Go to audiobook
А впечатляет… Когти впились в дерево.
– Когда я скажу, бегите…
– Да что вы…
– Бегите, – Эль буквально отшвырнул меня в сторону. Я попыталась устоять на ногах, но треклятые каблуки… да чтоб я еще раз надела такие туфли… Я покатилась по узкой лестнице, ощущая ребрами каждую ступеньку. Благо было их пять.
А в довершение и затылком о косяк приложилась.
Последняя мысль была отчетлива: не поладят Эль с Барсиком… вот печенкой чую, что не поладят.
В чувство меня привела вода, которая тонкою струйкой лилась на лицо. От воды почему-то пованивало болотом, да и вкус она имела весьма специфический.
Воду я выплюнула. И глаз приоткрыла. Левый. Мало ли…
– Я знаю, что в-вы п-пришли в-в себя, – с упреком произнесли над головой, отчего у меня сразу очнулась совесть: негоже воспитанной девице с полстакана воды в сознание возвращаться.
Но делать было нечего. Не разыгрывать же длительный обморок в надежде, что Эль полезет мне искусственное дыхание делать. Хотя, с другой стороны…
– Н-не заставляйте м-меня п-прибегать к н-нюхательным солям.
– У нас в доме нет нюхательных солей, – произнесла я, но открыла оба глаза.
Потолок.
Судя по рисунку трещин, нахожусь я в спальне. А судя по связкам бумажных сердечек, спальня Гретина. Была у моей сестрицы дурная привычка бумагу портить: когда-то ей гадалка сказала, что, как только Грета вырежет десять тысяч сердечек из розовой бумаги, то и встретит истинную свою любовь. Вот она и повадилась резать…
Я со стоном села.
Лицо рукавом отерла, голову потрогала. Целая вроде бы. На затылке шишка, под волосами прощупывается явно. Сами волосы растрепались, а еще и мокрые, повисли влажными прядками… и цветы еще искусственные с тетушкиной шляпки в них запутались.
Небось похожу я на свежую утопленницу.
Может, поэтому меня и не удосужились на кровать переложить? Прямо на полу водицей и поливали. Никакой в том романтики, одна печальная проза жизни вроде луж на паркете и пары вялых роз. Эльфа раздраженного с вазой в руке… точно, ваза Гретина, розы из сада… на той неделе я самолично их подрезать пыталась.
Вазу Эль вернул на столик и, воздев очи к потолку, поинтересовался:
– Вы п-понимаете, что едва не п-произошла т-трагедия?
Если я была мокрой и ушибленной, то Эль… живописные лохмотья рубашки – надо будет посоветовать ему закупаться оптом, так оно дешевле выйдет, а то при нынешней его работе и разориться недолго – прикрывали живописные же царапины.
Затянувшиеся.
Но…
Характерный бурый колер лохмотьев – а помнится, некогда рубашка сияла белизной – однозначно свидетельствовал, что царапины эти кровили, и преизрядно. Однако эльф был жив, бодр и гневен. А вот котик наш молчал, и это молчание мне совершенно не нравилось.
– М-могли п-пострадать люди!
– Ага, – я встала на карачки, может, поза и не самая изящная, однако наиболее в моем положении устойчивая… что-то захрустело, и платье вдруг начало расползаться.
Твою ж…
– Это в высшей степени б-безответственно! – он и не подумал помочь даме подняться. То ли не держал меня за даму, в чем я, честно говоря, его понимала, то ли просто был слишком раздражен, чтобы обращать внимание на такие вот мелочи. Я же, сдернув с Гретиной постели покрывало – розовое и густо расшитое сердечками, – замоталась в него с головой.
– Что вы сделали с нашим котиком?
– Что? – Эль раскрыл было рот, чтобы разразиться очередной гневной тирадой, хотя и не понимаю, с чего бы ему злиться, это ведь он к Барсику полез. Ушел бы потихоньку, как и планировалось, и все было бы замечательно.
– С котиком нашим, – сказала я, присаживаясь на кровать, – что сделали?
Ноги не держали.
То ли из-за треклятых каблуков, то ли от волнения.
– Котика помните? – я попыталась содрать туфлю, но она, еще недавно сама норовившая соскочить с ноги, теперь будто намертво к ней приклеилась. – Там был. – И я пальцем в потолок ткнула.
Терзали меня смутные сомнения, что тишина на чердаке не сама собою воцарилась. Эль кивнул.
– Мы его Барсиком назвали…
– Б-барсиком… – повторил он тихо.
– Вот… так что вы с ним сделали?
– Л-ликвидировал…
– Что?
Нет, говорила мне мама, не связывайся с эльфами! До добра не доведут… или она это про гномов? Или вообще про мужчин? Неважно.
А маму надо было слушать.
– Ликвидировал, – повторил эльф, точно я на глухоту жаловалась.
– Как?
– Об-быкновенно…
Вот значит… обыкновенно… защитник животных, чтоб его. Я все-таки содрала треклятые туфли, жалея, что не могу поступить подобным образом и с платьем. Оно, съехав с груди, на бедрах держалось крепко, и промокший подол самым отвратительным образом лип к ногам.
– В-вы к-куда?
– Я туда, – я мрачно указала на лестницу, хотя пассаж о ликвидации не оставлял сомнений, что Барсика больше нет. И значит, пропали наши сорок пять золотых, уплаченные за участие в выставке, и вообще сам план, который в кои-то веки имел все шансы на успех. Мазь в отличие от прочих Гретиных изобретений работала! А теперь вот…
Я рванула подол вверх, походя отметив, что шелковые чулки тоже не пережили падения с лестницы. Тетушка, конечно, предложила бы их заштопать или на худой конец использовала бы для хранения лука, но меня подобная альтернатива ввергала в глубокую меланхолию.
Эльф оскорбленно сопел сзади.
Интересно, чего он ждал? Благодарности?
– И дверь сломали, – мстительно заметила я, потому как вышеупомянутая дверь висела на одной петле. – И замок…
– Я в-вас спас! – Клянусь, мне не надо было оборачиваться, чтобы понять – он покраснел.
– А я вас просила меня спасать?
Я подняла покрывало.
На чердаке царил беспорядок… нет, он там царил всегда, даже в самые благословенные времена тетушкиной власти, ибо и ее сил не хватало, чтобы убираться еще и там. Но беспорядок – это одно, а хаос… сломанный табурет, обломки клетки, обрывки какого-то тряпья, которое прежде мирно покоилось в сундуках, лужи крови… или нет, не крови, а перебродившего варенья, уж не знаю, как оно на чердаке оказалось.
Знакомый гул мух, которые уже почуяли поживу.
И мертвый Барсик.
Сейчас он, развалившийся на старой столешнице из мореного дуба, выкинуть которую у тетушки рука не поднялась – она вообще была категорической противницей выбрасывания вещей, – казался мне таким… милым. Беззащитным. И главное – пушистым.
Я всхлипнула… нет, я не собиралась плакать. Я, и когда маму хоронили, не плакала… и потом тоже… и вообще я плакать не умела, то есть я думала, что не умела.
– В-вы в-вообще п-представляете, что эт-то т-такое? – эльф вовремя подал голос, потому и потока слез не случилось.
– Барсик это, – я подошла к павшему герою, на морде которого и сейчас было выражение упрямого несогласия с этим жестоким миром.
– Это, п-позвольте заметить, орочий маншул.
– Кто?
Знакомо прозвучало, красиво… Я и представила, как на клетке нашего Барсика висит гордая табличка: «Маншул орочий одноглазый».
– Орочий м-маншул. Его на стойбищах держат. Охотится на мелкую нечисть.
– Вот видите, – я потрогала шерсть, – какой полезный был зверь.
До чего мягкая… Интересно, а если из него шубу сделать? Нет, на шубу точно не хватит… вот если шапку там или воротник… старое теткино пальто перелицевать – и воротник. Должно бы неплохо смотреться.
И в голове щелкнуло. Конечно.
Меховая лавка старого гнома и теща его, свежепохороненная, но не нашедшая в себе сил расстаться с любимым зятем. Явилась, так сказать, проведать, покупательниц пугала, шубы перебирала, бормотала что-то про недогляд. Нехарактерное, если честно, для нежити поведение, но, с другой стороны, из гнома и нормального умертвия не получается.
С тещей мы разобрались быстро.
А гном потом еще плакался, что не только быстро, но и грязно. Я своей методой ему товару на сотни золотых попортила. Особенно сокрушался по поводу шубы из орочьего маншула. Дескать, очень редкий зверь… Опасный.
И шубу ту я прекрасно помню. Там мех был куда пожиже и цвета другого, серого, пыльного будто.
– Одомашненные на с-стойбищах живут, – эльф стоял на пороге, являя собою фигуру прескорбную. – А эт-то д-дикий… д-дикие маншулы считались вымершими…
И значит, треклятая медаль была у нас в кармане.
Несправедливость случившегося, да и вообще собственной жизни, заставила меня склониться над бедным маншулом, который, увы, был безвозвратно мертв.
– То есть, – я не отказала себе пустить в голос яду, – вы, вместо того чтобы защитить последнего представителя вида, его убили?
– Я?! – похоже, с этой точки зрения эльф проблему не рассматривал.
– Ну не я же! Я, между прочим, просила вас не вмешиваться…
В голове возникла совершенно бредовая мысль.
– Д-дикие животные опасны! А маншулы… очень оп-пасны! Он меня едва не загрыз!
И это было бы проблемой. Но эльф был жив, а вот маншул – нет.
– Знаете, это все выглядит как саботаж. – Я встала – все одно мертвого маншула поцелуем не оживить. – Моя сестра купила это несчастное животное у живодеров! Она хотела его спасти! И спасла! Мы несколько дней выхаживали его, а появились вы, проникли в дом обманом…
– Я…
– Сказали, что защищаете животных, – я поправила покрывало, которое норовило сползти, не осознавая, что время для соблазнения прошло, – а сами… сами… – всхлипнула я совершенно искренне.
– Н-но…
– Ворвались на чердак, где наш маншул восстанавливал душевное спокойствие, столкнули меня с лестницы… – я пощупала голову. – Между прочим, у меня сотрясение может быть! Не говоря уже о том, что я вообще могла шею сломать…
Эльф краснел. И бледнел. Серел.
В какой-то момент мне стало не по себе, вдруг да сердце у него слабое, эльф же! Они вообще чувствительные очень.
– …и, пользуясь тем, что я пребывала в бессознательном состоянии, убили беззащитное животное…
Насчет беззащитного я, конечно, переборщила, но…
– Я… п-простите…
– Я буду жаловаться, – сказала я, скрестив руки на груди. – В это ваше общество защиты животных. Пусть разберутся.
– Н-не надо! – Эль сделал шаг назад.
– Стоять!
Не хватало, чтобы это недоразумение с лестницы сверзлось. С него станется. Эльф от моего окрика вздрогнул и замер, вжав голову в плечи.
– М-может, м-мы д-договоримся? – предложил он шепотом.
– Как?
– Я… я к-компенсирую ущерб… – Эль потер лоб, украшенный живописной царапиной. Надеюсь, шрамов не останется, иначе ущерб придется компенсировать уже мне. А я эльфийского целителя не потяну, даже если продам теткин дом со всем барахлом в придачу.
Но предложение было весьма заманчивым…
– Что ж, – я вытащила из волос матерчатую розу, – такие вещи следует обсудить в спокойной обстановке…
Эль покинул наш дом через час.
Уходил он с четким осознанием непреложности того факта, что нести добро людям и вправду занятие не из легких. Надеюсь, что следующую свою попытку облагодетельствовать мир путем активного вмешательства в дела, его напрямую не касающиеся, он предпримет еще не скоро.
С другой стороны, мне было грех жаловаться.
Полторы тысячи золотых – неплохая цена за мертвого котика. Тем более что, если быть честной, мертвым котик мне нравился куда больше, чем живым.
Да и была у меня одна идея…
Безумная, как весь этот треклятый план.
Леди Алауниэль, прозванная также Хрустальной Лилией, что ей весьма льстило, поскольку всецело отражало то стремление к истинной красоте и хрупкости, которое свойственно каждой эльфийке, шествовала по дорожке.
По левую ее руку, отступив ровно на три шага, не средней длины, но коротких, что свидетельствовало о высочайшем доверии, держался секретарь. Полукровка, что несколько печалило леди Алауниэль, поскольку человеческие черты привносили в почти совершенный облик Лагастиэля некоторую раздражавшую дисгармонию, которая сегодня как-то особенно была заметна. Вероятнее всего, потому, что людей в Королевском саду собралось множество.
Леди Алауниэль людей недолюбливала, пусть и предпочитала об этом помалкивать из соображений исключительного воспитания и политической целесообразности. Но видят светлые боги, порой терпение ее, немало тренированное воспитанием супруга и сына, подвергалось ужасающим испытаниям. Как вот сегодня.
Нет, в следующем году мероприятие стоит сделать закрытым. Для избранных.
– Дорогой, – обратилась леди Алауниэль к сыну, который шел по правую ее руку, но дистанцию, подобающую его положению, не держал. Он то и дело забывался и отставал на пять шагов, что могло быть истолковано превратно – леди Вилиниэль, встреченная якобы случайно, всенепременно пустит слух о сыновней непокорности или даже, упасите боги, о ссоре… вечно она все преувеличивает. А порой мальчик подступал слишком уж близко, демонстрируя неприглядную эмоциональность.
И задумчивый какой. Отрешенный.
Быть может, влюбился? Леди Алауниэль нахмурилась, но вспомнила, где находится.
– Дорогой, – повторила она очень ласково, и Тири вздрогнул. – Ты не приболел?
– Я здоров.
Какая граничащая с грубостью краткость. Неужели забыл о том, что отвечать старшим надлежит почтительно и подробно, но не забывая о границе, которая отделяет вежливость от болтливости?
И все-таки мальчик у нее получился неудачненький. Не хватало ему ни величественной сдержанности отца, ни изысканной красоты Хрустальной Лилии. И умом не отличался, наставники с ним намучились…
– Дорогой, ты ведь помнишь, где мы находимся? – тон леди Алауниэль был мягок, обманчиво мягок.
– Да. Забудешь тут…
Леди Алауниэль нахмурилась.
Все же не следовало привозить его в город. Мальчик слишком юн, подвержен тлетворному влиянию, а какое еще влияние могут оказывать люди? А еще эта нелепая его идея о самостоятельности… Леди Алауниэль прекрасно известно, что самостоятельность – не для ее сына. И естественно, она постарается донести эту мысль до Тири. Но дома. Выяснять отношения на людях – удел людей.
– Тогда, будь добр, улыбнись. Нет, дорогой, не так. Улыбнись непринужденно. Помнишь, я тебе говорила потренировать непринужденную улыбку перед зеркалом. Ты тренировал?
Она обращалась к сыну ласково, стараясь, чтобы в тоне ее не прозвучало и намека на недовольство.
– Недостаточно… твоя улыбка выглядит несколько вымученной. И люди могут принять это за оскорбление. Крайне обидчивые существа. Ничего, мы вернемся домой и потренируемся вместе. – Леди Алауниэль ободряюще коснулась руки сына.
И тот покраснел.
А левое ухо дернулось… вот снова! Сколько уж она обращалась к целителям, но все без толку! Твердят, будто мальчику ее нужен покой и нервный тик сам пройдет. А один, особо наглый – верно, не обошлось без человеческой крови, и не будь он столь известен, леди Алауниэль не переступила бы порог его дома, – смел утверждать, что она задушила мальчика заботой.
Не задушила. Окружила.
– Все будет хорошо, – леди Алауниэль коснулась щеки сына – жест почти неприличной близости, но рядом никого из знакомых не было, а секретарь промолчит. – Мама тебя не оставит…
Сын вздохнул.
Она хотела добавить что-то еще, про гномов, кажется. Вернее, про целебные их источники или про орочьи грязи – в общем, важное, когда внимание ее отвлек секретарь. И способом таким, который заставил леди Алауниэль усомниться в разумности своего выбора. Она ведь изначально сомневалась, стоит ли принимать полукровку на столь ответственную должность, но рекомендации были хороши, а секретарь нужен. И до сего дня служил он безупречно, а тут вдруг взял и рывком сдернул леди Алауниэль с тропы.
И сам вперед шагнул. Немыслимая наглость!
Она ведь едва не упала! И упала бы, когда б не Тири, успевший подхватить. Все же мальчик не до конца потерян. Просто леди Алауниэль следует приложить больше сил к его воспитанию.
– Не бойтесь. Барсик смирный, – раздался низкий голос, который леди Алауниэль сразу не понравился.
Как и его обладательница.
Но леди Алауниэль была слишком хорошо воспитана, чтобы выказать свое недовольство прилюдно.
– Лагаст, – произнесла она тоном столь мягким, что секретарь вздрогнул.
И отступил с дорожки, а пред очами Хрустальной Лилии предстала картина, удивительнейшая в своей нелепости.
Первой, на кого она обратила внимание, была как раз-то девица. Естественно, человек. На нынешней выставке людей было множество как среди посетителей, так и среди участников. Наивные, они полагали, будто их питомцы способны составить конкуренцию воспитанникам благородных эльфийских семей. Нет, как раз к кошкам у леди Алауниэль претензий не было.
Кошек она даже любила. Да и кто их не любит?
Но вот люди… и нынешняя девица являла собой замечательный пример того, до чего нелепыми могут быть эти создания. И сколь жестоко обошлась с ними милосердная природа…
Девица была высока для человека. Тоща.
И совершенно дисгармонична. Конечно, отчасти виной тому был нелепый ее наряд, бесформенный какой-то, будто она нарочно пыталась скрыть очертания тела. И цвет выбрала неудачный. Темно-лиловый явно ей не к лицу. Кожа, до отвращения неухоженная, обветренная даже – служанки леди Алауниэль и те не запускают себя до такой степени, – имела некрасивый желтоватый оттенок.
Или это не из-за наряда, а из-за загара?
Помилуйте, кто будет добровольно портить кожу загаром? Угольно-черные волосы, в которых проскальзывали выцветшие до пурпура прядки – вот это сочетание леди Алауниэль пришлось по вкусу, – были стянуты на макушке, а из узла торчала потрепанная матерчатая розочка.
В общем, жалкое зрелище.
Леди Алауниэль перевела взгляд с девицы на клетку. Обыкновенную деревянную клетку, которую не удосужились даже пологом прикрыть… какая безответственность! Кот может перегреться!
И поильника не поставили…
Леди Алауниэль нахмурилась. Чего она не терпела, так это жестокости по отношению к животным. В частности, к кошкам. Все же благородные эти создания в ее глазах стояли много выше не только людей, но и гномов, орков и даже некоторых, известных ей, особ эльфийской крови.
А уж когда она пригляделась…
Существо, лежавшее в клетке, было самым великолепным созданием из когда-либо виденных ею. А уж на своем веку и должности – Хрустальная Лилия была куратором ежегодной королевской выставки кошек – леди Алауниэль перевидала немало кошек.
Но эта…
Она была огромна. Совершенна в каждой мягкой своей линии… и масть… истинный «дымчатый сапфир»… и стать… и глаза… вернее, один.
Левый.
– Что вы…
– Орочий маншул, – сказала девица, которая теперь нравилась леди Алауниэль еще меньше, нежели прежде, потому что немыслимо, чтобы человек обладал этаким сокровищем.
Орочий маншул… леди Алауниэль доводилось встречать этих созданий. Орки тоже имели наглость участвовать в выставке, но те маншулы были меньше. Неказистей. И живей.
Она моргнула, пытаясь понять, не померещилось ли ей, что…
Не померещилось.
– Он же… – голос леди Алауниэль предательски дрогнул, и она поняла, что вот-вот расплачется.
– Ага, немножечко мертвый… – Девица улыбалась во все зубы.
– Н-но… – Леди Алауниэль вдруг поняла, что совершенно не представляет, как ей быть. – Это выставка кошек!
– Так ведь это не собака же, – резонно возразила девица. – А в ваших правилах не сказано, что кошка должна быть непременно живой.
Хрустальная Лилия беспомощно оглянулась на секретаря. Нет, правила она знала, ведь сама писала, но сие было так давно… секретарь же кивнул, выходит, что права девица.
На следующий год, конечно, в правила внесут изменения, но…
Нет, не в правилах дело, а в том…
Мертвый маншул смотрел на леди Алауниэль единственным глазом, в котором ей виделся упрек…
– Кто… – она вытянула руку, не способная справиться с дрожью. – Кто посмел его… сделать таким…
– Если про то, что поднять, то я, – нагло заявила девица. И пояснить удосужилась: – Некромант я. По диплому если… ну и по жизни тоже.
Некромантов леди Алауниэль не любила столь же сильно, как и людей.
– Вы его убили! – она схватилась за сердце, прикидывая, стоит ли лишиться чувств или все-таки прояснить вопрос окончательно.
– Я?! Нет, – девица замотала головой.
– А… кто?
Сзади тяжко вздохнул Тири.
Бедный мальчик! Какое испытание для его слабых нервов. Надо будет завтра всенепременно показать его целителю. А лучше двум… и покой, всенепременно покой… вместе с бульоном из куриных пупочков. Его леди Алауниэль сварит собственноручно, по рецепту, доставшемуся от прабабки, которой случилось потчевать этим бульоном Пресветлую Владычицу.
Итак, с бульоном и Тири все ясно, а вот с котом – нет.
– Нежить, – девица сунула руку меж прутьями и за ухом кота поскребла. Тот замурлыкал, да так, что рокот этот перекрыл и шум толпы, и вообще все шумы в округе. – Маншулы, видите ли, на нежить охотятся… очень храбрые животные… и мы вместе встретились с одним… умертвием.
Тири закашлялся.
Надо бы отослать его, ни к чему мальчику подобные рассказы слушать, но не уйдет ведь. Да и опять же, вокруг леди Алауниэль и клетки постепенно собиралась толпа. И значит, уход Тири не останется незамеченным.
– Барсик сражался, лишился глаза… и ухо ему отгрызли в бою…
Ухо и вправду было повреждено.
– Он пал смертью храбрых… – закончила девица и, расчувствовавшись, смахнула слезинку с ресниц. – И я поняла, что не могу его так отпустить… и вот…
– И вот… – эхом повторила леди Алауниэль, осознавая, что не оставит подобное чудо в грубых человеческих руках.
И пусть маншул не очень живой, но так даже лучше… эксклюзивней.
Она закрыла глаза, просчитывая перспективу… а что, выставкой живых кошек никого не удивить, но если несколько расширить рамки… и никто, даже леди Вилиниэль со своим питомником, не сможет ничего противопоставить маншулу окраса «дымчатый сапфир».
Леди Алауниэль шевельнула мизинцем, и секретарь озвучил самый главный из оставшихся вопросов:
– Сколько?
Маншул заурчал.
А у Тири дернулось и правое ухо…
Я сидела на лавочке и ела малину. А что, оказалась она вовсе не так уж и плоха. Сладкая, с отчетливым привкусом липового меда и легкой пряной ноткой. Мята тоже, к слову, чувствовалась.
День клонился к закату. И цикады растрещались не то о любви, не то о чем другом, куда более простом и понятном. В общем, было почти хорошо. А потому к появлению эльфа я отнеслась спокойно.
Пришел?
И пускай себе. Стоит, мнется, тянет шею, и малина листьями шелестит, приветствует, стало быть, старого приятеля.
– Заходите, – я помахала рукой.
А что… благодаря его мамочке черта бедности отодвинулась от нас с Гретой лет этак на пару. И вообще, если разобраться, парень он неплохой. Застенчивый только.
– С-спасибо, – сказал он. – Д-доброго в-вечера.
– И вам того же… хотите малины?
– А она съедобная?
Вопрос, честно говоря, был актуальный.
– Надеюсь, что да, – честно ответила я и подвинулась. К превеликому моему удивлению, эльф воспользовался этим безмолвным приглашением. Присел. Протянул мне бумажный пакет с логотипом известной кондитерской.
– Это вам.
– Спасибо.
– В-вам с-спасибо.
– За что?
Следом в калитку проскользнул маншул. Окинул двор настороженным взглядом, но ничего подозрительного не заметил.
– За т-то, что не в-выдали. М-мама… т-трепетно относится к ж-животным. Она н-не п-поняла бы…
– А…
Что ж, благодарность в виде корзиночек с пышной белковой пеной я приняла.
Маншул, описав круг, улегся у ног эльфа.
– Что-то не так? – я указала на зверя.
– Н-нет… он т-теперь со мной ходит… м-мама решила, что мне н-нужен д-друг, – эльф произнес это печально. Понурился…
– Это, конечно, дело не мое, но… вашу маму не смущает, что он… как бы это выразиться, несколько мертвый?
Честно говоря, мне и вправду стало интересно.
Нет, я знаю, что люди встречаются разные, а среди некромантов вообще велик процент чудаков. Был в университете профессор, который повсюду таскал с собой скелет вороны. А про второго говорили, что в кабинете он держит заспиртованную голову тещи, с которой беседы ведет. Но эльфийка давешняя на некроманта походила слабо.
Эльф понурился еще больше:
– Она п-полагает, что живые д-друзья на м-меня д-дурно в-влияют.
– Ясно.
Я протянула ему синюю ягоду, которую он молча сунул в рот. Разжевал. Задумался. И сам потянулся за следующей.
Нет, будем верить, что малина не ядовита.
– Слушай, – я почесала кота за ухом, и тот заурчал.
Как живой получился! Вот недаром я двое суток без сна провела, все вспомнила, чему учили, а чему не успели, сама дошла.
– А как ты его вообще…
– Н-на них м-магия с-слабо д-действует. П-пришлось р-руками шею л-ломать…
Руками? Как-то не выглядел Эль способным на этакое зверство.
– И где тебя такому научили?
Ухо нервно дернулось.
– Н-на границе. Я там д-два г-года п-провел…
Побег малины нежно прилег на эльфово колено, и в венчике листьев показалась ягода. Вот подхалимка… это я про малину. А еще сторожевая.
– И как оно?
Я про границу всякое слышала, но сама и из города выезжала нечасто.
– Хорошо… – он прикрыл глаза и добавил: – Очень хорошо… там мамы не было.
Он замолчал. И я ни о чем не спрашивала. Оно мне надо, влезать в чужие проблемы, когда своих с избытком?
– Я п-посижу н-немного?
– Посиди.
Лавки мне не жалко. Цикад тоже. И малины хватит на двоих… в конце концов, малина на двоих – это еще ничего не значит.