В конце концов порешили на том, что я ещё раз попытаюсь по-хорошему с Куропаткиной всё уладить. Ну, может, денег ей дать? Лишь бы шум не поднимала, глупая!
И я снова отправился в санчасть; в первый раз – вынужденно. Пока шёл, обмозговывал варианты, но, увидев Светку, чуть не закипел от негодования: и эта мамонтиха будет мной командовать?!
Начал сдержанно, и она вскинула на меня обнадёжившиеся было глаза: а может?.. Нет, не может! Никак!
Я просил – она упиралась; я начал угрожать – она сказала:
– В общем так, Боря. Есть только два варианта: или ты женишься, или я поднимаю большой шум.
– Не докажешь, сука!! – допекла ведь, гадина, я аж подскочил. – Мало ли кто тут к тебе шляется, ты под любого готова!
– Нет, Боря, ошибаешься. Докажу, – она уже была абсолютно спокойна. Чем больше я заводился, тем несокрушимей становилась её правота. – А свидетели – вся часть.
У меня в голове что-то как будто лопнуло, и кровь гнева хлынула в глаза. Меня, меня заставить??! Меня???!
И я высказал ей всё, что думаю. А что терять; пусть хоть послушает! И про то, что она на женщину похожа только дыркой между ног, и больше ничем; и что она никому нужна не была и не будет до самой смерти; и мне – в том числе. Просто пользовался ей как унитазом: надо же куда-то молодому мужику спускать излишки силы! И что никогда я на ней не женюсь, пусть хоть всю страну в свидетели записывает! А вот опозорю я её на славу, всем буду ходить и рассказывать, как она ножищи свои расставляет и глазки закатывает, чуть только ширинку увидит. Любит!
Кричал и видел: делаю больно, смертельно больно. Но получал от этого несравнимое удовольствие. Пусть, пусть почувствует, как нервы мотают.
– Чучело, медуза, туша говяжья!!! – это были мои последние слова, и я вылетел, хлопнув дверью.
Пусть теперь жалуется, гнида! Хоть душу отвёл, и то хорошо…
…А через час на территорию части влетела «скорая»: Светка наглоталась каких-то таблеток и грохнулась без сознания. Хорошо, что случайно зашёл рядовой Пяткин: нечаянно поранился ножом в наряде на кухне.
Куропаткину увезли. Кажется, её откачали. А, может быть, нет?.. Но я ничего больше о ней не слышал, а спрашивать не стал. Зачем? Мало ли…
Вскорости к нам прислали другую медсестру, которая всем сообщала, что сержанта Куропаткину перевели в другую часть по её просьбе. Ну и отлично!
Новая медсестра меня нисколько не привлекала, потому что имела два существенных недостатка: была замужем и в возрасте.
* * *
На гражданку я уходил с самыми радужными надеждами. Полковник, помня добро, дал мне лучшие рекомендации. И я, если бы хотел, мог спокойно устроиться в военкомате родного города тем же шофёром. Там, в областной конторе, сам военком – оказывается, однокурсник нашего командира части. Перспектива!
Но прибыл я неудачно: пока вернулся домой, пока праздновал и отдыхал, то да сё, – потерял, оказывается, драгоценное время. Ткнулся по рекомендации – а военком умер; всего-то неделя, как похоронили. Кто бы мог подумать?
Вот она, смерть; приходит, как капризная баба, когда ей вздумается. Военком ведь совсем молодой мужик был, да…
Но не стал я долго расстраиваться; что ж теперь? Попробовал было всё же устроиться, но во всех кабинетах смотрели холодно и разговаривали свысока.
И я догадался, что все «хлебные» места здесь давно заняты; человеку с улицы сюда попасть нереально.
Между тем Лидочка от радости ног под собой не чуяла:
– Не спеши, успеешь наработаться! Найдём хорошее место.
Её подросшие дочки признали меня опять сходу, будто я и не отлучался. «Ишь, невесты!» – нет-нет, да и подумывал я, глядя на них. Они уже не липли ко мне, как когда-то, научившись за это время стесняться, но между нами восстановились всё те же давние дружеские отношения.
К тому же Лидочкино семейство теперь занимало комнату Шершелы… Я просто обомлел, когда узнал; стал расспрашивать. Умерла всё-таки, что ли?
– А кто ж её знает; может, и умерла, – сочувственно сказала Лидочка. – Её ведь забрали в тот же день, как ты уехал. Точнее, ночью. Знаешь, ОНИ ведь по ночам работают… До сих пор ума не приложу, за что ж её?.. Никому ведь не мешала!
Вот оно, самое непостижимое свойство человеческой памяти, – подумал я. Да Лидочка же с ума сходила от ненависти, всё мечтала об этой самой комнате и чтоб Шершелы поскорей не стало! Об этом я и напомнил. А она рассердилась:
– Мало ли что в отчаянье скажешь!
– Подожди, – изумился я. – В отчаянье – это когда один раз, да и то в крике или в слезах; а ты день и ночь твердила, желая старухе смерти.
– Болтала чепуху! – Лидочка упёрлась на своём. – Мне Шершелу жалко, славная она была.
…Так, значит? Славная она была и её жалко, да?.. А мне что ж теперь – последним мерзавцем себя чувствовать?
Я попросил рассказать подробно. Ну, хоть какое обвинение? Может, всё-таки не я…
– Да в ту же ночь было, я ж говорю! – поведала Лида. – Моя ж старая комната напротив как раз, всё хорошо было слышно. А потом оказалось, что и все остальные тоже слышали, только боялись нос высунуть. Сначала к ней громко постучались – знаешь, по-особенному как-то, жуть! Она не сразу открыла; может, одевалась. Они долго там копались, искали что-то; всё вверх дном перевернули. Потом один ко мне постучал; я чуть не умерла со страху! А он говорит: «Идите распишитесь как свидетельница». И Ивана Николаевича привёл из второй комнаты. Тот старенький, трусится весь. Ну ты ж помнишь, какой он боязливый был, царство небесное! Подписали, значит, мы с ним какие-то бумажки, и стоим, ждём. А самый главный и говорит: «Всё, граждане, спасибо. Идите спать. Если нужно будет – вас вызовут». Иван Николаевич сразу уполз, а я стою – не иду, вроде ноги отнялись. А они и внимания на меня не обращают. А Шершела стоит, молчит; глаза как безумные. Они спрашивают: «Ну что, бабка, собралась?» А она – ты представляешь?! – отвечает: «Я с вами, молодой человек, на брудершафт не пила. Будьте любезны говорить мне «Вы». И спокойно так! Ну, знаешь, как она умела. Я думала, у меня сердце остановится! Тот, старший, прямо обалдел, но, однако, говорит: «Прошу Вас следовать за нами». Представляешь?? Она их ЗАСТАВИЛА! До смерти не забуду эту картину; так бы в ноги к ней и упала…
– И что потом?
– Да что потом? Ушли они, и её увели. Она в дверях голову повернула, мне улыбнулась и кивнула. И сказала громко:
– Лида, прошу Вас, раздайте мои вещи соседям по справедливости.
Я хотела кинуться ей вслед, хоть обнять, что ли… Но побоялась. Сам понимаешь. Вот так всё стояла и стояла; они уж и ушли давно, а я не помню, сколько так стояла… Комнату, конечно, закрыли и опечатали. Мне все говорили: «Лида, идите и добивайтесь. Теперь вам отдадут комнату». А я – веришь ли, Боря? – никуда не ходила, будь оно всё проклято. Сами пришли, сами. Сказали: «Переселяйтесь, это ваше жильё теперь». А мою комнатёнку вскоре геологу одному отдали. Он теперь в командировке; вернётся – познакомитесь. Хороший дядька, добрый.
– Ну да, – съязвил я. – И ты добрая. Наверное, ходила к нему по-соседски, да?!
Зачем обидел?! – не знаю. Наверное, хотел закрыться от собственных мыслей. …Да, Сан Саныч; к сожалению, не ошибся я в тебе, друг любезный… И я, значит, спокойно служил, а Шершела… Ужас! Ужас…
– Ты что? – удивилась Лидочка. – Ревнуешь, значит? Ну, ревнуй, ревнуй; мне даже приятно… Так вот, вещи старухины я никому не отдавала; а сложила и храню. Всё думаю: вдруг она вернётся, а? Вернётся – и обрадуется, что всё цело.
– А жить будет где? – спросил я тупо.
– Как где?! С нами, где ж ещё? Родной ведь человек, не кто-нибудь.
Вот какие, значит, метаморфозы: от ненавистной контры до родного человека. Неисповедимы пути…
* * *
– Кактус, проситься надо, скотина!! «Утка» ведь есть!
Надо мной стояла разозлённая Надька.
– Хорошо, что клеёнка подстелена. А я слышу – закапало, потекло! – не унималась жёнушка. – Ух, чучело на моей шее, чтоб тебя!..
Она принялась подтирать пол, потом заставила меня встать (что с каждым разом было всё мучительнее), промокнула клеёнку.
– Чего у тебя моча такая вонючая, Кактус? – продолжала она язвить. – Как у кота, даже ещё ароматнее. Небось, наблудил в своей жизни, как котяра в марте?
Я молчал, ждал. Лучше не отвечать: а то вообще неизвестно, когда перестанет лаять.
– Ишь, засранец! – она ещё, оказывается, не всё сказала. – Спасибо, что сходил по-маленькому, хрен старый; а не навалил кучу, как ночью!
(Было дело. Заснул – и нашкодил. Я уже почти не чувствую, не всегда успеваю уловить момент; вот и случается…)
– Размечтался, разнежился, стручок перхотный, а я тут – нюхай! Ложись, будь ты неладен!
Меня не надо было просить два раза: ложился я куда охотнее, чем вставал.
– Значит так, ещё раз размечтаешься – будешь в дерьме лежать, сколько я захочу! – решила напоследок Надька.
Ну наконец-то выговорилась, вышла. Возится на кухне, гремит ложками. Значит, скоро кушать даст. Уже хочется.
Правда, будет кормить – ещё придётся выслушать. Знаю я её, раз триста ещё назовёт «засранцем» и «старым ссыкуном». Надо терпеть; куда ж денешься?
Интересно, а если б я тогда всё-таки женился на медсестре? Ухаживала б она за мной?.. Ох, и любила она меня, любила!
Постой-постой!.. Я вспомнил: ведь было мне лет сорок, что ли; и пришло странное письмо от какого-то Бориса Борисовича Куропаткина. Дескать, «давно вас ищу; вы, наверное, мой отец…» Я ведь даже не дочитал, дурак!! Плюнул, порвал и выбросил.
Вот оно, значит, как: Борис Борисович. Так любила меня, что сына Борькой назвала. Ах, мерзавец я старый, мерзавец… Порвал и не ответил.
А ведь мог быть рядом со мной сейчас сын: Борис Борисович Куропаткин. Мог…
– Усаживайся, калоша; сейчас кормить буду! – закричала из кухни Надька.
Чтобы «усесться», мне нужно десять минут, не меньше…
* * *
…А Лидке я всё-таки про Шершелу сказал. Пусть не думает!.. Ишь, чистенькой хочет быть. Не выйдет, милая. Что ж мне, одному терзаться?
Лидка сначала не поверила:
– Зачем так шутить?..
А потом…
– Ну и гад ты, змей подколодный!!
Надо было, конечно, не говорить. Перетерпелось бы как-то. Хорошо хоть, что Лидка болтать побоится; у самой рыло в пуху.
Но меня она тут же возненавидела. Сначала я думал: позлится и перестанет. Переждал пару дней и ткнулся опять было вечерком к ней в комнату. Выгнала!..
– Я тебя знать больше не хочу, фашист!
Подумаешь, цаца!.. А может, так и лучше? Всё равно ведь, рано ли, поздно ли, – а рвать с ней надо.
В квартире нашей размолвке дивились. Ведь так всё было хорошо! Они уж давно в мыслях нас поженили. Но в душу не лезли, и то спасибо.
Только тётка Магда шепнула мне как-то одобрительно:
– Правильно, Борька. На кой ляд тебе чужие дети? Своих заведёшь.
«Заводить своих» мне пока что тоже не очень хотелось: надо было сначала встать на ноги. Пока меня поила-кормила Лидка, я не очень спешил искать работу, выжидал подходящего случая. А теперь – пришлось.
Я решил, что профессию шофёра бросать не стоит, и сходил на автобазу. Там меня встретили с распростёртыми объятиями: молодой, перспективный, опытный! Но работа здесь не шла ни в какое сравнение с «мёдом» службы.
Дальние рейсы, большие грузы, немалая ответственность, – а зарплата обычная; как у таких, которые в чистеньких конторах сидят и в ус не дуют.
И приспособился я «левачить». Сразу стало повеселее, появились денежки. Появились также и друзья, и подружки.
«Ничего, – думал я, – надо ждать; а там, глядишь, и дочка какого-нибудь начальничка подвернётся, а её папашке нужен будет свой водила…»
Мечты, мечты!.. Но пока я мечтал, произошло в моей жизни событие, которое в корне изменило все мои планы и направило жизнь уже по другому руслу.
Отправился я как-то в рейс. Груз был ответственный, и шёл я осторожно, на средней скорости. Ехать было далеко, и я порядком устал, стараясь попасть на место до сумерек: очень уж я не любил это время суток, как и все шофёры. Доставлю, переночую, а утром – обратно. Не впервой.
Я ехал и подбадривал себя близким ужином, но тут увидел, что навстречу мне бешенно несётся автобус, как-то странно вихляя. Сейчас он мне в лоб!.. На встречной!!
Как я успел увернуться, до сих пор понять не могу!.. Дико крутанул руль вправо и выскочил на обочину, но места не хватило, и я сполз по откосу прямо в чисто поле. Успел, правда, затормозить, и машина моя застыла, подняв зад, как большой жук у входа в тесную норку.
Но машине, которая шла за мной, повезло значительно меньше: я услышал страшный удар; заскрежетало железо и посыпались стёкла; истошно, по-звериному завыли люди.
Я сильно ударился головой о руль, когда тормозил, и в висках гудело. Тронул лицо руками и нащупал кровь. Почувствовал, что разбил нос. Я стал потихоньку выбираться из кабины.
Между тем на месте аварии скапливались с невероятной скоростью новые машины и люди; кто-то всё ещё продолжал вопить, как будто его переклинило. Всё это вместе взятое гудело, шумело, волновалось…
Я подошёл поближе. Господи, сколько крови!! Автобус-виновник был сильно побит впереди, и погиб водитель. А пассажиры (к счастью, их было совсем немного) отделались мелкими травмами и лёгким испугом. Они уже все выбрались и толпились тут же, громко споря:
– Да не пьяный он был, не пьяный, вы что?! Может, задремал на минутку?..
(Позже выяснилось, что у шофёра за рулём случился инфаркт, и он умер ещё до столкновения. Вот почему автобус так странно вихлял!..)
А вот во встречной легковушке – погибли все: двое мужиков впереди (водитель и пассажир), и две женщины – сзади. А ещё – маленькая девочка, совсем маленькая. Лет пять-шесть, не больше… Худенькая такая…
И всё это я увидел… Я никогда не наблюдал смерть, никогда и никого не хоронил ещё. Нет, конечно, я видел чужие похороны, и не раз; но никогда даже близко не подходил.
…Их всех вынимали уже мёртвых, а я стоял, смотрел и не мог уйти. Как же это так, как же?.. Вот ехали люди, смеялись и шутили; может, на праздник какой-нибудь, – вон как разодеты! А у малышки на головке – пышный красный бант… Почему-то этот бант больше всего меня поразил.
Кто-то расстелил прямо на обочине длинную широкую тряпку (где взяли?..) и тела уложили в ряд. Аккуратненько, по росту…
И тут и понял: мы все – мертвецы. Все, все, все!!! И я, и вон тот врач со «скорой», и этот молодой сержантик…
«Выключат» нас всех однажды, как вот этих, строем лежащих, и отправят под землю в ящиках, зачем-то оббитых материей и украшенных цветами.
Это ощущение всеобщей смерти не покидало меня ещё долгие месяцы. Чтобы избавиться, я ушёл с автобазы. Какое-то время нигде не работал (деньги пока были); я бессмысленно слонялся по улицам и часами разглядывал людей: и тот – мёртвый, и этот… А сколько девочек с красными бантиками!!! Уж они – точно… Мне казалось, что вокруг меня не люди, а заводные скелеты, для маскировки прикрытые кожей с мясом, а сверху ещё – одеждой.
Я даже сходил к врачу. Думал, надо мной смеяться будут, а потом – в психушку отправят. Но нет: доктор слушал внимательно, щуря добрые глаза; осторожно задавал разные вопросы. Незаметно для себя я выговорился до самого донышка (целый час почти был на приёме, даже сам удивился!), а потом врач сказал:
– Ничего, молодой человек. Это шок у вас. Пройдёт время – и всё забудется, пройдёт. И попейте вот это; поможет.
Он выписал мне какие-то таблетки, название я потом забыл. То ли они помогли, то ли действительно время лечит, но стал я помаленьку приходить в себя. Так и выздоровел.
Но с тех пор осталось со мной навсегда вот такое: стоило мне хоть немного огорчиться (по любому поводу!) – тут же лезли мысли: мы все мертвецы, хоть расстраивайся, хоть нет. И это, кстати, меня тут же успокаивало. Вот вам и загадки человеческой психики!..
* * *
Итак, с шофёрской судьбой я распрощался навсегда. Но куда теперь? Может, в институт? После армии, я слыхал, туда берут охотно.
Ну а на что я буду жить? Я ж не при папе-маме, как другие… И тут я вспомнил про отца. А что, если его попросить?
Но, с другой стороны, – столько времени ни слуху ни духу, а тут – вот он я? Меня покоробило: вспомнил, с какой гадливостью смотрела тогда на меня новая отцовская пассия…
Однако, воспоминание о родителе принесло свою пользу. В памяти всплыли его привычки, жесты, словечки… И его, всегда непреодолимая, уверенность в себе:
– Запомни, сынок: если хочешь решить какой-то важный вопрос – иди сразу только к первому лицу! Понимаешь? Не к заместителю какому-нибудь, а только к первому лицу! Иди как к равному, если хочешь чего-нибудь в жизни добиться. Сила силу всегда уважает!
Да-да, к первому лицу. Я ведь и в армии тогда – сразу к полковнику. И получилось ведь, получилось!!
Я решил повторить удачный опыт. Правда, шофёром быть уже не собирался (да и не смог бы, наверное), но предложить себя в качестве расторопного помощника – мог на любом уровне.
И я отправился в здание Обкома партии. Конечно, попасть на приём к первому секретарю, да ещё вот так, с улицы, – было нелёгкой задачей. Но я терпеливо объяснил, что мне надо только «к самому», и ни к кому другому. К Завгороднему А. А.
– По личному вопросу! – я был твёрд.
И меня записали на пятницу. В назначенное время, аккуратно выбритый и нарядно одетый, я дожидался в приёмной. Томиться пришлось довольно долго, но меня, наконец, пригласили в кабинет.
– Слушаю вас, – «первый» смотрел равнодушно. – Только коротко и ясно, поняли?
– Я – Силин, – сказал я. – Борис Петрович Силин.
(Я заранее, ещё три дня назад, написал «речь» и вызубрил её как «У Лукоморья дуб зелёный». Говорил спокойно, чётко, с хорошо отрепетированной интонацией: сколько лет, где живу, кто родители, где и как служил).
– Так, – оживился секретарь. – И чего же вы хотите, Борис Петрович Силин?
И тут мне повезло. Вот верьте или нет, но показалось мне, что это мой Ангел-хранитель сам подошёл неслышными шагами к «первому» и что-то шепнул ему на ухо. И секретарь услышал.
– Стоп. Вы сказали – Силин, так? Борис Петрович? А отец – не Пётр Адрианович, случайно?
– Да, – я почуял удачу. – Именно. И работал он…
(Я торжественно назвал старую должность отца, которой тысячи раз хвастался ещё в школе).
– Вот так да! – воскликнул «первый». – Ну что ж, сыну Силина я просто-таки обязан помочь! Ведь мы с твоим отцом…
Он перешёл на дружеское «ты», и я мгновенно это заметил.
– Ох и стержневой характер имел Пётр Адрианович! – заливался «первый». – Ты, я надеюсь, в него? Ведь ты… – он на секунду замялся, – от первого брака, насколько я в курсе?..
– Да, – не смутился я. – Так вышло.
– Да-да, бывает! – успокоил секретарь. – А вот она, жизнь: с ним работал, и с тобой поработаю! Помянем, может, отца твоего? – спросил он вдруг сочувственно.
– Как «помянем»? – я сразу и не понял. – Разве он?..
– Ну, а ты, выходит, не знал? – расстроился Завгородний. – Да он недавно погиб, и трёх месяцев ещё нет… Ехал, понимаешь, с женой и дочкой в гости, а с ними – ещё одна пара семейная, родственники супруги, кажется. И влетели, бедняги, в автобус. Погибли все на месте. Ну хоть сразу – и то хорошо. Без лишних мук… Так что и отец, и мачеха, и сестрёнка твоя, значит…
…Девочка с красным бантом?! Мне стало не по себе.
– Борис, тебе плохо? – он уже вскочил, открыл форточку, налил воды. – Ну-ну, ты ж мужчина!
Он накапал мне что-то в стакан:
– Прими-ка!
Я послушно выпил; в голове что-то забулькало.
«Мёртвый. И он тоже – мёртвый», – подумал я, глядя на Завгороднего. Мёртвый мёртвому дал успокоительного… Что это со мной?! Неужели снова девочка с красным бантом придёт бесцеремонно в мои сны? Сестра… Как хоть звали-то её?..
Очевидно, я спросил это вслух, потому что секретарь с готовностью ответил:
– Светочкой, Светочкой её звали…
Совпадение, конечно; и Светка Куропаткина здесь ни при чём. Но мне стало неприятно.
Зато отлегло от сердца, и я сказал уже более-менее спокойно:
– Спасибо за сочувствие, Антон Алексеевич. Давайте их всех помянем…
Завгородний вызвал секретаршу:
– Зина, организуй нам!
Мы пообщались ещё минут пятнадцать («Извини, Борис Петрович, дела! Сам понимаешь!»), и я ушёл, обласканный и устроенный.
С того дня и началась самая настоящая моя карьера; и первой ступенькой было всё-таки поступление в институт, на заочное отделение. Зачем же время зря терять, скажите?
* * *
…Сессии я сдавал, как говориться, не глядя. Я быстро стал в Обкоме своим человеком, с заоблачной скоростью вступил в партию, не прошло и двух лет.
А всё почему? – а потому что усвоил я, что именно в общении с людьми есть самое главное. Я был одинаково вежлив и любезен со всеми, внимателен к каждому, как к самому себе. Быстро вызнал всё про всех и безошибочно знал, что кому нужно сказать, чтоб меня везде считали отличным парнем и хорошим, душевным человеком. Я улыбался всегда и всем; для женщин – не жалел комплиментов (чем больше – тем лучше; кашу маслом не испортишь); для мужчин – всегда у меня было готово «я вас понимаю» или «я тоже так думаю». Всем без исключения я время от времени торжественно объявлял наедине:
– Давно хочу сказать: я вами просто восхищаюсь! И беру с вас пример. С таким умом вы далеко пойдёте!
По закону больших чисел, кто-нибудь из них, рано или поздно, – «шёл далеко», и старые связи оказывались мне на пользу.
Я по-прежнему жил пока всё в той же «коммуналке», но в перспективе уже маячила отдельная квартира. Если к моменту получения успею жениться и обзавестись хотя бы одним ребёнком – то не однокомнатная, а что-нибудь побольше.
Мне нужно было поторопиться. Лидочка по-прежнему воротила от меня нос, хотя пока ещё ни с кем другим не сошлась.
Да мне было теперь уже всё равно. Вся квартира относилась ко мне уважительно, со значением повторяя гостям: «А вы знаете, где наш Боренька работает?» И лезли ко мне с просьбами.
Я всегда обещал, но соблюдал одно правило, которое внушил мне Завгородний:
– Запомни, Боря. Никаких «своих». За это тебя съедят завистники, дай только повод!
Итак, я обещал, но дальше этого не шёл. «Пока не получается, поймите. Но я держу вопрос на контроле». Вот и «держал», пока не отстанут.
И вообще я всегда слушался Завгороднего: он чем-то напоминал отца. Поэтому, когда он сказал:
– Боря, я хочу познакомить тебя со своей племянницей. Присмотрись… – у меня и мысли не возникло, чтоб не «присмотреться».
Её звали Клавдией. Что мне сразу понравилось – робкая, тихая, боязливая.
– Ей нужен именно такой, как ты, Боря, – был уверен Завгородний. – А то затопчут! Она ж за себя и голоса не подаст.
Не знаю, понравился я ей или потому что «дядя велел», но встречаться со мной Клава согласилась с ходу. Мне подходило, что она всегда была того же мнения, что и я; что моё слово для неё было равносильно приказу. Я ей (для собственного удовольствия) советовал даже, что носить. Любая баба, даже самая распоследняя, взбунтуется против этого; а Клава – нет. Приходила на свидание именно в том, в чём накануне было рекомендовано.
И я решил: женюсь. Подходит! Свадьбу сыграли без шума. Да, собственно, никакой свадьбы и не было, а просто посидели у Завгородних (у них не квартира, а хоромы! И своя кухарка суетится, служит).
А потом я повёз «молодую» в свой дом. Клавдия, тихая и, можно сказать, никакая, почти не обратила на себя внимания. Только Лидка пялилась на неё ненавидяще, и Клава даже спросила меня:
– Боря, а почему Лидия Николаевна на меня злится? Я ж ничего…
– Вот у неё и спроси! – отрезал я. – Нечего мне делать больше, как только бабьи интриги распутывать.
Но на застенчивую мою супругу обижаться было действительно не за что, и Лидка вскоре смягчилась, стала с ней ласкова; хотя на меня по-прежнему смотрела волком. Прожили мы там ещё с годик, и сбылась, наконец, моя мечта про отдельное жильё. Без всяких соседей; а тем более – соседок.
Клавдия к тому времени как раз родила, и я торжествовал: нам дали сразу двухкомнатную! Переехали мы по-тихому, ни с кем не прощаясь. Ну их, сглазят ещё!
Новая квартира была хороша: просторная, с высокими потолками, с балконом. К тому же, не всем такое счастье выпадало: почти вся страна ютилась по коммуналкам.
– Несправедливо это всё-таки, Боря, – сказала однажды Клавдия. – Чем мы лучше других? Многодетных бы с первую очередь расселяли…
…Да-да, я с первых дней заметил, что у моей супруги в голове – идеологический винегрет. Всех ей жалко, да за всех душа болит, да там ещё что-то… Три вагона чепухи и впридачу – тележка с милосердием. Хорошая женщина, но дура…
– Ты что, сомневаешься в справедливости нашей власти? – ехидно спросил я. – Или ты забыла, ГДЕ я работаю и КАКАЯ на мне ответственность?
Клавка испуганно молчала.
– И вообще, ты же знаешь: я терпеть не могу, когда баба лезет со своим мнением. Тем более если она моя жена.
Да, Клава знала. Я гордился тем, что организовал жизнь своей семьи точно так же, как это делал мой отец. Клавке я запретил работать (просила, плакала: она хотела на сцену. Закончила, видишь ли, театральное…); главная её роль теперь была лишь одна: муж (то есть я) должен быть сыт, ухожен, спокоен и вовремя обласкан. А жена – со всех своих скудных сил обязана ценить такое счастье!
Клавка начала запоем читать книжки. Я не возражал: семейной жизни это не мешало. Сыночек наш рос тихим, не капризным; хорошо кушал, много спал, и времени у жены было достаточно. Вот пусть и читает, чего там. Дело хорошее.
Дома всегда был полный порядок, как я и требовал. Я, бывало, задерживался на работе, приходил за полночь. А она всегда ждала; бегала, хлопотала, подавала. И – ни слова против, никогда. Но я часто замечал: глаза красные. Что такое? – книжка, говорит, грустная попалась. Пустяки…
Иногда (редко, правда; что скрывать?) помучивала меня совесть: уж очень я суров с ней… Но, с другой стороны, она же не жалуется, не протестует? И всё у нас хорошо и мирно, любой обзавидуется.
Работа моя нравилась мне всё больше и больше. Увеличивался опыт – увеличилась ответственность. Клава однажды попросила:
– Боря, а расскажи, что ты там делаешь, какие у тебя проблемы?..
Я сначала удивился: зачем ей это? А потом оценил! Ишь, внимательная, заботливая.
– Контролирую я, Клавочка, понимаешь? За каждым нужен глаз да глаз; им только волю дай – сразу распустятся.
– Контролируешь?.. – прошептала Клавочка. – Не про то я, Боря!.. Сам-то ты, лично, ЧТО делаешь?
Вот глупенькая! Я попытался втолковать ей ещё раз.
– Значит, САМ ты ничего не делаешь, – она подняла на меня свои странные глаза.
И тут я сорвался. Живёт на всём готовом, как сыр в масле катается, да ещё и гадости мне говорит?! Мне, крупному работнику!! Партийцу!!! После тяжелейшего дня!
И я ударил её, не сдержался. Напрасно, конечно: отец маму никогда не бил. Но кто бы это стерпел?! Мать и не заикнулась бы, что отец – бездельник…
…Я ударил её один раз, потом – второй, потом повалил на пол и немного попинал ногами. Но уже не сильно, а так, для собственного успокоения.
Проснулся сын и громко заревел. Я остановился: пусть поднимается и укачивает. Она встала, всхлипывая, и, опустив голову, засеменила к кроватке. А я пошёл спать.
Утром накрыла на стол, как ни в чём не бывало. И я успокоился: осознала, значит.
…А через месяц она мне сказала:
– Я ухожу от тебя, Боря.
Сказала тихо, но спокойно и уверенно, глядя мне прямо в глаза. Вот тебе и новость: я, значит, с работы, а тут – чемоданы собраны. Точнее, один чемодан. Ну и правильно! Здесь – всё моё, кроме её юбок. Но куда?.. А главное – к кому?!
Я почувствовал, как сжимаю кулаки.
– Ударишь, – в милицию пойду, – сказала она вдруг резко. И добавила:
– А отпустишь без шума – даже дяде не скажу, что мы расстались. Тебя ведь за развод из партии в два счёта выкинут. И с работы этой твоей героической – тоже.
Да-да, это я не сообразил! Разводиться-то мне никак нельзя, права эта поганка…
– Так, может, Клава, давай поговорим?.. Ну, признаю, был неправ. Поднял руку на жену… Безобразно поступил! Извини.
Она напряжённо засмеялась:
– Что, струсил?..
И попросила:
– Сядь. Давай напоследок поговорим. Хоть раз в жизни! Не бойся, Боря, я действительно не побегу жаловаться на наш развод, так что останешься при должности и почёте. Я не хочу создавать тебе неприятностей; жизнь сама разберётся. А ухожу я, Боря, потому, что хочу, наконец, вспомнить, что я – человек, а не вещь, – что я – женщина, а не кухонно-прачечно-постельный универсальный агрегат. Что я могу и думать, и разговаривать!
– Так вот, значит, потаскуха, в какую библиотеку ты бегала! – ухмыльнулся я. – Понятно! Нашла себе, значит, душевного кобеля под пару.
– Ты частично прав, Боря. Именно душевного, именно. Помнишь ли ты ещё, что есть такое понятие, или уже нет?.. И ещё тебя объясню, на будущее: самый серьёзный бунт, Боря, – это восстание тихой души. Она долго молча терпит, но когда чаша переполнилась – нет уже ни прощения, ни возврата. Ничего нет.
И она поднялась, давая понять, что больше говорить со мной не о чем. Одела ребёнка и ушла…
Я стоял у окна и смотрел ей вслед: неудобный чемодан оттягивал правую руку, спотыкающийся сынишка тянул левую (он не поспевал за ней; лучше б на руки взяла!). Даже спина её выражала такую ненависть и презрение, что я плюнул и громко выругался. Неблагодарная тварь, и больше ничего. Стоит ли и переживать о такой, как эта?
Поэтому и бумаги о разводе, и отказ от сына (а мой ли он, кстати?..), я подписал легко, по первой же просьбе: испорченные вещи надо выбрасывать, не задумываясь.
…А вот этот сын и искать меня никогда не пытался; не то, что Светкин. Может, и вправду родила его Клавка не от меня, а? Бунт тихой души – явление скользкое…
* * *
– Кактус, я сегодня матрац буду переворачивать, переползай на кресло. Живо!
…О, мука! Она нарочно, что ли?.. Ведь два дня назад переворачивала! (Или три?..). Да-да, ей просто нравится меня мучить!
А больше всего она не терпит, если я хоть что-нибудь ей отвечаю. Только молчать, молчать и молчать. Тем более – никакого собственного мнения. Это её в принципе не волнует, потому что у меня такого мнения быть не должно.
Я теперь – кто?.. Не кто, а что; что-то вроде приложения вот к этому самому матрацу. Только матрац, по мнению Наденьки, гораздо приятнее: он не вякает, когда его не спрашивают.
Иметь какие-то желания мне тоже не безопасно. Да и какие теперь у меня потребности и мечты? – успеть сказать, чтоб «утку» подставила?.. А то опять скандал.
Как же она не понимает, что я ещё, чёрт возьми, жив! Что у меня есть душа и сердце, которые страдают!
Думал ли я когда-нибудь, что больше всего на свете буду хотеть простого человеческого сочувствия? Ну хоть бы разочек спросила, хоть бы когда-нибудь: как настроение, Борис Петрович? Новости бы какие-нибудь рассказала, что хоть в мире делается?.. Газету бы дала! (Ой, нет: очки разбил).