении всей жизни. До конца своих дней.
За мной следили. Каждый мой шаг был известен и предугадан. Судя по всему, Вилли не был полон неожиданностей. Кроме того случая, когда он самовольно покинул дом и куда-то упрямо бежал сквозь пелену холодной ночи.
– Милый? – Хоть я уже давно изучил все скрипучие половицы и теперь передвигался по коридору второго этажа практически бесшумно, Эмма все же услышала меня и вышла из спальни. На ней был белый халат, волосы растрепаны, на подбородке засохшие слюни. Я остановился. – Я помогу тебе, – сказала Эмма и, взяв меня под локоток, точно я был немощный старик, и повела к туалету. – Не стесняйся – просить о помощи, Вилли. Все хорошо. Все будет хорошо. Так, заходи. Аккуратно. Сейчас я включу свет.
Когда Эмма включила свет, я поморщился и направился к унитазу.
– Тебе помочь? – спросила меня сестра, указывая своим взглядом туда.
Я подумал, что было бы неплохо, снова ощутить свой член в ее теплой нежной руке, но боюсь, что сегодня все выйдет из-под контроля, и Эмма с криком: У тебя что, стояк?! – разбудит весь дом.
Я испугался такого нелепого исхода событий и предпочел отказаться.
– Н-нет, – выдавил я из себя и Эмма, улыбнувшись, ушла. Но не далеко – она стояла за дверью. Стояла и ждала, и слушала.
Сделав свое дело, и вернувшись в спальню, не без сопровождения вездесущей сестры, я лег и стал раздумывать о побеге. Мне, во что бы то ни стало, нужно убираться отсюда. Долго я думал, прежде чем собрался с последними, угасающими мыслями, и снова попытался написать письмо.
И знаете что, в этот раз, у меня вышло! Вот что получилось:
Элизабет, прошу, прочти.
Я – твой муж, я – Патрик.
Твое любимое вино – «Тюдор Де-Помолье».
Твой любимый фильм – «На берегу мечты».
Это известно лишь мне.
Боюсь, что вышло, не совсем красиво, коряво, как будто писал ребенок. Но слова, уже можно разобрать, можно прочесть. Я надеялся передать это письмо Элизабет и тогда, она поверит мне и поможет. Вся надежда только на нее.
Я не представлял, как можно вернуться в свое тело. Как можно сбежать из этого проклятого дома. Но одно я знал точно, когда прятал письмо во внутренний карман своей пижамы, я должен это сделать. Даже если я умру, я должен попытаться. И ни Господь, ни Дьявол, не смогут мне помешать.
Теперь, мне предстояло придумать, как перехитрить своих «заботливых» сестер.