Go to audiobook
Кара, 2017
Миссис Пи с нами всего неделю, а мне уже кажется, что она работала у нас всегда, и я удивляюсь, как раньше без нее справлялась. Она без труда подстроилась под наш распорядок и ничего не пытается менять, что крайне важно в папином состоянии. Простейшее обстоятельство – появление в доме нового человека – способно все перевернуть вверх тормашками, но она такая деликатная, что даже отец умудряется к ней приспособиться.
Вокруг нас быстро выстраивается, как строительные леса, целая система. Куда-то девается привычная мне паутина, окна теперь сияют чистотой. Поражаюсь, где она находит время на возню по дому, и не перестаю ее благодарить.
Как-то раз, на второй или на третьей неделе, я сижу у себя в мастерской и стараюсь дошить свадебное платье. За окном сереет дождливый день. В это время года наша улица смахивает на продолжение унылой вересковой пустоши, что неподалеку; солнце никак не вскарабкается достаточно высоко, чтобы его лучи попали в садики при домах, и его света хватает только для холмов вдали. Вереск, так красиво розовеющий ранней осенью, уже вовсю вянет, скоро пустошь накроется тоскливым бурым саваном.
Это подвенечное платье – истинный шедевр, твержу я себе. Материал – традиционный сатин-дюшес цвета слоновой кости; невеста всякий раз примеряет его с восторженным хихиканьем. Корсаж на китовом усе будет усыпан мелким жемчугом, каждую жемчужину мне приходится пришивать вручную. Это медленная кропотливая работа, и она усугубляется тем, что моя правая рука недостаточно подвижна из-за натянутой в поврежденном месте кожи, но мой труд – это именно то, что отличает мои изделия от тех, что висят на плечиках в магазинах. Я не против повозиться, когда меня не торопят. Это сродни психотерапии, есть что-то умиротворяющее в нанизывании каждой бусинки на иглу, в том, как они, успокаивая меня, скользят по нити к своему месту на платье.
Я собираю иголкой бусины одну за другой, как вдруг раздается телефонный звонок. Оказывается, это очередной зануда из колл-центра, зарабатывающий таким презренным способом на неказистую жизнь. С этой публикой я всегда вежлива, но тверда. Возвращаюсь – а дверь в мастерскую распахнута. В панике я перехожу на бег. Посреди комнаты стоит отец: в одной руке у него платье с волочащимся по полу длинным подолом, в другой – коробка из-под мелкого жемчуга, пустая… Жемчуг рассыпался, как рисовая крупа, по паркетному полу.
Я уже не могу держать себя в руках и срываюсь на крик. Все навыки обращения с больным Альцгеймером человеком мигом улетучиваются, остается только гнев.
– Папа! – кричу я. – Что ты здесь вытворяешь? Боже, посмотри, что ты наделал! Положи платье, ты совсем его погубишь!
Отец смотрит на меня в полном недоумении. Он не знает, куда девать платье, не знает, что сделал не так. Обычно в такой момент я смягчаюсь, его замешательство гасит мой гнев, но в этот раз происходящее настолько выбивает из колеи, что меня несет.
– Отдай! Дай сюда! Господи боже мой! – Я пытаюсь вырвать платье у него из рук. Отец неуклюже бредет мне навстречу, бусины разлетаются во все стороны от его шлепанцев. Он наступает на подол, и я пугаюсь, что сейчас порвется ткань. – Посмотри, что ты делаешь! – Я срываюсь на визг. – Черт побери, папа! Ты все расшвырял!
У него обиженный вид, но я ни капельки ему не сочувствую. Я вижу только грозящую платью опасность и то, как он успел накуролесить за короткое мгновение, проведенное в одиночестве. Я в таком состоянии, что и до убийства недалеко.
Я высвобождаю отца из платья, которое кладу на рабочий стол, от греха подальше. Потом падаю на колени и пытаюсь собрать бусины. Отец стоит столбом, а я продолжаю кричать на него, пока не появляется миссис Пи.
– В чем дело, что происходит? – спрашивает она с порога. Оглядев комнату, она быстро смекает, что стряслось, ласково берет моего отца за руки и медленно ведет к двери. Их уход сопровождается хрустом бусин у них под ногами. Он что-то бормочет, некоторые слова я могу разобрать, но слова «прости» среди них нет. Я отпускаю их и продолжаю собирать бусины: облизываю указательный палец, бусины прилипают к нему, я по одной, вся дрожа, ссыпаю их в коробку. К счастью, платье почти не пострадало – помялось, но не испачкалось и не порвалось.
Я собираю жемчужины, закатившиеся под стол, когда в комнату возвращается миссис Пи. Я не слышу ее шагов, поэтому вздрагиваю, увидев вдруг у самого своего носа ноги в тапочках.
– Он в порядке? – осведомляюсь я из-под стола.
– Вполне, – звучит ответ. – Дремлет. Вам нужна помощь?
Не дожидаясь ответа, она опускается на четвереньки, принимается подбирать бусинку за бусинкой и складывать их себе в ладонь.
– Я сорвалась и повела себя дурно, – обращаюсь я к ее спине.
– Непростая ситуация, – тихо отвечает она. – Не следует ли вам запирать дверь, когда вы выходите?
Ее благоразумие окончательно меня отрезвляет.
– Обычно я так и делаю, – говорю я, как ребенок, ищущий оправдание, чтобы избежать наказания. – Я вышла всего на секунду. Так мне и надо!
Миссис Пи выпрямляется, упирает руки в бока, потягивается.
– Старовата я, чтобы ползать по полу, – ворчит она.
– Кажется, мы почти все собрали, – отвечаю я. – Бусины такие мелкие, по всем щелям раскатились.
Миссис Пи подходит к платью и гладит ладонью кремовый атлас.
– Какая красота! – вздыхает она еле слышно. – Я и не знала…
– Спасибо, – отзываюсь я, чувствуя, как по моим жилам пробегает электрическая искра гордости.
– А что это? – Она указывает на ситцевую заготовку на манекене.
– Это заказ на следующее лето. Платье будет розовое с желтоватым отливом. Подождите! – Я встаю. – У меня есть образец ткани.
Я выдвигаю ящик и достаю клочок розового шелка, настолько бледного, что цвет кажется игрой освещения. Я протягиваю клочок миссис Пи, и она берет его, осторожно, как мотылька, которому так легко причинить вред. Она гладит ткань, шуршащую от прикосновения.
– Вы такая талантливая, Кара, – говорит она, и я от похвалы раздуваюсь, как индюк. – Отец должен вами гордиться.
Пузырь сразу лопается.
– Дело в том… – начинаю я.
Я вдруг чувствую потребность все честно выложить, чтобы она узнала, какой была жизнь в этом доме долгие годы. Хочется поделиться обидой на отца, отвадившего своими выходками моих друзей и так принижавшего мою работу, что мне потребовалась вся имеющаяся решимость, чтобы не махнуть на нее рукой. Хочется признаться, что его болезнь облегчила, а не усложнила мою жизнь. Но я быстро передумываю и ограничиваюсь стандартными безопасными ответами, которые могу дать всякому проявившему интерес к моим занятиям.
– Честно говоря, отец всегда считал мою работу несерьезной, пустой тратой времени, – начинаю я рассказывать, пытаясь улыбаться. – Он никак не мог понять, зачем женщины тратят сотни, а то и тысячи фунтов на платье, которое наденут раз в жизни, раз браки все равно чаще всего кончаются разводами. Когда я поступила в художественное училище, он заявил, что я пренебрегаю возможностями, которые он мне предоставил, и что лучше бы мне заняться чем-то полезным.
Я небрежно пожимаю плечами, имея в виду, что такова суровая реальность жизни – ведь так оно и есть, – но миссис Пи, вижу, с сомнением качает головой.
– Но он видел мою решимость и в конце концов уступил и позволил мне устроить здесь мастерскую. Поначалу я зарабатывала недостаточно, чтобы арендовать отдельный дом, не говоря о мастерской, поэтому меня все устраивало. А потом он заболел, и, живя здесь, я убивала сразу двух зайцев. Но он так и не начал относиться к этому как к нормальной работе. Для него все это, – я обвожу рукой мастерскую со всеми рабочими столами, рулонами ткани, банками с бусинами и катушками ниток, – просто хобби, на которое он дает деньги.
– Но теперь вы зарабатываете достаточно, чтобы на это жить? – спрашивает миссис Пи, глядя на доску с фотографиями наряженных мною невест: фотографии так наползают одна на другую, что платья почти не разглядеть.
– Конечно, – отвечаю я. – Теперь денег хватает на нас обоих, но отец не хочет или не может в это поверить. Вернее, – спохватываюсь я, – не хотел или не мог. Теперь все по-другому…
Миссис Пи кивает.
– Мне нравится думать, что моя мать гордилась бы мной, – добавляю я. – Я вам не говорила, что она умерла, когда мне было два года?
– Говорили. Ужасная трагедия – лишиться матери в раннем детстве. Вы ее помните?
Я качаю головой.
– Совершенно не помню. Знаю, что ее звали Энн, не более того. Даже фотографий почти не осталось. Наверное, в те времена не хватало денег, чтобы фотографироваться. Есть свадебная фотокарточка, пара снимков из отпуска, вот и все.
Я указываю на фотографию матери и отца. На квадратном поляроидном снимке они сидят вдвоем на синем клетчатом пледе для пикника; фотография слишком контрастная, с кричащими цветами. На матери платье с розочками, волосы соломенного цвета повязаны желто-голубым платком. Она улыбается фотографу, но ее лицо занимает не больше сантиметра в поперечнике.
– Судя по надписи на обратной стороне, снимок сделан в Брайтоне в 1980 году. Они выглядят счастливыми, не правда ли? Я родилась не в Йоркшире, – продолжаю я. – Мы жили в Лондоне, но после смерти матери отец нас увез. Думаю, ему было тяжело оставаться на прежнем месте. Близкой родни у нас не было, отца ничего там не держало. Он нашел работу в Лидсе, так мы оказались здесь. Начали втроем с чистого листа. Но, как я говорила, у меня не осталось никаких ранних воспоминаний. По моим ощущениям, я всегда жила здесь.
Миссис Пи не реагирует, просто сидит и слушает, теребя край ситца на манекене. Мне почему-то становится не по себе.
– Надеюсь, она была бы мной горда, – повторяю я. – Я говорю о своей матери.
– Уверена, что была бы, – поддерживает меня миссис Пи. – Матерям свойственно гордиться своими дочерями.
Сказав это, она встает и разглаживает обеими руками подол своей голубой униформы.
– Что ж, – произносит она обычным профессиональным тоном, – мне пора.
А затем быстрыми короткими шагами покидает мою мастерскую и закрывает за собой дверь.
На полу что-то блестит, я замечаю еще одну жемчужину. Знаю, теперь они будут мне попадаться не одну неделю. Я подбираю ее и кладу в коробку.
Майкл, 1992
Дождь. Он не прекращается уже несколько дней, и это не мелкая морось, а самый что ни на есть библейский потоп. Капли барабанят по окнам, просятся в дом. Водопроводные трубы не справляются с потоками, вода переполняет сточные канавы и выплескивается наружу, образуя на лужайке новые озера. Это называется «льет как из ведра», думает Майкл, только никакого ведра не видать, неточное и откровенно смехотворное выражение не отражает реальность.
Они с Карой застряли дома, их терпение на исходе. Как и все в их доме, места для игр определены строжайшими правилами. Комната Майкла расположена прямо над гостиной, так что если они примутся там скакать, что-то ронять, даже слишком громко беседовать, с лестницы тут же раздадутся крики отца. Комната Кары расположена более удачно, но так мала, что там и кошке было бы тесно, там можно разве что играть в карты или читать. Если забраться на чердак, то между ними и их отцом будет целый этаж. Казалось бы, идеальное место. Но играть там и даже стоять на ведущей туда деревянной лестнице им строжайше запрещено. Однажды Майкл попросил разрешения немного там убраться, чтобы построить берлогу, но отец покачал головой.
– Не хочу, чтобы вы там шарили, – сказал он вроде бы с улыбкой, но с такой угрозой в голосе, что они поняли: это не шуточный запрет. – Не хватало, чтобы вы прищемили себе пальчики!
– Чем прищемили, папа? – спросила Кара.
– Тем, к чему вам нельзя прикасаться! – отрезал он, так подействовав на их детское воображение, что с тех пор чердак превратился для них в сладкоголосую сирену, заманивающую на гибельные рифы.
Нынче Кара в надежде смотрит на Майкла широко распахнутыми карими глазами и ждет, что он сделает ее день чуть веселее.
– Что будем делать? – спрашивает она его.
– Поиграем во Французское Сопротивление.
Кару гложут сомнения, но она послушно кивает и ждет подробностей.
– Мы будем партизанами, – начинает он фантазировать, – будем переводить наших бежавших из плена солдат через линию фронта.
– Это не очень трудно? – спрашивает Кара, с трудом выговаривая даже этот короткий вопрос. – Опять я буду пленной? – Она щурится. Она еще мала, но уже неглупа.
– Нет, – заверяет ее брат. – Пусть чердак будет вражеской территорией.
– Папа запрещает нам лазить на чердак, – напоминает послушная Кара.
– Там точно ничего нет. Просто он не хочет, чтобы мы устраивали беспорядок. А мы и не устроим, мы ничего не тронем. Спасем пленных и спустимся. Папа ничего не узнает, он смотрит гольф и ничего не замечает.
Кара продолжает сомневаться и морщит носик.
– Не думаю, что папе понравится эта игра, – говорит она.
– Ну и пусть!
Они подбираются к лестнице на чердак, стараясь не просмотреть скрывающегося в коридоре врага. Майкл считает, что он, как командир отряда и как старший, должен идти первым. Он осторожно лезет вверх по запретной деревянной лестнице, избегая ступать на некоторые ступеньки и проверяя те, на которые нельзя не ступить, прежде чем переносить на них весь свой вес.
Кара со вздохом лезет следом за Майклом, повторяя его движения. Вот он уже на предпоследней ступеньке, но тут тяжелый фонарь, который он привязал к походному поясу сестры своим школьным галстуком, со стуком падает. Кара в панике тянется за фонарем, но ее слабым пальчикам не удержать тяжелую штуковину, которая с нарастающим грохотом пересчитывает ступеньки. Партизанам остается лишь в ступоре наблюдать за падением фонаря.
Он еще не достиг пола, а дверь гостиной уже открывается. Кара в ужасе смотрит на Майкла широко распахнутыми глазами, ее щеки стремительно белеют. Майкл от страха ничего не может придумать, он прирос к месту. Надо спасаться, мчаться изо всех сил в комнату Майкла или в ванную, а потом сочинить какую-нибудь историю, объясняющую громкий стук упавшего фонаря. Главное, не стоять как вкопанные, что-то предпринять, но они словно окаменели от звука приближающихся отцовских шагов.
– Что за шум? – кричит он, еще только начав подниматься. Поняв, где они, он продолжает: – Очень надеюсь, что вы не на чердаке, потому что если вы там, то помоги мне, Господи, я с вас шкуру спущу!
К Майклу возвращается дар речи.
– Мы не там, папа, – говорит он, изображая беспечность. – Мы просто играем на лестнице, а туда не лазили, правда, Ка?
– Не лазили, папочка, – поддерживает брата Кара и что есть силы мотает головой. – Я выронила фонарь, это он так шумел, но мы не делали ничего плохого, папочка, честное слово! – Глядя на отца, она таращит глаза в подтверждение их с братом искренности, но от этого отец еще сильнее свирепеет.
– Брысь оттуда! – шипит он со злостью, какой Майкл еще от него не слышал. – Сколько раз вам повторять: не сметь лазить на чердак! Это опасно, вам туда нельзя… – Отец дотягивается до Кары и больно шлепает ее по попе своей лапищей. От шлепка она теряет равновесие и виснет на перилах, чтобы не последовать за фонарем. – Нель-зя! – медленно повторяет он. – Ни-ка-ко-го чер-да-ка! Никогда! А теперь марш по своим комнатам. В наказание останетесь без ужина. Проголодаетесь – на пустой желудок поразмыслите о своем непослушании.
Кара спускается по лестнице, понурив голову, Майкл знает, что она с трудом сдерживает слезы. Вопреки опасности, она на ходу потирает себе отхлестанные ляжки, демонстрируя, как ей больно. С каждым ее шажком в Майкле все сильнее вскипает злость. Он провожает младшую сестру вниз, напрягая плечи и сжимая кулаки, готовый при необходимости защищаться.
– Прости, папа, – опасливо повторяет Кара, минует отца и направляется в свою комнату.
Майкл застывает в трех ступеньках от пола. Так его глаза оказываются на одном уровне с отцовскими, но он настороже, просто так отец до него не дотянется. Он делает глубокий вдох и расправляет плечи.
– Ты не должен поднимать на нас руку, – говорит он, стараясь сохранить спокойствие, но голос все равно срывается. Он надеется, что отец этого не услышал. – Это незаконно. Так нам сказали в школе. Маме это не понравилось бы.
У отца такой вид, будто он сейчас взорвется. Он щурится, выпячивает нижнюю челюсть.
– В своем доме я делаю все, что хочу! – орет он. – А ваша мать мертва, а то ты не знаешь! Плевать ей на вас. А теперь брысь по своим комнатам и не сметь носа высовывать, пока я не позволю.
Майкл не собирается повиноваться. Он встречается с отцом взглядом и не отворачивается. Он чувствует, что переходит границу дозволенного, но ему все равно. Отец хватает его за руку и стаскивает с лестницы. Майкл теряет равновесие, одна нога у него подворачивается, и он неуклюже падает. Кара, находящаяся уже на безопасном расстоянии, вскрикивает, и Майкл пугается, что сейчас отец снова переключит внимание на нее. Он медленно встает, превозмогая боль в правой лодыжке, поднимает голову и с вызовом смотрит на отца, надеясь, что его злость проникнет тому прямо в душу. Он готов принять побои за свою дерзость, отец уже заносит руку, но затем внезапно опускает. Майкл видит, как сжимается и разжимается кулак, как сокращаются мышцы.
– Живо по своим комнатам! – злобно приказывает отец, отворачивается и скрывается в гостиной, с силой хлопнув дверью.
Стоит ему исчезнуть, как Кара подбегает к Майклу, чтобы его обнять, но он обниматься не расположен. Приступ ярости превратил его в камень. Он стоит, бесчувственный к тоненьким ручонкам сестренки, сомкнувшимся у него на спине. Но не чувствовать биение ее сердечка он не в силах.
– Ненавижу его! – цедит он. – Как только смогу, сбегу из этого дома, только меня и видели!
Назавтра отец поднялся по лестнице с инструментами и повесил на дверь чердака замок. Больше Майкл и Кара туда не лазили.
Кара, 2017
Разумеется, тот детский запрет уже давно на меня не действует и на чердак я поднималась не один раз. Замка на его двери давно не осталось. Однажды – когда пропали все сомнения, что отец помнит, откуда он там взялся, – я залезла туда с древними инструментами и сорвала его. Отец больше не лазит на такую верхотуру. Такое впечатление, что эта часть дома и ее содержимое начисто стерлись из его памяти.
Я бываю там редко. Пусть я теперь взрослая и дом этот – мой во всех смыслах, но, оказываясь наверху, я испытываю тревогу. Как будто на затхлом чердаке до сих пор звучат отцовские угрозы. Глупо, конечно. Теперь я знаю, что он просто не хотел, чтобы мы трогали вещи на чердаке, но порой гадаю, понимал ли он, до какой степени испортил тем категорическим запретом свои отношения с Майклом. Так или иначе, у меня навсегда пропало желание прикасаться к отцовским вещам. К тому же это всего-навсего коробки со старьем.
Но сегодня по радио прозвучало кое-что, что погнало меня наверх. Дескать, страдающим болезнью Альцгеймера бывает полезно потрогать знакомые предметы. Боюсь, отец уже миновал эту стадию недуга, но попытка не пытка, к тому же у нас с ним появятся новые темы для разговора. Теперь я готова порыться в его вещах, чтобы найти что-нибудь, способное разбудить его память.
Первым делом меня изумляет жара на чердаке. В таком сухом горячем воздухе (притом что в остальном доме холодно) немудрено испытать приступ клаустрофобии. Первая комната почти пуста, паутина и пляшущие в лучах света комки пыли не в счет. Впервые оказавшись в этой комнате, я сильно разозлилась на отца. Сколько пространства пропадало зря! Что плохого случилось бы, если бы мы с Майклом здесь играли? Отец мог попросту запереть то помещение, где хранились предметы, которыми мы могли «прищемить себе пальчики».
Насколько пуста первая комната, настолько вторая буквально до самого потолка забита обломками целой жизни. Ее можно принять за заброшенный склад какого-нибудь давно испустившего дух предприятия. Полки вдоль двух стен заставлены картонными коробками с белыми ярлыками, на которых обозначено содержимое: «Слайды из отпуска в Арране, 1993», «Пряжки от ремней»… Кому пришло в голову хранить пряжки от ремней и откуда целая подписанная коробка этих самых пряжек на давно забытом чердаке?
Ответ прост: все это дело рук отца. Кого же еще? Он должен был полностью контролировать все в своей жизни. Вот почему болезнь Альцгеймера так жестока: она украла у него весь смысл существования. Здесь скопились остатки его власти. Если бы не эти тщательно подписанные коробки, его можно было бы посчитать просто стариком, лишившимся рассудка из-за частого для преклонных лет недуга. Только заглянув на чердак, можно представить, каким человеком он некогда был.
Глядя на коробки, я в который раз гадаю, не могут ли здесь храниться также и мамины вещи, хотя ответ на этот вопрос мне давно известен. В детстве я без устали его задавала. Мне остро не хватало наших семейных фотографий, какой-нибудь старой сумки с сокровищами. Мои вопросы все сильнее сердили отца, поэтому с каждым разом мне требовалось все больше смелости, чтобы их задавать. Майкл качал головой с молчаливым предостережением, но это не могло меня остановить. Ответ, впрочем, всегда был одним и тем же: отец твердил, что там ничего нет, и я действительно не находила в доме никаких маминых вещей.
Я продолжаю изучать ярлыки. Вот «Налоговые декларации, 1990–1999», вот «Инструкции (к электроприборам)». Размер помещения трудно оценить из-за гор коробок, образующих внушительную стену. Я убираю одну, другую, появляется просвет, я пролезаю в дыру. Теперь я вижу беспорядочную груду коробок; здесь отец хранил, по-видимому, все, до чего мог дотянуться. Много коробок поменьше, в том числе обувных. Я вожу по ним пальцем, улыбаясь при виде изображений туфель. Все это хорошо мне знакомо, хотя я носила эту обувь более двадцати лет назад. Мое внимание привлекает коробка в углу. Она отличается от других: железная, серого цвета, в такие обычно складывают наличные деньги, и на ней нет этикетки. На одной из ручек осталась висеть потрепанная багажная бирка с буквой «Э».
Чувствую, как ускоряется мое сердцебиение. «Э». Энн? Так звали мою мать.
В этом темном углу толком не развернуться и даже не сесть на корточки, чтобы изучить коробку. Приходится кое-что переложить, чтобы образовалось место. Я ловлю себя на том, что прерывисто дышу от волнения, и велю себе успокоиться. В этой коробке может лежать что угодно, возможно, ее содержимое никак не связано с мамой.
Более-менее устроившись, я опускаюсь на колени. Крышка коробки покрыта густой пылью, хоть пиши пальцем свое имя. Ясно, что к коробке давно не прикасались. Она заперта на замок, от этого меня охватывает уныние. Неужели придется искать в других коробках ключ? Я уже готова нести ее вниз, чтобы попробовать отпереть там, но стоит мне взяться за ручку, как крышка сама собой открывается. Я задерживаю дыхание и, прежде чем заглянуть в коробку, долго успокаиваюсь.
Коробка заполнена только наполовину, и, в отличие от всего вокруг, ее содержимое аккуратным не назовешь: оно валяется как попало, вряд ли кто-то пытался аккуратно все разложить. Кажется, что в коробке лежит несколько десятков фотографий, но, приглядевшись, я испытываю разочарование: это всего лишь почтовые открытки. Выходит, внутри не мамины вещи.
Я беру наугад одну открытку, на ней лондонская телебашня. По качеству изображения видно, что открытка старая. Перевернув ее, я убеждаюсь, что она адресована нам с Майклом, на этот адрес. Снова разочарование: мама умерла до нашего переезда сюда, так что открытка не от нее. Прищурившись, я читаю короткий текст, набросанный косым отрывистым почерком:
«Милые мои детки, я люблю вас сильнее, чем вы можете представить. Пожалуйста, простите меня».
Это все. Подписи нет, ключом может служить разве что почтовый штамп. В голове у меня такой вихрь мыслей, что трудно остановиться на какой-то одной. Я изучаю штамп, смазанный, как это обычно бывает, но часть даты все же видна: «…марта 1992». Мне тогда было почти восемь, а значит, отправительницей никак не могла быть наша мать, но кто, кроме нее, написал бы нам такое на открытке?
Я разглядываю другую открытку: на ней Биг-Бен, черные такси, большой красный автобус. Я дрожащими руками переворачиваю открытку и вижу тот же самый текст:
«Милые мои детки, я люблю вас сильнее, чем вы можете представить. Пожалуйста, простите меня».
На сей раз дата отправки – сентябрь 1995 года. Я выуживаю из коробки следующую открытку – из Момбасы, с африканским слоном, высоко задравшим хобот; 2001 год – и в точности такой же текст.
Открытка следует за открыткой, и на всех написано одно и то же. У меня кружится голова от вопросов. От кого они? Почему все до одной адресованы нам с Майклом? Почему спрятаны в коробку в дальнем углу запретного чердака?
В коробке больше ничего нет, только открытки, их сотни, лежащих без всякой системы. Я шарю в коробке в поисках самой старой открытки. Ни одна не отправлена раньше марта 1987 года. Мама умерла в феврале.
Где же тут смысл? Я беру коробку и ставлю ее на пыльный пол в другой комнате, где больше места; цель, с которой я поднялась на чердак, напрочь забыта. Я начинаю доставать открытки пачками и раскладывать их стопками, по годам, чтобы был хронологический порядок. Временной период – с марта 1987-го по июль 2002 года. Похоже, что сперва открытки отправляли из Англии, преимущественно из Лондона. Но некоторые из туристических центров: Парижа, Амстердама, одна даже из Москвы, со снегом на разноцветных куполах собора на Красной площади. Много открыток из Италии: Рим, Неаполь, Болонья. Есть и из Америки. Но после 2002 года – ничего. Поток открыток прервался. То ли они перестали приходить, то ли отец бросил их коллекционировать. Предполагаю, что верно первое, ведь я уже очень давно подбираю нашу почту и обратила бы внимание на такую открытку.
Я высыпаю на пол все содержимое коробки. На ее дне ничего не припрятано. Только почтовые открытки, и все. Я беру одну наугад, на ней кричаще яркий закат, краски выглядят искусственными. Я постукиваю открыткой себе по губам, это попытка навести хоть какой-то порядок в мыслях – тщетная. Все это кажется мне бессмыслицей. Не представляю, кто в течение стольких лет мог слать нам такие открытки. Разве что один человек – но он никак не мог быть отправителем…