Go to audiobook
Место это для жительства он выбирал сам лет тридцать тому назад, когда закладывались кооперативные дома в разных районах. Здесь была окраина, глинистые карьеры, но в планах благоустройства уже стояли эти пруды, и он поверил, купил квартиру, поселился с молодой женой и маленьким сыном.
Ах, время, время, куда ж ты несешься? Надо было иметь и дочку, и еще дочку, тогда бы не оказался без угла на старости лет…
Он спустился с пригорка, перешел шоссе, отделяющее сквер от мелкого, но удобного рынка, и стал подниматься к входу, когда рядом с ним незаметно возникли три молодых человека.
– Закурить не найдется?
И не успел он ответить, как страшный удар в лицо свалил его с ног. Он упал, но молодые руки подняли его и проворно, быстро-быстро, стали обшаривать карманы снаружи и внутри одежды.
– Прости, отец, иначе не можем. Опохмел нужен. Иди домой, не поминай лихом.
Ему нахлобучили кепку и отряхнули.
Со стороны казалось, что ребята помогли встать седому оступившемуся человеку. Прохожие шли мимо, мир полнился светлыми чудесами осеннего дня.
А он, потрясенный, онемевший от боли, с кровью во рту, не знал, что он и где. Наконец, добрался до дома, позвонил в соседнюю квартиру и свалился в постель. В сознании беспрерывно мелькали глаза, кулаки, яркая вспышка света.
Телефонный звонок раздался, когда Валентина проводила занятия с очередными новобранцами.
Пятнадцать человек сидели в креслах конференц-зала, глядя на оживленную модную женщину, обещавшую им новую жизнь. Ни тени сомнения не было в ее словах, лишь кипучий настрой на успех, на стремительную деловую жизнь, а вокруг царили безработица и разруха. – Неужели? – думали и эти люди тоже, – неужели возможно жить так, как она обещает?
А Валентина ничего особенного и не обещала, просто она сама была преисполнена уверенности, и это лучше всех уговоров действовало на слушателей.
– Валентина Сергеевна, вас к телефону, – заглянула Шурочка, с улыбкой оглядела сидящих и подмигнула всем сразу.
– Извините, господа, – Валентина поспешила в кабинет.
– Алло, – деловито сказала в трубку. Вдруг лицо ее помертвело. – Викентий Матвеевич… какой ужас! Срочно еду. Екатерина Дмитриевна! Закончите занятия.
В машине ее трясло. Не месть ли это тех людей? Они же все про нее знают! Дочери, дочери… Страх сводил кожу на голове, волнами ходил по спине.
Свёкор лежал в постели с влажной салфеткой на лбу. Возле него сидела Анна Стахиевна. У Викентия Матвеевича был сильный жар, по лицу расплылся багровый синяк, левый глаз был закрыт. Из его путаных слов Валентина поняла, что это было "обычное" уличное ограбление, пьяный разбой, навряд ли связанный с ее делами.
"Те" не грабят.
У нее отлегло от сердца.
Успех в рекламе никак не давался Шурочке.
Клиентов настораживал ее простоватый подмосковный разговор, отсутствие высшего образование, которое считалось разумеющейся необходимостью. Ей даже сказали об этом прямым текстом, нахалы! Они вообще не считают за людей тех, кто без диплома, а рекламный агент для них – простой слуга…
К той железной двери Шурочка подошла случайно, просто шла мимо по своим делам. Над дверью и вывески-то никакой не было, но люди входили и выходили.
Денег у нее не было, иных способов заработать тоже.
"Была не была!"
И нажала на кнопку в переговорном устройстве.
– Кто вы? – спросил мужской голос.
– Газета "Городская новь", – с важностью ответила она.
– Минутку.
Ей открыл молодой, поразительно худой мужчина в сером свитере, очень просторном при его сложении. Лицо его было вытянутым и серым, глазные впадины глубоки, словно вдавленные. При виде его, Шурочка замерла на пороге.
– Входите, входите, – улыбнулся он.
Она решилась.
– Идите за мной, – сказал он и стал спускаться по крутой лестнице вниз, в подвал.
Они проследовали коридором с поворотами направо, налево. У стен теснились коробки, валялись обрывки бумаги, бечевки. У двери, к которой они, наконец, подошли, жались друг к другу, сидя на ящиках, три накрашенные девицы.
У Шурочки захолонуло сердце.
– Сюда, – перед нею распахнули дверь.
В большой комнате, куда она вступила, находились несколько человек.
При ярком подвесном освещении здесь было сумрачно от табачного дыма, который стелился в воздухе сизыми слоями, будто после взрыва. Само помещение было необычным, половина пола была приподнята наподобие сцены, и на ней за столом сидел молодой парень-кавказец. Голова, скулы, подбородок его были выбриты и синели наподобие копирки.
"Синий череп", – подумалось Шурочке.
Все остальные толпились внизу, тоже молодые, бритые, русские. Ощутимое холуйство, подобострастие, уголовная размазка плотно висели в воздухе вроде того же табачного дыма. Никогда не приходилось Шурочке ощущать это всей кожей, всеми мурашками на спине!
Ее провожатый был, однако, ровня "Синему черепу", он вскочил на возвышение и стал прохаживаться у того за спиной, держа руки в карманах. Грубый свитер болтался на нем, как на вешалке.
"Огородное пугало", обозвала его Шурочка.
Кавказец вопросительно посмотрел на нее.
– "Городская новь", газета, – она протянула визитную карточку.
Тот перевел взгляд на Худого. Тот усмехнулся.
– Предлагают объявления в газету.
– Ну?
– Товар и телефон. Большего не надо.
– Сколько?
– Если по одной строчке в течение полугода, то всего штука баксов.
– Зачем?
– Золотое дно.
– Золотая пуля.
– Брось ты…
"Синий череп" повертел в пальцах ее визитку, испытывающе взглянул на Шурочку.
У нее ослабели колени. "Мамочки родные… Господи помилуй!.. Скорее бы наверх, на волю…"
– Головой отвечаешь, – сказал он.
Они вручили деньги без договора и расписки, с текстом на клочке бумаги. "Худой" проводил ее мимо трех девиц, по-прежнему жавшихся друг к другу на ящиках, по коридору, вверх по лестнице к выходу. Выбравшись на белый свет, Шурочка опрометью кинулась прочь.
В агентстве она опрятно заполнила бланк, приложила записку, деньги и спустилась в бухгалтерию. Прикинув на калькуляторе, Люся сочувственно покачала головой.
– Ты ошиблась на четырнадцать долларов. Позвони, пусть доплатят.
Шурочка в испуге потрясла кудряшками.
– Ни за что. Я боюсь. Они ведь даже расписки не взяли.
– Тогда внеси от себя, из вознаграждения.
Шурочка помолчала. Четырнадцать долларов умножить на шесть тысяч рублей… ой-ой!
– Нет уж, лучше позвонить.
"Не звони, не звони!"– кричало предчувствие. Но четырнадцать долларов, это по курсу восемьдесят четыре тысячи рублей, такие деньги на дороге не валяются. За восемьдесят четыре тысячи сколько нужно горбатиться на грядках, стоять на рынке…
Она позвонила, сама не своя.
– Никаких доплат, – последовал жесткий ответ. – Так не делается. Ты посчитала, мы оплатили. Все. И чтобы наши материалы выходили в срок. Ясно?
Шурочка посидела молча, переживая эти слова и потерю денег, потом обо всем рассказала в комнате. Здесь каждый делился своими случаями для общего опыта.
– Да, – посочувствовала Екатерина Дмитриевна. – Ничего не поделаешь, проще внести эти деньги, чем связываться с "братвой". У них свои законы. Они так жестко-честны между собой, что за малейший обман убить могут. А как иначе? Там нет печатей, нет расписок.
Екатерине Дмитриевне нравилось внимание.
– Между прочим, так было между русскими купцами до революции. Били по рукам и все, сделка считалась заключенной, – продолжала она. – На многие тысячи рублей, а тогдашний рубль нечета нынешнему. Нарушил слово – тебя ославят на весь мир в книге несостоятельных должников с указанием причины, мол, злостный умысел или по уважительному, болезнь, мол. А как иначе? Доверие обманывать нельзя, на доверии жизнь держится.
Виктор выслушал молча, но подумал примерно то же. И еще он подумал о больших деньгах, о больших делах, которые проворачиваются в таких подвалах.
О больших, огромных деньгах думалось ему до самого вечера.
Два-три дня спустя Шурочку пригласили в мебельный салон.
– Вы меня убедили, – сказал в ответ на ее звонок молодой директор, – нам нужна реклама в такой газете. Приходите. Спросите Джони.
– Джони?
– Почему бы и нет? – и хорошим голосом объяснил, как доехать.
Шурочка взволновалась. Умные деловые люди будут слушать ее, смотреть на нее, при них придется считать сумму, скидку, наценку, заполнить бланк с печатью… ой!
– Хочешь, поедем вместе? – предложил Юра.
Он уже уступил ей место у окна и пересел в угол, чтобы видеть ее рыжие кудри-пружинки, нежную белую шейку, думать бог знает о чем, шаркая под столом ногами…
Но Шурочка уже сделал выбор. И выбрала не его. Виктора. Она сама прыгнула в его объятия. Уселась как-то раз прямо на его стол и смело растрепала его темные волосы.
– Голову мыл, Витек? Блестят, как шелковые.
Виктор не спеша выпрямился, тряхнул головой, развернул плечи.
– Я весь мылся, – протяжно ответил он и перехватил ее запястье. – Х0р0ша б0ярыня! – сказал на "0" и щекотнул пальцем розовую ладошку.
Она отдернула руку
– Ты на сцене первым… этим… героем… был, небось?
– Я везде первым героем, – и близко-близко заглянул в ее зеленые кошачьи глаза.
Вот и все.
Шурочка стала бывать в его квартире.
Вместе с нею воцарилась чистота, домашние соленья-маринады и несколько комнатных цветов в горшках. Такие же цветы появились и в агентстве. Дня через три Шурочка справила свой день рожденья. Она старалась во всю, чтобы Виктор твердо усвоил, что грех упускать такую хозяйку. Мясо с черносливом и морковкой, расстегаи с рыбой, зеленые, необыкновенной вкусноты салаты – все было щедрой рукой выставлено на угощение.
На Шурочку посмотрели другими глазами.
– Как ты готовишь такое мясо? А что добавляешь в тесто? Уксус в салате яблочный или винный? – наперебой выспрашивали женщины.
Виктор ел за двоих и похваливал.
Их сближение порадовало Валентину. Во всем мире служебные романы почитаются добрым знаком. В присутствии любовников повышается общее настроение, кипит и спорится работа, и словно в праздник, расцвечиваются улыбками самые хмурые лица и самые рутинные занятия. А где душевное здоровье, там и ценные идеи.
А где ценные идеи, там и успех!
И лишь бедному Юре достались сплошные терзания семнадцатилетней юношеской ревности.
– Хочешь, поеду с тобой? – повторил он.
Но Шурочка отмахнулась.
– Я сама. Подумаешь! Джони какой-то…
В переулок она приехала за полчаса до назначенного срока.
Было пасмурно, накрапывал дождь. Подновленные купеческо-замоскворецкие дома были заняты офисами и посольствами. Вдоль тротуаров стояли дорогие машины. У одной из них все время срабатывала сигнализация, оглашая воздух громкими воплями.
"Московские соловьи", – назвал их неизвестный шутник.
Мебельный салон "Фортуна" расположился на первом этаже хорошенького особняка. Как и все его соседи, он был свежевыкрашен в разные цвета с большим искусством, отчего вензеля и виньетки на фасаде, ступенчатые фризы под крышей и цокольные выступы у подножья верно служили его украшению, так же, как и скругленный внешний угол, обращенный к проулку. В дверях за порогом начинался салон, и там, у самого входа играли в карты на журнальном столике с перламутровым рисунком два охранника.
Они молча посторонились.
Шурочка вошла и оглянулась по сторонам.
Красота-а…
Таких вещей она еще не видывала. Полированный орех, карельская береза, итальянское желтое дутое стекло в створках сервантов, все узорно, гнуто, зеркально.
– Жить хочется среди такой мебели! – подумала она. – Надо сказать этому Джони, пусть порадуется.
Джони вышел к ней прямо в коридорчик, щуплый молодой блондин в темно-синем, в полоску, дорогом костюме. Не приглашая ее в кабинет, стоя в трех шагах, он посмотрел на нее долгим странным взглядом.
– А вы уже третья у нас, – объявил ровно, без выражения, – каждую неделю приходят от вас. Все разные.
Шурочка опешила. Ничего себе! Она умела постоять за себя и приготовилась к отпору.
– Зачем же вы приглашаете, если не хотите давать рекламу? – вскипела, готовясь к бою.
Он пожал плечами. Глаза его смотрели плоско и безжизненно.
– Какое мое дело! Договаривайтесь между собой сами. И газета ваша плохая, хуже нее не встречал.
Шурочка метнула в него зеленый презрительный взгляд, но Джони стоял расслабленно, словно отсутствовал.
– Дурак! – крикнула она.
Круто повернулась, вихрем пронеслась мимо резных шкафов и выбежала на улицу.
В агентстве снова рассказала обо всем, спросила, кто уже побывал в этом салоне? Никто. Пылая гневом, взяла лист бумаги, написала крупно "Джони-дурак! В "Фортуну" не звонить!"
И приколола на стенку.
Агнесса подняла голову.
– Судя по всему, Александра, это не простая фирма.
– А какая?
– Подсадная, – ответил Юра.
Шурочка повернулась к нему.
– Как это?
Агнесса опустила глаза и легонько отмахнулась пальцами.
Алекс плавно затормозил черный джип. Пробка. Впереди метров на сорок виднелись крыши машин, сзади быстро набиралось столько же. Пробки-пробочки, бессмыслица прогресса, для них теперь необходимо оставлять запас времени.
Он набрал номер на мобильном телефоне.
– Грач? Я, Алекс. Стою в пробке у Никитских ворот. Слушай, что за бред с этим Джони? Совсем спятил? В "Каскаде" он за дурака на стенке висит.
– Он на травку не крепок, Андреич.
– Разберись и доложи. Так. А как Второй?
В трубке помолчали.
– Гм… у него теперь собственная охрана.
– Она всегда была.
– Не такая… Тут другие дела, Андреич.
– Знаю. В фельдмаршалы метит.
– Как говорится, втемяшилось блажь, колом не выбьешь. Почему-де не доверяете, шифрами не делитесь, прибыль утаиваете… Ну, помнишь, что он выдавал в "Зубре" после третьей бутылки? Опасный мужик, Андреич. Но простой. Против своих не пойдет.
– Вы земляки, вам виднее. Остерегись. Все, поехал. Счастливо.
Вряд ли Валентина представляла себе, кем был Алекс.
Они познакомились в прошлом году, летом, на Селигере, в уединенном частном пансионате, куда Розалия отправила Валентину после всего, что произошло весной. Валентина уже не могла оставаться одна в квартире, стены, казалось, падали на нее, вновь слышала она выстрелы, крик…
Бесценна помощь друзей в трудную минуту!
И там, в лесном озерном краю, она понемногу пришла в себя.
Под бледным голубым небом стояла мудрая тишина. Пахло хвоей. Стволы высоких корабельных сосен были по-северному покрыты мхом и лишайником, даже с ветвей свисали зеленовато-серые кружева.
Валентине предоставили солнечную угловую комнату в два окна.
На веранде жили две ласточки. В гнезде, прилепленном к потолку, горласто верещали птенцы, а внизу, на подстеленном газетном листе, копились "продукты жизнедеятельности", куда их опрятно сбрасывали новорожденные голопузики. Родительские хлопоты ласточек были внятны Валентине. Покачиваясь поутру в кресле-качалке, расслабленным теплым сердцем наблюдала она их стремительные прилеты-улеты, разинутые навстречу им желтые клювы, в которые быстро-быстро рассовывался улов.
Ах, если бы ни о чем не думать!
Днем она уходила бродить по светлым озерным берегам, среди трав и цветов, в зное и запахах дикого лета, смотреть, покусывая еловые иголочки, на дальние зеленые холмы, или бездумно слушать чмокающий плеск волны, сидя в привязанной к столбику лодке, отмахиваясь от комаров ореховой веткой. Озеро сквозило мелкой рябью и словно струилось перед глазами.
Над головой белели пухлые облака, на их сизых ровных подошвах росли вверх озаренные ватные громады.
Нашлось и другое успокоение.
Молочно-зеленое поле льна. Волнующаяся под ветром ширь его напоминало море, сходства добавляли пятна светлых и темных оттенков. По окраинам поля краснели заросли вероники и конского щавеля, похожие на гречишные посевы, медово пахло земляничным листом. В травах и мхах возле шершавых, рыжих от лишайников, выветренных и прогретых солнцем валунов земляника цвела особенно густо.
Пустынно, тихо.
Валентина ложилась с краю льняного поля, смотрела то в бледное небо, то в частые рядочки высоких нежных стеблей и, словно в детстве, грезила о дальних странах, о морях-океанах. Это поле исцелило Валентину.
В этих прогулках она понемногу пришла в себя.
Не сказать, чтобы ужасное потрясение совсем поблекло в ее памяти… но общеизвестны свойства времени и пространства для любого горя.
Наконец, причесываясь как-то раз на веранде, увидела она в зеркале яркое голубое небо, солнце, блеск прохваченных лучами пышных золотистых волос и свое молодое свежее лицо с ямочками в уголках губ, спокойным взглядом серых глаз под высокими бровями…
Алéкс наблюдал за нею издали.
Ему шел тридцать третий год.
Давнее школьное прозвище "Принц" еще не изменяло ему. Он был красив. В ясных глазах его держалась легкая проницательная усмешка, словно любого человека, впервые подходившего к нему, Алекс видел насквозь. Он занимал на этаже несколько комнат, охраняемых круглосуточно, иногда спускался к общему столу, изредка приглашал общество на старинную яхту.
Шуму от его людей не было, в их поведении угадывалась четкая молчаливая слаженность.
Далеко, на Красном море отдыхали трое его сыновей и жена.
Историю Валентины ему, разумеется, рассказали. Он присматривался к ней зорко и незаметно.
Он знавал Бориса Королёва.
Давным-давно, когда еще в стенах МГИМО Алекс, полный романтического служения компьютеризации, с жаром подступался с друзьями к основанию первой фирмы Internet Service Provider первого уровня, одного из будущих хребтов Интернета в России, Борис Королёв уже развернул рисковый автомобильный бизнес, укрощал недвижимость, мелькал на телеэкранах и модных тусовках. С бриллиантовым зажимом на галстуке, с гаванской толстой сигарой в пальцах и привычкой скашивать глаза, не поворачивая головы, он выглядел настоящим аристократом.
И действительно, его внимания жаждали пресса и женщины.
Алекс предпочитал кабинетную тишину.
И тогда, и сейчас, когда был Президентом совместной американо-российской Компании. Он создал собственный Аналитический центр, который следил ежедневно и еженедельно за новостями, телеконференциями, программными продуктами в мире; появление World Wide Web, Всемирной паутины, принесло новую волну населения в киберпространство его компании.
Как они работали!
Каким чистым огнем горела четверка единомышленников-"лицеистов"! Как это вдохновляло, изматывало, лишало сна и нормальной человеческой жизни! Пришлось даже усадить перед монитором умненькую девочку, чтобы она специально выискивала в Сети анекдоты, сплетни и смешные случаи, потому что ничто так не освежает мышления, как искры юмора и дружный хохот.
Золотые времена!
В 1993 году он неожиданно стал хозяином еще целой кучи преприятий под общим названием "Параскева".
Но эта история всплывет сама в свой черед.
… Странное дело!
На Селигере, краю озер и лесов, в полубезлюдном частном пансионате Алекс ждал свою женщину.
Его женщина должна быть слегка старше него, царственно-независима, изыскана и современна… Дипломат по образованию, философствующий востоковед, он ждал свою Женщину, ровно ничего не предпринимая для этого.
"Сиди и раскрывай свои лепестки, пчелы слетятся сами"…
Сближение с Валентиной происходило медленно. На Селигере они едва перемолвились двумя-тремя словами, зато в Москве встретились тепло и непринужденно. Усмешка в глазах его растаяла, он понял, это – она.
Как и то, что эту женщину придется завоевывать каждый раз.
– О`кей! – сказал Виктор в телефонную трубку, записывая адрес фирмы. – Завтра к десяти утра я у вас. До встречи.
И, довольный собой, прошелся по "сцене".
Подергал "занавес" на окне, понюхал герани и оглядел присутствующих.
"Зал" был на месте.
Отсутствовала лишь Екатерина Дмитриевна, недавно произведенная в менеджеры. Теперь она пропадала на фирмах вместе со своими подопечными и уже заключила, счастливая старушка, несколько договоров.
Но бог с ней!
Виктору не терпелось развить на публике свои мысли, пришедшие в голову сию минуту, и услышать те, что придут при их изложении ему или другим, поскольку беседа умных людей сама по себе есть саморазвивающееся действо, способное к выходу на новые уровни образов и идей.
Молчать – вредно!
Надо иметь круг друзей, чтобы высказываться, не заботясь о предлоге.
– Вот… – начал он, – если спросить человека о его потаенной мечте, что ответит правдивый? Голубая мечта – кайф на островах. Прямо ли, косвенно, но все желания сводятся к блаженному безделью. Заработать и балдеть. Кто-нибудь против?
– А как же театр? – улыбнулась Агнесса.
Она была очень элегантна в белой блузе и черной короткой юбке; сочетались оба цвета в шелковом банте в черно-белую полоску, завязанном на груди у низкого выреза.
– Театр – это развлечение, – ответил Виктор, – это – когда надоест. Как и музыка, книги, даже любовь. В начале начал лежит богоравное бездействие зародыша, сохраняемое в глубинах памяти. К нему-то и стекает человек тысячью ручейков в течение всей своей жизни. Какие идеи?
На эти слова неожиданно возразил почти всегда молчаливый Максим Петрович. Он обернулся от компьютера и произнес с мягкой улыбкой, осветившей его некрасивое лицо.
– С Вашего позволения, простите, должен возразить, что в это суждение вкралась неточность. В глубинной памяти человека, действительно, сохраняется некая память. Однако не о бездействии. Напротив! Это ликование зарождающейся жизни, торжество воплощения духа и космического света. Именно они озаряют человека врожденной радостью и предчувствием свершений, а вовсе не память о неподвижности.
– Артисты не всегда сильны в точных знаниях, – съязвил Юра.
Виктор изогнул губы.
– Может быть. И все же, будь у нас деньги, мы бы здесь не сидели. Именно это я и хотел сказать. Есть возражения?
Агнесса привычно покачалась на откинутом стуле и негромко прочитала нечто стихотворное.
Предел всех стремлений, трудов и волнений
О, наконец-то, покой беззаботный!
Сом лупоглазый в тине болотной.
– Это чье? – спросил Виктор.
Она неопределенно улыбнулась.
В эту минуту дверь распахнулась.
Взволнованная, краснощекая Екатерина Дмитриевна с мокрым зонтом и в таком же мокром плаще, ворвалась в комнату и страстно заговорила с порога, снимая и встряхивая плащ и зонт.
– Ах, какой глупый случай произошел с нами на фирме! Подумать только! Ах, какая осечка! Ах, ах, никогда себе не прощу!
Овладев вниманием, она развесила одежду на вешалке, вымыла руки и встала поближе к директорскому кабинету.
– Ну, значит, сидим на фирме, ведем переговоры с одним клиентом, русским "французом". Их тех, что когда-то уехал, сейчас вернулся, торгует косметикой парижских Домов. Пьем чай, договариваемся о целой рекламной компании для его парфюмерии, тысяч на двадцать долларов. Неплохо для моей начинающей девочки? Среди последнего набора есть такие таланты! … Ладно, обговорили сроки, объемы. Все готово Подписываем. И вдруг…
Она взяла многозначительную паузу, укоризненно покачала головой. Виктор чуть заметно улыбнулся.
– И вдруг я, балда, возьми да и спроси у него чисто по-матерински, как, мол, Эдинька, встретила вас Родина? Я-то хотела как лучше…
– … а получилось, как всегда, – вставил Юра известное, вмиг подхваченное, высказывание Черномырдина.
– Ну да, – не вникая, продолжала Екатерина Дмитриевна, – хотела показать новенькой девочке, как надо раскручивать клиента, а он… он как схватится за голову, чуть не слезами плачет. "Ой, плохо мне, плохо! Уеду, уеду! Зачем мне реклама, уеду, уеду!"… Вот так. Какая там рекламная компания… Насилу уговорили на несколько строчек. Вот незадача-то. Упустить такой договор! Сделку века! Своими руками… Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.
После этого Екатерина Дмитриевна с сокрушенным видом уселась за свободный стол. Здесь, на старом месте, ей было уютнее, чем в комнате напротив, несмотря на хорошие деньги и должность малой правительницы.
Заслыша ее, из кабинета показалась Валентина.
– Всякое бывает, не печальтесь, – утешила она. – Наша Агнесса вчера одной фирме скидку дала в сорок пять процентов. Пожалела бедненьких.
– Им тоже нелегко, – спокойно посмотрела Агнесса.
Валентина величественно встала возле ее стола.
– Да не переживай ты за них, дорогая моя! Раз существуют, да в рекламу идут, значит, деньги у них есть, не пекись и не волнуйся. Ты вот одна на семью пашешь, а у них сколько народу? Наскребут как-нибудь и без твоей помощи.
Валентина разогналась было на строгое внушение, но Агнесса как-то не схватывалась, не досягалась . Вот она, здесь, а не ухватишь.
Что за странность?
– Если всех жалеть, по миру пойдешь, – заключила она, заглушая неясность. – Эмоции надо оставлять дома, в бизнесе не место дамской чувствительности.
Виктор поднял указательный палец.
– Остерегайтесь первых побуждений, они всегда благородны.
– Золотые слова, – благодарно улыбнулась Валентина. – Кто это сказал?
– Талейран.
– А кому? Наполеону?
– Как бы он посмел?! Фуше.
Шурочка смотрела на Виктора с восхищением.
– Какой ты умный, Витя!
– Аж противно, – добавил Юра.
– Что, что? – негромко переспросил Виктор.
Стало тихо.
– Что слышал…
– За такие слова…
– Морду бьют? Я и не то скажу. Ты не артист, ты попугай, у тебя за душой ничего своего нет. Ну, ударь, ударь! Получишь!
Виктор угрожающе поднялся, сделал шаг в его сторону. Женщины взвизгнули.
– Вы что, вы что! С ума сошли? Витя! Юра! Успокойтесь!
Екатерина Дмитриевна схватила юношу в охапку, вытолкала за дверь и ушла вместе с ним. Валентина стояла бледная, как полотно.
– Стыдно, Виктор! Или мало крови вокруг?
– Он сам напрашивался, я не виноват.
– Кто умнее, тот и виноват.
На следующий день пошел ранний октябрьский снег.
Хрупкая белизна покрыла тротуары, выступы домов, не опавшую листву на деревьях, совсем по-зимнему обозначила трещины на асфальте, черные не заметенные плеши и рисунки автомобильных шин. В воздухе сквозила свежесть и бодрость, необходимые для первой охоты.
Виктор подходил к невысокому особнячку шоколадного цвета. "Банкъ "Классикъ" было начертано литыми золотыми буквами, и также ясно отсвечивала золотом массивная дверная ручка. Но удлиненные окна с выпуклыми продольными обводами вдоль по фасаду, подчеркнутыми слоем снега, напоминали сейчас греческую трагическую маску, а сам трехэтажный домик, зажатый между высотными великанами, был похож на скорбного африканского пигмея.
Виктор прищурился.
"Идиоты. Я бы такому банку и копейки не доверил".
Пропуск ожидал его.
Через минуту, взлетев через ступеньки на второй этаж, он толкнул дверь в кабинет с табличкой "Связь с общественностью".
В тесноватом кабинете стояли два стола. Дальний был пуст, из-за ближнего поднялся навстречу лысоватый мужчина неопределенных лет, за тридцать или больше, в сером костюме, и протянул руку. Она была мягкая и влажная. Виктору захотелось достать платок.
– Вы пригласили меня, чтобы…– начал он известными словами.
– Да, да, – сбивчиво заговорил чиновник, – мы бы хотели дать рекламу, но я не знаю, когда именно. Все как-то не доходит… Дней через десять утвердят бюджет на следующий год, тогда мы определимся. Я сам ничего не решаю, как скажут, так и делаю.
Он словно извинялся и просил Виктора скорее разобраться, с кем тот имеет дело.
И Виктор разобрался.
Шестерка. Мелкая рыбешка среди акул банковского бизнеса. Раз и навсегда испугавшийся человек, который боится лишний раз поднять голову, чтобы не засветиться перед начальством.
"Я теряю время"– Виктор поиграл желваками.
– Вот, – продолжал тот, – сказали, сделай папки, я заказал. Разве плохо? Вот логотип, фирменный знак, все в цвете. Смотрите, как красиво. А им не нравится. И я виноват. Возьмите себе, пригодится.
Виктор перебил его.
– Вы не боитесь упустить шанс? Именно сейчас, когда банки средней руки кинулись в газетную рекламу, словно стая волков? Видели бы вы эти полосы, эти целые газетные страницы!
– В самом деле? Я не знал. С чем это связано?
– По большому счету, с правительственным кризисом, положением в стране, шаткостью валютного курса…– Виктор рубил и бросал горстями, как Цицерон.
– Но мы банк продовольственный, наши учредители работают на отечественном рынке и не подвержены…
– Все мы в одно лодке.
Тот словно покрылся серой пылью, встал и забегал по кабинету.
– Какие объемы они берут? Долларов на сто пятьдесят?
– Я же сказал, заказывают чуть не развороты, но, в среднем, не менее четверти газетной полосы за две с половиной тысячи долларов, четыре публикации подряд. Четырехкратное появление – закон для газеты, вы должны знать об этом.
Заготовка, заполненный бланк договора на такой объем уже лежал в его дипломате. На меньшее он не согласен, ему претят мелочи на двести долларов, с которыми носятся бабешки в агентстве!
Чиновник отрицательно потряс головой.
– Это невозможно! Десять тысяч! Таких денег мне не подпишут, – он придвинул к себе прайс-лист с расценками. – Мы закажем прямоугольнички величиной со спичечный коробок по двести долларов. Четыре раза, согласен.
Виктор молчал.
Он сидел с каменным лицом и держал паузу. "Не пережать бы"– отслеживал одновременно.
Серый человечек стал еще пыльнее. Не хотел бы Виктор оказаться на его месте! Но раз тот держится за свое кресло, пусть отвечает за связи с общественностью на полную катушку.
Эмоции надо оставлять дома.
– Значит, договорились, – заискивающе улыбнулся тот. – Четыре раза по 1/64-й части газетного листа. А что? Славная реклама, все видно.
– Управляющий вас не поймет, – нанес Виктор прямой удар. – Такой солидный банк и какой-то спичечный коробок…
– Полагаете? – потерялся тот, – что же делать?
И с перепугу, как храбрый заяц, соединился по телефону с секретарем. Из разговора Виктор понял, что управляющий – женщина.
Тот положил трубку.
– Пойдемте вместе, а? – бедняга стал просто жалок.
– Охотно. Она – красивая баба?
– Ух! Спросите что-нибудь полегче.
Они вышли в коридор, стали подниматься на третий этаж.
Виктор отключился, прикрыл глаза…
Через порог сановного кабинета он переступил стремительно и страстно, как Дон-Жуан и Наполеон в одном лице. Талант везде талант! Эту премьеру он играл за металл. Женщина слушала его молча, не прерывая, и словно пила отравленное вино его слов. Это была полноватая, прекрасно-ухоженная дама с умным, почти мужским лицом. Не давая опомниться, он подвинул ей заполненный договор.
Ее перо нацелилось в уголок для подписи.
– А если я хочу скидку в одиннадцать процентов? – медленно проговорила она.
– Я дал десять.
– А мне нужно одиннадцать, – она защищалась от него вздорной прихотью.
И тогда скупым движением он извлек из кармана бумажник с последней своей стодолларовой купюрой и бросил ее, заветную, словно козырного туза.
– Одиннадцатый процент! Подпись!
Она расписалась на договоре, и откинулась в кресле. Ее глаза, умело обведенные тенями, смотрели на него с неподдельным восхищением.
– Переходите к нам работать, – неожиданно предложила она. – Вы далеко пойдете. Нам такие нужны.
Он кивнул.