Go to audiobook
Вот и настал день коронации, которую Николай Александрович стремился провести со всей возможной поспешностью. Его, конечно, отговаривали от столь опрометчивого решения, дескать, подожди до весны, а еще лучше до лета. Но он был непреклонен. Причин на то хватало. Начиная с ускорения формальной легализации и заканчивая большой провокацией. Как ни крути, а коронованный царь в те годы – что-то да весил в обществе. А провокация? О! Ничего хитрого в том не было. Все на виду…
Что такое коронация? Каждый скажет то, что ему ближе. Кто-то вспомнит про народные гуляния, кто-то про церковный ритуал, кто-то про пышные приемы. И все они будут не правы. Потому что коронация – это прежде всего деньги. И очень большие деньги. Поспешная особенно. И эти деньги можно освоить.
Собственно, мнения вокруг Николая Александровича разделились. Те люди, что были хоть сколь-либо здравомыслящи и смелы, пытались отговорить его от поспешной коронации, ссылаясь на то, что это очень дорого, и на то, что не сумеют наши головотяпы все толком подготовить. Александр III полтора года занимался этим вопросом, и то напряженных моментов хватало. Но были и те, кто с горящими глазами хватался за дело, предвкушая куш. Это-то нашему герою и требовалось. Тем более что нарисовались «все те же лица», то есть люди, так или иначе связанные с великими князьями – братьями Александра III. А наш герой и рад стараться. Подкидывая им бюджет и не вмешиваясь в дела. Разумеется, великие князья, как и было принято, работали не сами. У этих «товарищей» хватало подручных, таскающих им каштаны из огня с риском для собственной шкуры.
Мама, кстати, тоже держалась в стороне и наблюдала. Как кошка в засаде. Изредка навещала сына, но посматривала на него с подозрением и даже опаской. Поначалу-то она пыталась взять его в оборот, но тот постоянно выскальзывал. Раз за разом. И дело с железнодорожной катастрофой тянулось все дальше и глубже. Анатолий Федорович Кони буквально землю рыл. Не хуже крота. А теперь еще и эта странная, поспешная коронация. Она была опытным игроком, чтобы понять – сынок что-то затеял. Только что?
Так или иначе, но 24 февраля 1889 года Николай Александрович вышел из тронного зала Кремлевского дворца и направился к Успенскому собору. Небольшая прогулка по тщательно убранной брусчатке в окружении толпы людей. И вот – храм. Жаркий, душный и какой-то сальный из-за того, что в довольно компактном помещении постоянно сжигалась масса свечей и лампадного масла. Как обычно, впрочем. Эта волна духоты прямо ударила его, словно лопатой, когда он вошел внутрь. Да так, что он аж пошатнулся. Но устоял и направился дальше. Мимоходом отметив, что «выписанные» им почетные гости все-таки прибыли. Он и не надеялся, право слово. А они взяли и приехали. По правде говоря, ему и не хотелось особо их видеть. Просто решил «тыкнуть палочкой» и «позырить», зашевелятся или нет. Зашевелились. Неожиданно.
Собственно, о ком речь? О трех восточных патриархах: Александрийском, Антиохийском и Иерусалимском, которые прибыли, несмотря на возраст. А также бывшем патриархе Константинополя Иоакиме III. Почему бывшем? Потому что он был поставлен в 1878 году, сразу после победы русского оружия в очередной войне с Османской империей как последовательный сторонник России. И просидел до 1884 года. Сменивший же его в Иоаким IV был ставленником Рима и посему действовал не совсем в гармонии с российскими интересами на Балканах. Но это было бы полбеды, если бы в 1886 году его не сменил Дионисий V – ярый русофоб и туркофил, который даже в годы Русско-турецкой войны 1877–1878 годов всячески проявлял свою позицию. И так довыступался, что его чуть местные греки не растерзали, если бы не казаки, спасшие этого «кадра». Разумеется, приглашать Дионисия Николай Александрович не стал, ибо не видел в том смысла. Он враг, открытый и последовательный. Поэтому его стали подчеркнуто игнорировать. Более того, в приглашении, направленном Иоакиму III, обращались к нему, как действующему патриарху Константинополя.
Иерархи прибыли. За деньгами, ясно дело, о чем в приглашении говорилось отдельно. Но это и неважно, ибо за кадром. Главное, что для людей верующих это было очень большим, знаковым событием. Давненько на коронации православного государя не собирались все восточные патриархи знаменитой Пентархии. Так, пожалуй, бывало лишь в первые века Византии. А вот если бы приехал еще и Папа Римский – был бы вообще фурор с «косплеем» Константина I Великого или Феодосия I и тоже Великого. Папе Льву XIII приглашение было послано, но он уклонился от визита, сказавшись больным. Врал или нет – неизвестно. Но официальных представителей своих прислал с подарками и наилучшими пожеланиями…
Николай Александрович же погрузился в долгую и утомительную службу, после которой его ждало миропомазание и возложение короны. Час, долгий и мучительный час. Могли и больше, но он сразу оговорил – после аварии плохо переносит духоту, и если рухнет без сознания, это будет на совести священников со всеми вытекающими последствиями.
Но вот – финал. На него водрузили корону, перекрестили в очередной раз и отпустили с миром. Дескать, действуй-злодействуй.
Он обернулся к народу, набившемуся в собор, и вяло улыбнулся. Наконец-то эта пытка подошла к концу. Да и вид его неловкость вызывал от всех этих аляповатых атрибутов власти. Скоро XX век уже наступит, а он вырядился этаким не то клоуном, не то павлином. На голове огромная и весьма тяжелая шапка совершенно дурацкого вида, то есть большая императорская корона. В левой руке пушечное ядро с воткнутым туда крестиком – держава. В правой – декоративная булава, называемая скипетром. На груди – роскошная цепь ордена Андрея Первозванного, заливающая блеском драгоценных металлов и камней буквально «весь фасад». А на плечах мантия таких непомерных размеров, что ходить с ней без «заносителей хвоста» было крайне неудобно.
И вот эту самую мантию бросились поправлять дяди – великие князья. Чтобы сидела лучше и складки разгладить. Да так энергично ринулись, что умудрились сорвать с него цепь ордена Андрея Первозванного.
Николай Александрович не знал, что во время коронации оригинального Николая II в 1896 году произошла та же самая неприятность из-за косорукости или злого умысла того же самого великого князя. Только тот, настоящий, Коля растерялся, и орденская цепь упала к его ногам, став знаковым предзнаменованием. А наш герой успел отреагировать и подхватил украшение правой рукой. Той самой, что удерживала скипетр. Да так энергично и быстро дернул лапкой, ловя «цепочку», что засветил Алексею Александровичу скипетром по лбу, вынудив отшатнуться и упасть на попу.
Мгновение. В соборе наступила гробовая тишина. Все-таки событие неординарное. Настоящее предзнаменование!
Император же не догадался сделать ничего лучше, чем крутануть скипетром, наматывая на него орденскую цепь, и пойти вперед с самым невозмутимым видом. Дескать, так и задумывалось. Само собой, Владимир Александрович, что сорвал с него цепь, огреб ею по лицу во время наматывания на скипетр. Несильно. Но этого хватило, чтобы тот шагнул назад, оступился и упал. Николай Александрович же двигался вперед по коридору из людей и не обращался на шум и возню сзади. Было безумно интересно посмотреть, но он старался держать марку.
Пройдя по Успенскому собору, Император вышел на свежий воздух. С минуту простоял, пытаясь надышаться. И пошел в еще одно душное место – Грановитую палату, где все уже было готово для пира. А потом был бал. И танцы. Обновленный Николай Александрович не любил такие мероприятия, в отличие от оригинала. Он прекрасно понимал, что для высшего света балы были лишь предлогом, чтобы собраться, пообщаться и подыскать себе высокородную пассию на ближайшую ночь, а возможно, что и жену. Этакий массовый смотр всех всеми. Но поделать с собой ничего не мог – не нравились они ему. Так что довольную гримасу натянул на свое лицо с трудом.
И тут – спасение, настоящее спасение из очередной великосветской пытки – вошел дежурный офицер, сообщив, что случилась беда – давка и беспорядки. Казалось бы, Николай должен был расстроиться и опечалиться столь мрачными событиями. Но нет. Он с трудом сдержался, чтобы не обрадоваться. Какое уж тут веселье? И уже через полчаса он, верхом на коне, прибыл к месту трагедии. И сразу же влился в решение проблем и организацию помощи раненым. Более того, по его приказу поднялись солдаты Московского гарнизона, которым было поручено навести порядок в толпе. И, предотвратив давку, обеспечить раздачу подарков. Кроме того, армейцы стали ставить кухни, дабы накормить людей сытной и горячей едой, Бесплатно. За счет Императора. Все-таки столько стоят пусть и на легком, а морозе.
А сам монарх на крупном кирасирском коне курсировал по округе, чтобы «держать свой флаг» всюду. Само собой, не один, а в окружении всадников. Тут и бойцы лейб-конвоя были, и кое-кто из кирасиров да кавалергардов, что участвовали в коронационных торжествах.
Николай Александрович старался побывать всюду. Вот он снимает пробу с каши, которую должны раздать людям. А спустя совсем немного времени уже тащит носилки с раненым, помогая санитарам. Еще полчаса, и он несет надувное бревно… кхм… хотя нет, эта сцена из другой сказки. В общем, старался создать эффект присутствия повсюду. Так что уже к вечеру вся эта огромная толпа была уверена: Император где-то совсем рядом, он с ними, он за них. Ибо видели, а потом и пересказывали с выдуманными подробностями, доходя едва ли не до сказок о воскрешении наложением рук.
День кончился. Но наш герой не угомонился. Он начал объезжать больницы, выделенные для размещения раненых, и смотреть, как идут дела. И на следующий день продолжилась «движуха», а на третий – так и вообще – он возглавил траурное шествие, в конце которого устроил небольшой, но значимый митинг.
– Я не оставлю людей с бедами один на один! Всех пострадавших будут лечить за мой счет! А ежели потребуется, то и пенсию положу! А если погиб, то ближайшему родичу пенсия будет! – громко кричал Николай Александрович в рупор так, чтобы его услышала вся толпа.
И толпа, словно древнее чудовище, реагировала, радостно ревя. Волнами. Как какой-то рокочущий монстр. Разум если и был присущ этой химере, то очень примитивный.
Еще несколько коротких, рубленых фраз. И толпа вновь взревела. И еще. И еще. Это было так просто – говорить то, что хотят услышать люди. А потом он приказал взять под стражу московского обер-полицмейстера Александра Александровича Влавского и министра двора – Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова. Прилюдно. Публично. Ведь они отвечали за организацию торжеств. И не смогли все сделать по уму. А значит, должны ответить за свои злодеяния. О чем он толпе и сообщил. И вновь дикий, радостный рев. Только куда как громче, чем прежде. Толпа заколыхалась, заплескалась и натурально показалась чем-то живым и ужасающим.
Столетие назад такие же безумные монстры опустошили Париж во время Великой французской революции. А потом… вероятно… аналогичные создания терзали Россию, оставляя после себя только кровь и руины. Век бы их не видеть. Но они есть… и иногда образуются. А значит что? С ними нужно уметь договариваться, а еще лучше – использовать.
Наш герой знал о приемах взаимодействия с толпой только по книжкам и немало рисковал, готовясь к коронации. Импровизировал. Старался взять самые простые и самые эффективные приемы. Но у него все получилось. Неискушенная публика же. А потом, еще немного погудев, толпа рассыпалась на дискретные группы, которые расползлись в разные стороны. Все-таки хоронить всех погибших на одном кладбище было невозможно, да и глупо. А Император отправился на вокзал, к поезду, где уже все паковались, дожидаясь только его.
– Коронация сорвана, – мрачно произнесла Мария Федоровна, когда ей наконец удалось поговорить с сыном наедине.
– Напротив. Она удалась.
– Удалась?! – неподдельно удивилась вдовствующая Императрица.
– Вот что было бы, пройди она нормально? Несколько заметок в газетах. Унылые лица. И немного пустой болтовни. Мы не умеем устраивать зрелище, чтобы от восторга шатало весь город и за которым с замиранием сердца смотрела вся страна. К сожалению, ни гонок колесниц, ни гладиаторских игр, ни других острых забав. Для аристократов то не диво. А простым людям что? В общем – скука. А тут невольно они создали возможность развернуться.
– Как ты можешь так об этом говорить? Погибли люди! – наигранно возмутилась Мария Федоровна, которую, очевидно, это совершенно не трогало.
– Верно. И виновные будут наказаны, – серьезно произнес Николай Александрович. – Но оно того стоило. Ты видела толпу? Ты слышала ее рев? Прекрасное зрелище, не правда ли?
– ПРЕКРАСНОЕ?! – ошалело переспросила вдовствующая Императрица.
– Да. Ощущение, словно кормишь с руки древнее хтоническое чудовище. Или даже два. Сцилла, к ноге! Харибда, голос! А потом за ушком почешешь, и это страшное, всесокрушающее чудовище урчит, словно верная овчарка. Просто удивительно… волшебно… непередаваемо…
– Ты серьезно? – дико смотря на сына, спросила мать.
– А как еще? Первым Императором, который завел себе свору таких ручных чудовищ после перерыва почти в две тысячи лет, был Наполеон Бонапарт. И вся Европа зашаталась, едва устояв от ярости своры этих французских лягушек. И да. Сначала он пустил кровь, а потом приласкал этого побитого, скулящего монстра. Толпа ведь не ведает ни зла, ни добра. Толпа – очень примитивное животное, из каких бы гениальных людей ни состояла. Удивительная метаморфоза. Вот были профессора да академики, деятели культуры и просто образованные люди. Раз. Сбились в толпу. И вот уже зарычали, обнажив первобытное естество. И если по отдельности этих робких да застенчивых людей не стоит и опасаться, то в толпе им потребуется плотный ружейный огонь да картечь, дабы их рассеять и вновь превратить в людей. Если, конечно, у тебя хватит смелости или трусости применить оружие.
– Трусости?
– О да! Ты не знала? Самые выдающиеся примеры отваги происходят из-за приступов безнадежного, отчаянного страха, когда сознание совершенно парализуется от ужаса и перестает воспринимать угрозу трезво. Мама, крыса, загнанная в угол, невероятно опасна. Или ты этого не знала? – хмыкнув, спросил Император.
Мария Федоровна внимательно посмотрела на сына, с подозрением прищурившись. Но, не дождавшись развития темы, едва заметно фыркнула, переключаясь на смежную.
– Ты считаешь, что они виновны?
– Воронцов-Дашков и Влавский?
– Да.
– Безусловно. Кроме того, кого-то нужно скормить толпе. Почему не их?
– Потому что они положили свою жизнь служению твоему деду и отцу. Нельзя вот так взять и все перечеркнуть.
– Мама, они целенаправленно испортили мою коронацию. А тебе ли не знать, как много это значит для простых людей? Особенно в наши дни. Этот мистицизм и символизм стали совершенно невыносимы. Опийные безумцы всюду бегают и бредят своими навязчивыми идеями, смущая честный люд.
– Ты не знаешь наверняка, нарочно они так поступили или случайно.
– Ты шутишь? Мама, я это знал в Санкт-Петербурге… еще до Рождества. При том подходе, которым они вели это дело, ничего хорошего выйти попросту не могло. Если я во что-то не вмешиваюсь, не значит, что не приглядываю. Они хотели оступиться. Я дал им эту возможность. Тут же, когда я ходил по больницам, много общался с простым народом… слушал… спрашивал… уточнял… И знаешь, что все в один голос сказывают?
– Что?
– Будто бы эти мерзавцы ни черта не делали! Понимаешь? Деньги взяли, а дела не сделали! Может быть, они и отцу с дедом так же служили? Чувствуется хватка, опыт, навык. Или, скажешь, нет?
– Жениться тебе надо, – тяжело вздохнув, констатировала мать. – Найти женщину, чтобы гасила в тебе эту злобу, что проснулась после крушения поезда. Чтобы повзрослел уже наконец и о другом думал, о семье, а не об этих мелочах.
– Боюсь, что сейчас это невозможно, – холодно произнес Император, чрезвычайно раздраженный словами Марии Федоровны. Ей-то, понятно, было бы очень выгодно, чтобы сынок занялся семьей и не мешал ей править. Впрочем, очень быстро поборов свое раздражение, он поинтересовался: – Или ты кого-то мне присмотрела?
– Присмотрела. Очень достойную девушку. Дочь графа Парижского, главного претендента на французский престол – Елену Орлеанскую.
– Вот как? И зачем она мне? – со снисходительной улыбкой поинтересовался Николай.
– Что значит зачем? – опешила Мария Федоровна от такого вопроса.
– С одной стороны, она не соответствует закону Павла Петровича и Александра Павловича. Строго говоря, брак с ней является морганатическим. Но это мелочи. Царь я или не царь? Закон всегда можно изменить. Главное в другом. Что мы получаем с этого брака? Какая польза для империи и нашей семьи?
– Этот брак укрепит отношения России и Франции.
– Ты серьезно? – удивленно повел бровью Николай. – Во Франции республика. Каким образом брак с частным лицом, за которым не стоит ровным счетом ничего, укрепит отношения с Францией? Кроме того, Елена родилась в Англии, выросла там и, по сути, англичанка до мозга костей. А ее отец давно оставил французские дела, держась, по сути, интересов Великобритании. Она с отцом – изгои, потерявшие престол в силу бестолкового руководства их предков.
– Народ любит их!
– Ты сама-то веришь в этот бред? – насмешливо фыркнул Николай Александрович. – Вот корсиканское чудовище народ Франции действительно любит. Просто обожает. Восстань он из мертвых – через неделю бы вся Франция ему присягнула. Несмотря ни на что. А этих скорее игнорирует. И вся их мышиная возня с претендентами на престол никому не интересна. За ними не стоит ничего. С тем же успехом они могли провозгласить себя претендентами на престол Луны.
– У тебя есть кто-то на примете? – после долгой паузы спросила Мария Федоровна. Очень долгой. Сложно было сказать, задели ее слова сына или заставили задуматься, но с виду она лишь слегка нахмурилась.
– Если следовать строго букве закона, то у меня не такой и большой выбор. Сестры кайзера Вильгельма: Виктория и Маргарита. Только какой смысл в браке с ними? Улучшит ли он отношения между нашими странами? Не думаю. Германия рвется к гегемонии в Европе, и тяжелая война с ней в конечном счете неизбежна. Да и каких-то реальных, материальных выгод этот брак не несет и принести не может. Великобритания выпадает, так как у королевы Виктории все дочери заметно старше меня и давно замужем. Да и гемофилия в той крови гуляет. Дешевые портовые шлюхи и то безопаснее, чем связь с этими особами.
– Выбирай выражения! – вскинулась Мария Федоровна.
– Тебя так смущает правда?
– Это… это…
– Это простая и обыденная правда. К сожалению, потомство королевы Виктории – проклято. И гемофилия, и слабоумие, и слепота… чего там только нет. У них проблемы, как у Габсбургов. Доигрались с близкородственными браками. Но не суть. Мы отвлеклись. Кто у нас дальше? Бельгия? Да, у Леопольда есть младшая дочь – Клементина. Вполне возможный вариант, но у нее конфликт с отцом из-за того, что Леопольд не дозволяет ей морганатический брак с Виктором Бонапартом. Учитывая, что старшие дочери взбунтовались против своего отца, – весьма ненадежное дело. Вот. Кто еще? Испания, Нидерланды и Швеция выпадают – принцесс или нет, или подходящих не наблюдается. Дания – близкие родственники, да и проку никакого.
– Никакого проку? – удивилась Мария Федоровна.
– Мам, ты только не обижайся. Скажи честно, что выиграла Россия от того, что цесаревич взял тебя в жены? Денег ей добавилось? Земли? Заводов? Или, может, какой-то союз важный удалось укрепить?
– А разве союз не стал основой этого брака?
– Союз против кого? Против Германии. И выгоден он был в те годы только Дании. Россия же до того, как Бисмарк предал ее в 1878 году, держалась дружбы и союза с ней. Россия была нужна Дании для защиты от немцев, а Дания России – для защиты от англичан, с которыми мы традиционно были не в ладах. А теперь, положа руку на сердце, скажи, кого бы выбрала Дания, начнись война между Россией и Великобританией? Только честно.
– Точно на это ответить нельзя.
– Можно, мама. Можно. И ты прекрасно знаешь, что Дания предала бы интересы России без всяких сомнений. Ибо английский флот сильнее русского. Вошел бы в проливы и закрыл их от нас, совершенно обезопасив Данию от русских штыков.
– Допустим… – нехотя согласилась Мария Федоровна.
– Какие еще претенденты?
– Черногория.
– На кой бес нам эти «тридцать три квадратных метра головной боли»?
– Чего, прости?
– Черногория – это ничто. Крохотный клочок земли, лишенный каких-либо ресурсов. Брак с черногорской принцессой станет дырой в бюджете и кандалами на ногах. Им выгодно, нам обуза. Аналогично обстоит дело с Сербией, Румынией и Болгарией, будь у них даже подходящие девицы. В Греции еще хуже – близкие родственники, – произнес Николай Александрович и, тяжело вздохнув, подытожил: – Вот так и выходит, что, следуя закону предков, мне нельзя жениться, ибо не на ком.
– Остаются еще германские княжества.
– Нет, не остаются. Они не являются самостоятельными правителями. После 1871 года, во всяком случае. Брак с девицами их домов суть то же самое, что брак моего деда с Долгоруковой. – Дагмара от этого упоминания вздрогнула, как от оплеухи. Ведь княжна Долгорукова была любовницей Александра II и чуть не стала Императрицей, оттесняя от престолонаследия будущего Александра III – супруга Марии Федоровны. Больная для нее тема. Очень. – Да и толку России от этих браков? Пустая возня. Нужно менять закон или вовсе его отменять, ибо в нынешнем виде он совершенно не пригоден к делу.
– И как же ты его хочешь менять?
– Пока не решил. Однозначно только одно – браки членов августейшей фамилии должны приносить пользу империи. Реальную, ощутимую, материальную пользу. Землю, деньги, заводы… хоть что-то. Либо улучшать кровь.
– Улучшать кровь?
– Да, мама. Улучшать. Или ты думаешь, что близкородственные браки, которыми развлекаются веками все аристократы в Европе, не ведут к вырождению наших домов? Пять колен, мама. Пять колен должно быть между будущим мужем и женой, чтобы не накапливался негативный эффект. И не плодились хворые телом или душой более обычного. Поэтому время от времени надобно выбирать в невесты девушек породистых не по происхождению, а по экстерьеру или личным качествам. Ведь наследники берут свой облик и таланты не только от отца, но и от матери. Вспомни супругу Павла Петровича. Она была настоящим гренадером по росту и размаху плеч. Сам же Павел – деятельный малыш. Какими стали их дети? Вот! – назидательно поднял он палец. – С умом, талантами и характером то же самое, что и с внешностью. Берешь в жены забитую, безвольную серую мышку и имеешь все шансы получить таких же детей. А удержат они власть? Смогут ли сохранить династию? Ой сомневаюсь.
– Ты говоришь страшные вещи, сынок, – очень тихо произнесла Мария Федоровна.
– Правда всегда страшна и никому не интересна. Но если ты не хочешь, чтобы твоих внуков революционеры расстреляли в каком-нибудь грязном подвале, – тебе стоит над ней подумать.
– Почему в подвале?
– А тебе больше по душе гильотинирование при большом скоплении народа? Чтобы толпы черни потом веселились, нацепив отрубленные головы на палки и потрясая ими на потеху окружающим? Не забудь бунтовщикам об этом сообщить, а то еще перепутают.
– Сынок!
– Ты забыла судьбу Марии-Антуанетты? Ты забыла о том, какой кровью была залита вся так любимая тобой Франция? Ты забыла о том, что высокородных дам революционеры сначала коллективно насиловали, а потом раздирали на части и бегали по улицам с кусками их тел и органов? И это – просвещенная Франция! А у нас – Россия, в которой, как известно, бунты славны безжалостностью и беспощадностью.
– Ты очень сильно изменился, – покачав головой, произнесла вдовствующая Императрица. – Очень…
– Считай, что там, в поезде, меня уронили, и я наконец вылупился из яйца. Слишком прочная скорлупа. Без посторонней помощи не выбраться было.
– Ты полагаешь, что так ведут себя цыплята? – горько усмехнулась Дагмара.
– Из яиц не только они вылупляются. Или ты забыла, кто изображен на гербе Романовых? Грифон, мама. Грифон. Это чудовище с мощным клювом, сильными крыльями и могучими лапами, полными стальных когтей. Рядом с ним никто не может быть в безопасности… кроме матери. – Мария Федоровна вопросительно выгнула бровь, задавая молчаливый вопрос. Николай Александрович же улыбнулся, но развивать эту тему не стал. Сказано и так достаточно…