Go to audiobook
Конечно, Ацуя об этом слышал. Он просто не знал, что все случилось именно в 1980-м.
Тогда еще продолжалась холодная война между Востоком и Западом. Поводом для бойкота послужил ввод Советским Союзом войск в Афганистан. В знак протеста первыми о бойкоте заявили США и призвали остальные западные страны присоединиться. Япония колебалась до последнего, но в конце концов, вслед за Америкой, выбрала путь бойкотирования Игр. Все это Сёта нашел в интернете и теперь коротко пересказал остальным. Подробности Ацуя узнал впервые.
– Значит, проблема решена. Поскольку Япония не будет участвовать в Олимпиаде в следующем году, Лунный Заяц может забыть про соревнования и спокойно ухаживать за любимым, так ей и напишите.
Выслушав Ацую, Сёта состроил кислую рожу.
– Ну напишем мы – разве она поверит? Японские спортсмены до последнего думали, что поедут на Игры.
– А может сказать, что мы из будущего? – Тут Ацуя сам скривился. – Не выйдет, да?
– Она тогда решит, что мы издеваемся.
Ацуя прищелкнул языком и стукнул кулаком по столу.
– Слушайте, – нерешительно протянул молчавший до этого Кохэй. – А нам обязательно объяснять причину?
Ацуя и Сёта одновременно взглянули на него.
– Ну смотрите. – Кохэй почесал в затылке. – Зачем называть настоящую причину? Просто напишем, чтобы бросила тренировки и ухаживала за любимым. Нельзя?
Ацуя и Сёта переглянулись. Оба закивали.
– То, что надо! – сказал Сёта.
– Ничего не нельзя. Так и сделаем! Она ведь просит совета, как ей поступить. Хватается за соломинку. Значит, нет никакой необходимости объяснять ей, как на самом деле обстоят дела. Надо ей так и написать: если любишь его, оставайся рядом до конца, он наверняка в глубине души и сам этого хочет.
Сёта взял ручку и начал писать.
– Ну как?
Он показал Ацуе письмо, написанное почти теми же словами.
– По-моему, нормально.
– Отлично.
С письмом в руках Сёта вышел из дома и закрыл за собой дверь. Другие двое прислушались: раздался звук открываемой крышки, а потом она захлопнулась.
Сразу после этого у парадного входа что-то с шелестом упало на пол.
Ацуя пошел в лавку, заглянул в коробку у рольставней и увидел конверт.
«Спасибо вам большое.
Честно говоря, не ожидала, что получу такой прямой ответ. Была уверена, что вы напишете что-то более двусмысленное, неясное – чтобы я сама выбирала свой путь. Но вы не стали увиливать. Вот почему людям так нравятся ваши советы, вот почему вам так доверяют.
“Если любишь, будь рядом до конца”.
Эта фраза поразила меня в самое сердце. Конечно, вы правы. Я не должна колебаться.
И все же… Мне не кажется, что и он хочет того же.
Сегодня я звонила ему. Хотела честно сказать, что по вашему совету откажусь от участия в Олимпиаде. Но он не стал меня слушать. Сказал, что если есть время на звонки, лучше потратить его на тренировки. Мол, он рад слышать мой голос, но вообще-то места себе не находит, думая о том, что, пока я с ним разговариваю, мои соперницы уйдут далеко вперед.
Я не могу успокоиться. А вдруг, если я откажусь от участия в Играх, он так расстроится, что ему станет хуже? Как начать разговор? Ведь у меня нет гарантий, что подобного не случится.
Я, наверное, очень слабый человек, раз так думаю.
Лунный Заяц».
Дочитав письмо, Ацуя поднял глаза к пыльному потолку.
– Ничего не понимаю. Что за человек? Не хочешь поступать, как тебе говорят, зачем за советом обращаешься?
Сёта вздохнул:
– Что поделаешь… Она ведь не знает, что советуется с людьми из будущего.
– Раз она пишет, что говорила с ним по телефону, значит, сейчас от него уехала, – сказал Кохэй, глядя на письмо. – Эх, бедняга.
– Он меня тоже бесит, – заявил Ацуя. – Мог бы уже и понять ее чувства. Подумаешь – Олимпиада. Те же «Веселые старты», только побольше. Это же просто спорт! Ну кто сможет серьезно этим заниматься, зная, что любимый человек не поправится?! Или он думает, что раз смертельно болен, это дает ему право капризничать и морочить девушке голову?
– Ему тоже тяжело! Он ведь знает, что его подруга мечтала участвовать в Олимпиаде. И конечно, не хочет, чтобы по его вине она отказалась от этой мечты! То ли храбрится, то ли держится из последних сил – в общем, он себя тоже перебарывает.
– Вот это меня и бесит. Упивается своей борьбой.
– Думаешь?
– Точно! Видно же! Весь такой из себя трагический персонаж!
– Ну а писать-то что будем? – спросил Сёта, разворачивая листок.
– Так и напиши: мол, первым делом надо мужика образумить. Пусть откровенно ему все выскажет. Чтоб не связывал любимую каким-то там спортом. Скажи, что Олимпиада – это как школьные «Веселые старты», и не стоит так за них цепляться.
Сёта, не выпуская ручку, нахмурил брови.
– Вряд ли она сможет ему это сказать.
– Сможет, не сможет – должна!
– Не болтай ерунду! Если бы она могла, она бы не писала сюда.
Ацуя запустил пальцы обеих рук в волосы.
– Тьфу ты, не было хлопот!
– А может, пусть за нее кто-нибудь скажет? – проронил Кохэй.
– И кто же за нее скажет? – спросил Сёта. – Они никому не сообщали про его болезнь.
– Да, я знаю, но ведь нельзя даже от родителей такое скрывать! А вот расскажут – и тогда все поймут, как она мучается.
– Точно! – Ацуя щелкнул пальцами. – Хоть ее родителям, хоть его – надо рассказать им про рак. Тогда никто не будет заставлять ее стремиться на эту Олимпиаду. Сёта, так и пиши!
– Ладно!
Сёта опустил ручку на бумагу.
Получилось вот что:
«Ваши колебания понятны. Однако все-таки поверьте мне. Можете считать, что вас обманули, но сделайте, как вам говорят.
Честно говоря, я думаю, что ваш любимый неправ.
Это ведь просто спорт. Олимпийские игры – просто большие “Веселые старты”. Глупо ради этого напрасно тратить то немногое оставшееся вам двоим время. Заставьте его это понять.
Если бы это было возможно, я бы сам сказал ему это вместо вас. Но так не получится.
Поэтому попросите своих или его родителей. Если вы расскажете о его болезни, все согласятся вам помочь.
Решайтесь! Забудьте про Олимпиаду. Я плохого не посоветую. Сделайте так. Потом будете рады, что послушались совета.
Лавка Намия».
Сёта сходил бросить письмо в ящик.
– Мы были очень настойчивы – на этот раз должно сработать.
– Кохэй! – крикнул Ацуя в сторону входа. – Есть письмо?
– Пока нет, – донесся голос Кохэя из лавки.
– Нет? Странно. – Сёта покачал головой. – Раньше сразу приходило. Может, плохо закрыли дверь черного хода?
Он встал, видимо собираясь проверить, но тут из лавки донеслось:
– Есть!
С письмом в руке вошел Кохэй.
«Извините, что пишу с задержкой. Это Лунный Заяц. Вы ответили мне, а я целый месяц молчала, прошу меня извинить.
Пока я уговаривала себя сесть за письмо, начались сборы.
Но это, наверное, просто отговорка. На самом деле я просто не знала, что вам ответить.
Вы говорите, что он неправ, и я, прочитав это, немного удивилась. Уважительно подумала: надо же, есть люди, которые даже неизлечимо больному могут сказать все начистоту.
Просто спорт, просто Олимпиада… да, наверное, так оно и есть. Нет, наверняка именно так. Возможно, мы зря мучаем друг друга.
Но я не могу повторить ему ваши слова. Догадываюсь, как эту ситуацию видят другие, но мы оба понимаем, что значит полностью выкладываться на соревнованиях.
А вот про болезнь, конечно, надо сообщить и его, и моим родителям. Но не сейчас. Видите ли, его младшая сестра только что родила, это такая радость. Он хочет позволить родным еще немного почувствовать себя счастливыми. Я прекрасно его понимаю.
Я несколько раз звонила ему со сборов, рассказывала, как много сил вкладываю в тренировки. Он был очень рад это слышать. И мне не кажется, что он притворяется.
Неужели нет другого выхода, кроме как забыть про Олимпиаду? Бросить тренировки, сосредоточиться на уходе за любимым? Пойдет ли это ему на пользу?
Чем больше я думаю, тем больше колеблюсь.
Лунный Заяц».
Ацуе захотелось заорать во весь голос. Читая письмо, он чувствовал, как внутри нарастает раздражение.
– Да что она делает, кретинка! Говоришь ей – бросай, а она опять на свои сборы. А вдруг мужик умрет за это время?
– Она же не могла ему в лицо сказать, что пропустит поездку, – мягко произнес Кохэй.
– Главное, что в конце концов все будет зря. Нет, ну надо же: «чем больше думаю, тем больше колеблюсь». Ей же все объяснили, почему она не слушает?
– О любимом беспокоится, – объяснил Сёта. – Не хочет лишать его мечты.
– Он все равно ее лишится. Она все равно не попадет на Олимпиаду. Вот черт! Как же ей это объяснить? – Ацуя нервно задергал коленом.
– А что, если она получит травму? – спросил Кохэй. – Если она не сможет из-за этого участвовать, он тоже успокоится.
– Хм, неплохо! – согласился Ацуя.
– Не пойдет, – возразил Сёта. – Это все равно лишит его мечты. Она ведь потому и мучается, что не может решиться.
Ацуя сморщил лоб.
– Мечта, мечта… Достали уже этой мечтой. Что, кроме Олимпиады и помечтать не о чем?
Тут Сёта выпучил глаза, будто ему что-то пришло в голову.
– Точно! Надо заставить его понять, что кроме Олимпиады есть и другие вещи. Путь придумает себе другую мечту, кроме Игр. Ну, например…
Сёта задумался, а потом продолжил:
– Ребенка!
– Ребенка?
– Малыша! Пусть скажет ему, что беременна. Естественно, его ребенком. Тогда и от Олимпиады придется отказаться. А он сможет мечтать о том, чтобы его ребенок родился. Это поддержит его силы.
Ацуя обдумал эту идею и в следующее мгновение захлопал в ладоши.
– Сёта, ты гений! Так и сделаем! Это идеально! Сколько там ему осталось – около полугода? Он не узнает, даже если она соврет.
– Отлично! – Сёта уселся за стол, а Ацуя решил, что дело в шляпе.
Они не знали, когда обнаружилась болезнь мужчины, но по предыдущим письмам можно было заключить, что не так уж давно. Если до того они жили обычной жизнью, наверняка и сексом занимались. И даже если предохранялись, это можно как-нибудь объяснить.
Однако, когда они положили в ящик для молока ответ и сразу после этого вынули письмо из щели для писем, оно гласило:
«Я прочитала ваше письмо с удивлением и восхищением. Такая идея мне в голову не приходила. Действительно, прекрасная мысль – подарить любимому другую мечту, кроме Олимпиады. Узнав, что я беременна, вряд ли он предпочтет ребенку участие в Играх и наверняка захочет, чтобы я родила здорового малыша.
Но есть проблемы. Одна из них – срок беременности. В последний раз у нас был секс больше трех месяцев назад. Не будет ли странно, что я только что обнаружила беременность? Он наверняка удивится, и понадобится подтверждение. Что тогда делать?
Кроме того, он наверняка расскажет своим родителям, а там и мои узнают. Потом новость разойдется по родственникам, знакомым. Им же я не смогу признаться, что беременность – это неправда. Иначе придется объяснять, зачем я соврала.
Я не умею притворяться. И врать тоже не умею. Не уверена, что смогу играть эту роль, когда все вокруг поднимут шум по поводу моей беременности. Живот не появится, придется думать о каком-то прикрытии – вряд ли я отважусь на такое.
Есть и другая важная проблема. Болезнь может войти в стадию ремиссии, и не исключено, что предполагаемый день родов наступит при его жизни. Если этот день придет, а ребенок не родится, он поймет, что я соврала. У меня сердце разрывается, когда я представляю себе, как он будет разочарован.
Идея прекрасная, но по изложенным причинам реализовать ее невозможно.
Спасибо вам за множество разных советов, я очень, очень вам благодарна. И все же решение я должна найти сама. На это письмо можете не отвечать. Простите за все причиненные вам хлопоты.
Лунный Заяц».
– Да что же это такое?! – Ацуя отшвырнул письмо и встал. – Спрашивала, спрашивала – и на тебе, «можете не отвечать»?! Она вообще намерена слушать мнение других? Она ведь все предложения игнорирует!
– Ну, в чем-то она права. Сложно долго притворяться, – сказал Кохэй.
– Заткнись. У нее вот-вот любимый умрет, а она все решиться не может! В такое время люди на все способны! – Ацуя сел за кухонный стол.
– Сам напишешь ответ? Почерк будет другой, – предупредил Сёта.
– Ну и пусть, неважно. Не успокоюсь, пока мозги ей не вправлю.
– Ладно. Тогда диктуй, а я напишу, – Сёта сел напротив.
«Госпоже Лунный Заяц.
Вы что, дура? В смысле, точно дура.
Вам такую штуку придумали, почему не слушаете, что вам говорят?
Сколько еще раз говорить: бросайте эту свою Олимпиаду.
Сколько ни тренируйтесь, это бессмысленно.
Вы не сможете туда попасть. Оставьте эту мысль. Результата не будет.
И колебаться не стоит. Если у вас есть свободное время на раздумья, немедленно поезжайте к нему.
Если вы откажетесь от Олимпиады, он расстроится?
И из-за этого его состояние ухудшится?
Что за ерунда! Подумаешь – на Олимпиаду она не поедет!
В мире идут войны. Есть страны, которым не до Игр. Дела Японии вас не касаются? Вы вот-вот это осознаете.
Впрочем, хватит. Делайте, как хотите. А потом раскаивайтесь.
Напоследок скажу еще раз: дура вы!
Лавка Намия».
Сёта зажег новую свечу. Глаза привыкли к полумраку – горело всего несколько свечей, но видно было все даже в самом дальнем углу.
– Письма-то нет, – тихонько сказал Кохэй. – Раньше она отвечала быстро. Наверное, больше не хочет писать.
– Да уж, наверное, не хочет, – сказал Сёта со вздохом. – Если тебя так смешают с грязью, ты либо свернешься в комочек, либо психанешь. В любом случае отвечать не захочется.
– Ты что, хочешь сказать, что я виноват? – Ацуя посмотрел на Сёту исподлобья.
– Вовсе нет. Я чувствую то же, что и ты, и согласен, что стоило ответить ей в таком духе. Я просто говорю, что раз уж ты написал то, что хотел, нечего удивляться, что ответа нет.
– Ну, тогда ладно. – Ацуя отвернулся.
– И все-таки интересно, как она там, – сказал Кохэй. – По-прежнему тренируется? А может, ее и в сборную взяли? А потом Япония взяла – и решила бойкотировать Олимпиаду, к которой она так стремилась. Представляю, какой для нее был удар.
– Если так, сама виновата. Надо было слушать нас, – отрезал Ацуя.
– Интересно, что с ее парнем. Сколько он прожил? Дожил ли до того дня, как объявили бойкот? – сказал Сёта, и Ацуя замолчал.
Воцарилась неловкая тишина.
– Слушай, а сколько нам тут еще сидеть? – вдруг спросил Кохэй. – Мы же закрыли дверь черного хода. Если ее не открыть, у нас время так и будет стоять на одном месте.
– А если открыть, исчезнет связь с прошлым. Даже если она отправит письмо, оно до нас не дойдет. – Сёта посмотрел на Ацую. – Что будем делать?
Ацуя прикусил губу и захрустел суставами пальцев. Щелкнув всеми по очереди на левой руке, он посмотрел на Кохэя.
– Кохэй, открой дверь.
– Думаешь? – спросил Сёта.
– Да плевать. Забыли уже про Зайчиху. Это к нам не относится. Кохэй, давай.
Кохэй кивнул и встал с места, и вдруг снаружи раздался стук.
Все трое замерли. Переглянувшись, они одновременно посмотрели на парадную дверь.
Ацуя медленно встал и пошел в лавку. Сёта и Кохэй двинулись за ним.
Снова раздался стук. Кто-то стучал в рольставни – словно хотел проверить, что делается внутри. Ацуя остановился и затаил дыхание.
Наконец в щель для писем упал конверт.
«Господин Намия, вы все еще живете тут? Если нет, и если это письмо получил кто-то другой, прошу, если не сложно, сжечь его, не читая. Ничего важного в нем нет, и вам оно ничего не даст.
С этого места адресовано господину Намия.
Простите, что долго не писала. Помните ли вы меня? Я Лунный Заяц, мы с вами несколько раз в конце прошлого года обменялись письмами. Как вы поживаете, здоровы ли?
Спасибо вам за все. Никогда не забуду ваши сердечные советы. Каждый ваш ответ запечатлелся в моем сердце.
Хочу сообщить вам о двух вещах.
Первое, вы, конечно, и сами знаете: официально объявили о том, что Япония решила бойкотировать Олимпийские игры. Конечно, до какой-то степени мы ожидали, что так и будет, но когда это решение было действительно принято, оно оказалось большим ударом. Пусть мне бы и не удалось туда поехать, сердце сжимается, стоит лишь подумать о тех моих товарищах, кого отобрали в сборную.
Политика и спорт… Вроде бы совершенно не связанные между собой вещи, но когда дело доходит до отношений между государствами, одно может повлиять на другое.
Второе мое сообщение – о моем любимом.
Он изо всех сил боролся с болезнью, но 15 февраля этого года встретил свой последний день на больничном ложе. Я случайно оказалась свободна и смогла приехать. Сжимая его руку в своей, я проводила его в последний путь.
Последние его слова, обращенные ко мне, были: “Спасибо за мечту”.
Думаю, он до последнего надеялся, что я попаду на Олимпиаду. Мечта давала ему волю к жизни.
Поэтому, попрощавшись с ним, я тут же возобновила тренировки. До отборочных соревнований оставалось совсем мало времени, но я решила отдать все силы ради последнего шанса – это станет моей поминальной молитвой о любимом.
К сожалению, отбор я не прошла. Сил не хватило. Но я не раскаиваюсь, потому что сделала все возможное.
И раз уж так вышло, что не только я, но и никто не попал на Олимпиаду, я тем более не считаю, что неправильно провела этот год.
И я уверена в этом благодаря вам.
Должна признаться: впервые попросив у вас совета, я уже склонялась к тому, чтобы отказаться от Олимпиады. В первую очередь, конечно, для того, чтобы до конца быть рядом с любимым, но не только.
В тот момент я почувствовала, что в спорте уперлась в стену.
Я тренировалась на износ, но почти не двигалась вверх и с болью осознавала, что дошла до предела своих возможностей. Устала от конкуренции с соперниками, да и необходимость попасть на Олимпиаду психологически давила. Мне хотелось сбежать.
Как раз тогда у любимого обнаружили болезнь.
Не стану отрицать: я восприняла это как возможность прекратить изматывающие тренировки. Ведь если ваш любимый неизлечимо болен, вполне естественно посвятить себя уходу за ним. Кто бы осмелился меня критиковать? А главное – я могла убедить в этом саму себя.
Но любимый заметил мою слабость. Наверное, потому и просил меня ни в коем случае не отказываться от Олимпиады. Говорил: не отнимай у меня мечту, хотя обычно не позволял себе такой эгоизм.
Я не знала, что мне делать. Во мне боролись множество желаний: ухаживать за любимым, удрать от Олимпиады, желание исполнить его мечту – все это клубилось и переплеталось в моей душе. Я перестала понимать, чего на самом деле хочу.
Вот тогда-то я и прислала вам первое письмо. Только не написала в нем правду. Правду о своем главном желании – сбежать от Олимпийских игр.
Но вы, наверное, легко раскусили мою хитрость.
В одном из ваших писем вы сказали: “Если любишь, должна быть рядом до конца!” Когда я прочла эту фразу, меня словно молотом по голове огрели. Ведь мои мысли вовсе не были такими чистыми – они были коварными, неприглядными, мелкими.
А потом вы дали мне жесткий совет: “Это просто спорт”.
“Олимпиада – это просто большие «Веселые старты»”.
“Нельзя колебаться. Иди к нему”.
Честно говоря, я удивилась: почему вы так уверенно об этом говорите? А потом поняла: вы меня испытывали.
Если бы я легко согласилась, значит, Олимпиада и впрямь была для меня просто спортом, просто “Веселыми стартами”. И тогда действительно мне стоило бросить тренировки и заняться уходом за любимым. А если бы я заупрямилась, несмотря на вашу настойчивость, если бы не смогла решиться, это означало бы, что моя страсть очень сильна.
И когда я так подумала, я вдруг заметила: мои стремления были сосредоточены на Играх. Они были моей мечтой с детства. Не могла я просто так от них отказаться.
И как-то раз я сказала любимому: “Я люблю тебя больше всех на свете и хочу постоянно быть с тобой. Если бы можно было спасти тебя, бросив спорт, я бы бросила его без колебаний. Но если это не так, я не хочу отказываться от своей мечты. Я живу именно этой мечтой, да и ты полюбил меня именно за это. Я ни на минуту не забываю о тебе. И все-таки позволь мне пойти за своей мечтой”.
Он тогда заплакал, лежа в больничной постели. Он ждал этих слов. “Мне было тяжело видеть, как ты страдаешь из-за меня. Страшнее смерти – заставить любимого человека отказаться от своей мечты. Даже когда мы находимся в разных местах, наши сердца вместе. Ни о чем не беспокойся. Ты должна следовать за мечтой, чтобы потом ни о чем не раскаиваться”. Вот что он сказал.
С того дня я снова могла без всяких колебаний заняться тренировками. Для ухода за больным не обязательно быть с ним рядом – вот что я поняла.
А потом он умер. Его последние слова – “Спасибо за мечту”, его спокойное лицо перед смертью оказались для меня наивысшей похвалой. Я не смогла поехать на Олимпиаду, но я получила то, что ценнее золотой медали.
Господин Намия, большое вам спасибо. Без нашей с вами переписки я бы лишилась чего-то очень важного и всю жизнь бы потом раскаивалась. Позвольте выразить глубочайшее уважение и мою благодарность за вашу проницательность.
Возможно, вы уже не живете в этом доме, но я надеюсь, что это письмо дойдет до вас.
Лунный Заяц».
И Сёта, и Кохэй молчали. Ацуя решил, что им просто не приходят в голову нужные слова. Он чувствовал то же самое.
Последнее письмо от Лунного Зайца оказалось совершенно не таким, как они ожидали. Она не бросила тренировки. До самого конца она стремилась на Игры, и, несмотря на то что не только сама не попала в сборную, но и вся Япония потеряла возможность участвовать в Олимпиаде, она ни о чем не жалела. И искренне радовалась тому, что получила нечто более ценное, чем золотая медаль.
А главное, считала, что в этом заслуга лавки Намия. Верила, что письмо, в которое Ацуя с приятелями вложили всю свою злость и раздражение, позволило выбрать ей правильный путь. В ее словах не было злости или сарказма – с подобными чувствами такого письма не написать.
Ацуя почувствовал, что вот-вот рассмеется. Ему действительно стало смешно. Потирая грудь, он тихонько прыснул, а затем вдруг расхохотался в полный голос.
– Ты чего? – спросил Сёта.
– Так ведь смешно до невозможности! Вот уж правда – дура! Мы ее столько убеждали забыть про свою Олимпиаду, а она все равно восприняла это, как ей удобно. И результат ее устроил, а она еще и благодарит нас. «Выражаю благодарность за вашу проницательность», кто бы мог подумать! Нашла проницательных!
Сёта тоже расслабился.
– Ну и ладно, плохо разве? Главное, что результат устроил.
– Вот именно. И нам было приятно, – добавил Кохэй. – Мне вот в жизни еще не приходилось никому давать советы. Пусть это каприз, и пусть результат ее устроил – я рад, что она не разочаровалась в том, что попросила у нас совета. Ацуя, ты разве так не считаешь?
Ацуя сморщился и вытер под носом.
– Ну, не могу сказать, что я недоволен.
– Вот видишь! Я же говорю!
– Но я и не радуюсь, как ты. Ладно, не важно, давайте уже откроем дверь. Иначе время так и не сдвинется. – И Ацуя направился к черному ходу.
Однако как только он взялся за ручку, Сёта сказал:
– Погоди-ка.
– Ты чего?
Тот, не отвечая, вернулся в лавку.
– Чего это он? – спросил Ацуя Кохэя, но тот лишь недоуменно покачал головой.
Наконец появился Сёта. Лицо его было мрачным.
– Что ты делал? – спросил Ацуя.
– Еще письмо, – ответил Сёта и поднял правую руку. – Только, кажется, от кого-то другого.
В руке он сжимал коричневый конверт.