Эльазар, вдоль и поперек исходивший ущелье Ару в поисках нужных ему глин, сообщил гекатонтарху немало полезных сведений. В итоге картографирование было завершено еще до захода солнца.
Неожиданно просвистевшая стрела задела плечо Силоноса, поправлявшего шпоры, и вонзилась в луку седла. Лошадь тревожно заржала и поднялась на дыбы.
Силонос мгновенно прильнул к выступу скалы. В тот же миг о камень ударилось не менее четырех стрел. Силонос выглянул и увидел, что из широкой расщелины выбежало десятка полтора парфянских воинов. Они были хорошо обучены, как тут же определил опытный глаз офицера
Прячась за валунами, парфяне продолжали окружать конников Силоноса. На стороне нападающих было явное преимущество в количестве и в маневренности. Они действовали, не торопясь, как на учениях. Пятеро стояли и метали камни из пращи, либо стреляли из луков, в то время как другая группа, под их прикрытием, быстро перебегала, приближаясь к окруженным. Потом группы менялись местами, и всё повторялось снова.
Конник из отряда Силоноса попытались подняться навстречу наступавшим, но тут же был сражен.
Парфянами командовал рослый воин могучего телосложения. На нем был боевой плащ, обшитый медными пластинами. Такой плащ хорошо защищал от удара меча или стрелы, но не от дротика. И Силонос, выждав когда тот окажется на нужном от него расстоянии, мгновенно встал и метнул дротик, но в ту же секунду на пути дротика оказался парфянский лучник и дротик буквально снес его со скалы.
,Противнику повезло!" — со злостью отметил Силонос и по мере приближения нападавших, приказал оставшимся воинам сгруппироваться в тетраганон, и занять круговую оборону.
Парфяне были совсем близко, слышно было их тяжелое дыхание. В этот момент конь Эльазара вынес его из-за скалы, и Эльазар метнул дротик в командира парфян. Удар был настолько силен, что дротик прошел насквозь и завис на спине врага.
Мгновенная тишина разорвалась победоносным криком конников Силоноса, тут же перебившие врагов.
,Теперь они придут не скоро, — заключил Силонос. — Лазутчики пойманы. Отряд уничтожен".
Воины Силоноса, груженные оружием парфян и их военными доспехами, возвратились в крепость.
Вызвали лекаря, и тот довольно быстро извлек наконечники стрел из тел раненых. И каково было удивление Эльазара, когда в лекаре он узнал рава Нафтали, хотя тот и был с ног до головы укутан в белую тунику. Раввину помогала такая же молчаливая женщина. Её лица не было видно. И лишь крепкие кисти смуглых рук непрерывно двигались, упреждая распоряжения лекаря.
Силонос видел, что после этого случая, отношение конников к иудею изменилось. Вместо прежней подозрительности и нескрываемого презрения, появилось любопытство и проблески взаимопонимания. Теперь они были равны, рекрут-иудей и закаленные в схватках фессалийские воины.
С первых лучей утреннего солнца и до поздней ночи гекатонтарх Силонос тщательно дополнял топографическую карту района. Теперь она могла понадобиться в любую минуту. Работа над картой занимала все его время.
В центре его шатра находился каменный стол, покрытый слоем хорошо выработанной бычьей кожи. По периметру стола были размещены более дюжины масляных светильников. Их горящие язычки колебались, завиваясь струйками копотного дыма.
Требовалось огромное напряжение сил и зрения, чтобы при таком освещении наносить на пергамент тончайшие профильные линии местности, пунктиры дорог, всевозможные углубления и колодцы. Это хорошо понимал Эльазар и вызвался помочь гекатонтарху, так как знал наизусть многие потаенные уголки ущелья.
Быть может именно эти ночные бдения в копоти светильников и дыму факелов пробудили в Эльазаре неотвратимое желание сделать для Силоноса светильник, который бы мог заменить все эти коптящие, дымящие и чадящие чудовища и тем самым, хоть в какой-то мере, помочь человеку, в добром сердце которого, Эльазар не сомневался.
К тому же, завершался срок его рекрутской службы и Эльазар был намерен как можно скорее возвратиться домой.
Начались мучительные поиски формы светильника. В любую свободную минуту, днем и ночью Эльазар месил глину, лепил и сминал десятки различных силуэтов и форм, однако та самая, единственно нужная, не появлялась.
Решение пришло с совершенно неожиданной стороны. Однако, еще задолго до этого, произошли важные события, о которых необходимо упомянуть.
Еще во времена Александра Македонского, ответившего на просьбу Первосвященника иерусалимского Храма, был издан приказ,
согласно которому каждый седьмой день недели становился для солдат-иудеев, служивших в греческих войсках, денем отдыха и молитв.
В дальнейшем, когда великий полководец ушел в бессмертие, а между его соратниками началась борьба за престол, это решение было забыто. Тем не менее, его никто не отменял и, воспользовавшись этим, гекатонтарх Силонос разрешил иудею Эльазару посещать по субботам синагогу в Дура-Европосе.
Рав Нафтали выделил ему почётное место рядом с арон-акодеш. Здесь, обычно, молились самые уважаемые люди города.
Иудеи общины видели в Эльазаре законного представителя Святой Земли, откуда их предки были изгнаны много лет назад царем Вавилона Навуходоносором.
Потом при царе Кире, — да будет незабвенным его имя! — иудеям было позволено возвратиться в родные края, однако судьба распоряжается по-своему. На всё Его воля! Не все возвращались в Иудею.
Тем не менее, иудеи общины Дура-Европоса хорошо помнят, где их настоящая родина, преданы ей и счастливы встретить человека оттуда! Каждый старался выразить Эльазару дружеские чувства, притронуться к нему, незаметно поцеловать краешек его одежды. Ведь он родился там! Он был частицей их земли, которую они видели во снах; о которой постоянно грезили. В честь которой возносили самозабвенные молитвы.
Начальник отряда копейщиков Филон относился к иудею враждебно. Его раздражали еженедельные отлучки Эльазара, перешептывания с местными иудеями.
— Кто может такое позволить? — нарочито громко в присутствии гекатонтарха Силоноса вопрошал Филон. — Вместо очищающей жертвы всесильным богам Эллады, он воздает молитвы в своей варварской синагоге.
Однако по натуре Филон был человеком не злобным, и когда обнаружил, к величайшему своему удивлению, что иудей ни в чем не уступает его профессиональным солдатам, дальше сердитых замечаний дело не пошло.
Случай в ущелье Ару, в корне изменили отношение Филона к иудею. Он даже сказал как-то, что не прочь взять его обратно в отряд копейщиков. На что Эльазар ответил, что он и на коне остается копейщиком.
— Врешь, иудей, — беззлобно парировал Филон, — ты был и остаешься не копейщиком, но горшечником! Впрочем, в умении хорошо метнуть копье тебе не откажешь.
Дом собраний в Дура-Европосе находился в невысоком здании, сложенном из хорошо подогнанных камней, собранных в ущелье Ару.
Здание было вытянуто на 20 локтей вдоль городской стены и на 10 локтей в ширину. Внутренние стены были гладко отштукатурены.
Под потолком и параллельно полу пролегали широкие линии цветного орнамента повторяющихся геометрических фигур. По углам здания от потолка до пола опускались ленты искусно нарисованных виноградных лоз, увешенных сочными гроздями. И лишь на одной стене, находившейся напротив арон-акодеш, находилась фреска с изображением большой группы израильских воинов в греческих военных доспехах: они защищали Иерусалим.
И когда в бейт-кнессет входил Эльазар, все смотрели на него и невольно переводили взгляд на воинов, изображенных не фреске. Иудеи Дура-Европоса знали, что рекрутская служба тяжела, но безмерно гордились, видя своего в военных доспехах.
Арон-акодеш размещался в полукруглой нише, обращенной в сторону Иерусалима. Над арон-акодеш тускло высвечивала небольшая надпись на арамейском, которую и заметил Силонос.
Люди сидели на каменных скамьях вдоль стен. Неширокие сидения были покрыты коврами, местами лежали подушки, расшитые цветными нитями. Здесь можно было узнать последние новости, велись деловые разговоры, заключали сделки, неистово молились.
Эльазар молился. Его всегда первым вызывали к Торе. Внимательно прислушивались к новым ударениям и акцентам, ныне
принятым в Иудее, пытались подражать, либо горячо спорили о правомочности вносить хотя бы малейших изменений в установленный порядок чтения.
Как и другие, Эльазар вел деловые разговоры: получал заказы, заключал сделки, отчаянно торговался. Почёт — почётом, а дело — делом.
Особым успехом у иудеев Дура-Европоса пользовались субботние кубки. Они были легки и ни в какое сравнение не шли с тяжелыми солдатскими кружками. Эльазару удалось подобрать смесь, которая позволяла ему делать кубки тонкостенными. Их привлекательность усиливал и их золотистый цвет.
На золотистом фоне отчетливо выделялся тончайший зеленый орнамент. Он охватывал чашу кубка и сгущался на его основании, отчего кубки выглядели нарядными, праздничными, достойными царицы Субботы.
Этот орнамент был делом рук рабыни Эсты.
Эльазар наблюдал, как эти руки растирали глины, превращали в пыль цветной песок, как из тончайших былинок связывали кисти, видел, как тщательно она составляла цветовую смесь, а затем медленно, с невероятным терпением, наносила эту смесь, на кубки, подносы, на кувшины для вина.
За четыре года работы в гончарной мастерской Эста окрепла, посвежела лицом, на щеках появился широкий смуглый румянец. И хотя она была одета как все рабыни, в тунику из грубой серой ткани, она ухитрялась делать её нарядной: подгибала рукава, подвязывалась ремешком, прижимала свисавшие подолы, словом делала все, что было необходимо для удобства работы. Работала же она с раннего утра до ярких вечерних звезд.
Видя, как Эста носится вдоль обжиговых печей, мечется по мастерской от одного изделия к другому, Эльазар велел поставить еще один шатер и перенести в него все изделия, подлежавшие росписи и окраске.
Наблюдая за работой Эсты, он с интересом обнаружил приверженность рабыни к рисованию растительных орнаментов. Она почти не изображала людей, редко животных. Её занимали остроконечные горы, ручьи, пустынные пейзажи, пальмовые листья, плоды гранатового дерева, бесконечные нити виноградных лоз. Эти лозы вились по крутым бокам винных кувшинов, огибали их, сплетались и переплетались, подобно дорогам и человеческим судьбам.
И, когда однажды Эльазар сказал Эсте об этих своих наблюдениях, она смутилась, вспыхнула и, с глазами полными слез, выбежала из шатра.
Изредка к ним заходил Филон. Он явно засматривался на похорошевшую рабыню. Грубо шутил. Но когда однажды попытался взять её в свой шатер, как это делал с другими рабынями, его остановил Эльазар.
— Она моя собственность!
— Вот как! — грозно насупился офицер. — Это за какие же деньги, иудей, ты её выкупил?! — Но, посмотрев на улыбающегося Эльазара, разочарованного протянул, — неужели отдал в казну "приданое"?
Эльазар кивнул. К знаку солдатского отличия "За храбрость", который он получил, придавался талант серебром.
— Вот и пойми вас, иудеев, — примирительно подытожил Филон, — отдать такие огромные деньги за рабыню, которая и так в твоём полном распоряжении.
— Теперь в полном, — кивнул Эльазар. И Филон, махнув рукой, вышел. Частную собственность он уважал.
Силонос был также немало удивлен, когда узнал, что иудей, в качестве выкупа за рабыню, внес в казну крепости все, причитающиеся ему деньги, до последнего халкуса, но ничего не сказав, подписал право Эльазара на его собственность.
Когда же Эльазар сообщил об этом рабыне, она ответила грустной улыбкой. На её лице отразились сомнение, недоверие, печаль. Тогда Эльазар показал ей документ, подписанный Силоносом. Она развернула папирус, бегло прочитала, чем немало удивила Эльазара, передала обратно и, ничего не сказав, склонила голову. Так обычно поступали рабыни перед новым владельцем.
Всё это Эльазар поведал раву Нафтали, и тот велел привести рабыню в бейт-кнессет.
Они беседовали втроём
— Рассказал ли ты принадлежащей тебе рабыне, о наших законах на этот счёт?
— Да, я предупредил её, что после семи лет рабства, она будет свободным человеком.
— Мне это было известно и раньше, — неожиданно вмешалась в разговор рабыня, — и, умоляю вас, да проститься мне дерзость, на которую я осмелилась, заговорив с вами.
— Продолжай, дочь неволи, — с теплотой и заинтересованностью сказал рав Нафтали.
— Но я не знала, — продолжала рабыня, — что греческий воин, дружащий с эллинами, сам не превратился в эллина, и будет придерживаться иудейских законов.
— А знаешь ли ты, несчастная, кто твои родители и где пребывают они сейчас? — не обратив внимания на её реплику, все так же участливо продолжал раввин.
Эста молчала. А затем, как бы просыпаясь после тяжелого сна, посмотрела на Эльазара. В её взгляде была мольба, покорность, затаённая надежда.
— Позволит ли мой хозяин ответить?
Эльазар кивнул, но рав Нафтали задал еще один, явно занимавший его, вопрос.
— В твоем арамейском я слышу не только отзвуки языка Вавилонского пленения, но и неизвестные мне ритмы и особый мягкий напев. Расскажи всё, что помнишь, о себе. Ты среди друзей, дочь моя.
— Моим учителем был дедушка Ахав, — начала Эста, — он учил меня родному языку, много рассказывал о далеком прошлом нашего народа. Он говорил, что наши предки прибыли из Вавилона, куда их привез сам Навуходоносор.
— Как это привез? — удивлялась я. — Они ведь люди, а не вещи!
— Они, действительно, люди, — соглашался дедушка Ахав, — но они были его пленниками, его рабами. А рабы — это все равно, что вещи: их можно купить и продать.
Эста замолкла, проглатывая навернувшиеся слёзы.
— Значит, дочь моя, ты из иудейской семьи, — утвердительно сказал раввин. — Я это понял уже из рассказов Эльазара, однако хотел в этом убедиться лично. Теперь расскажи, как ты попала в рабство? Я понимаю, что больно копаться в открытой ране, но извини старого человека, это надо сделать. Без этого трудно наметить правильное лечение.
— Мне тогда было пятнадцать лет, — явно волнуясь, начала рассказ Эста, — к нам в селение съехалось в тот день много гостей, даже из самых далёких уголков Эфирики. Не смолкали радостные голоса, играли флейты, кифары и арфы, ритмично звенели бубны.
Отец и мама встречали прибывавших гостей, братья соревновались в ловкости езды на лошадях. У нас было много хороших лошадей! — Эста на мгновение оживилась, в её больших зеленых глазах мелькнули затаённые искры и тут же погасли, она надолго замолкла.
Никто её не подгонял. И Эста, переведя дух, продолжала:
— Мы с подругами затеяли какую-то игру, уже не помню, какую. Я спряталась за большим кустом барбариса. А потом увидела, что нас ищут мальчишки, и мы решили убежать к морю.
— Лучше бы я тогда погибла! — с отчаянием в голосе воскликнула она. И, немного успокоившись, продолжала:
— Море было спокойным и голубым, как небо. По морю плыли большие белые облака. Мы стояли около ручья, сбегавшего с гор. Этот ручей, — объяснила Эста, — протекал через наше селение, и мы часто бросали в его стремительные воды венки из ромашек, а потом сбегали вниз, чтобы их поймать еще до того как венки уплывут в море.
Мы не обратили внимания на большую лодку, спрятанную недалеко от устья нашего ручья. Когда же увидели чужих людей, выскочивших из густых прибрежных зарослей, было поздно. Мы начали изо всех сил кричать, пытались убежать, но они накинули на нас мешки и унесли на лодки.
— Мы стали рабынями греческих разбойников, живущих в каком-то полисе на берегах Понта Эвксинского. Вначале мы работали на виноградниках, — вспоминала Эста, — потом собирали колосья ячменя, вязали снопы, ухаживали за козами и овцами, доили, делали сыр.
Но однажды нас разделили. Меня продали владельцу лавки по имени Деметрий. Он торговал всем необходимым для ловли рыбы. Мы вязали сети, вили канаты, шили паруса. Деметрий был добрым человеком, не бил нас, давал еду. Но его сын — Меланос был настоящим разбойником! Он все время хвастал, что это он и его друзья привезли добычу с берегов Эфирики. Другие разбойники боялись даже нос показать в наших краях!
Страшно стало, когда умер Деметрий. Меланос начал приставать, — и в широко раскрытых глазах Эсты застыл ужас, руки её мелко дрожали, — Меланос бил нас плетью, не давал есть. Потом продал меня купцу из Александрии, а этот повез нас в Парфию.
Так я оказалась в караване, ползущем через страшную пустыню. Я больше не могла выдержать страданий и решила умереть. Перестала есть и пить. Но хозяин заметил это и страшно меня избил. Он кричал, что я воровка, что я хочу себя украсть у него! И бил, бил, бил. Потом заставил меня пить и есть. Он все время бросал мне еду. Следил, чтобы я окончательно не ослабела и не сдохла. Ведь он тогда не сможет отдать меня в гарем богатого парфянина, с которым он заключил сделку.
— А дальше вы всё знаете, — с облегчением завершила печальный рассказ Эста. — Наемники-парфяне, охранявшие наш караван, решили захватить около Дура-Европоса еще дюжину рабов, вместо умерших по дороге, но на этот раз им не повезло.
— Теперь я у нового владельца, — и она, посмотрев в сторону Эльазара, покорно склонила голову.
В гончарную мастерскую они вернулись вместе. Впереди шел Эльазар. За ним, в трех шагах, следовала Эста. Оба не проронили ни слова. Эста, растревоженная воспоминаниями. Эльазар — услышанным.
Разница состояла лишь в том, что теперь хозяином несчастной был он, Эльазар бен Рехавам.
Вскоре, занятый военными учениями и многочисленными заботами, Эльазар забыл (или сделал вид что забыл) о разговоре, состоявшемся в бейт-кнессете. Однако ему напомнила об этом Эста и напомнила совершенно необычным образом.
В один из рабочих дней, она зашла в его шатер и положила перед ним сырую глиняную табличку. На ней был нацарапан заостренной палочкой какой-то рисунок.
— Ты говорил о светильнике, — сказала она. — не эту ли форму ты имел в виду?
— Эту! — выдохнул крайне удивленный совпадением нарисованного Эстой, с тем светильником, который он видел в своем воображении.
На плитке был тот же диск, с локоть в диаметре, весьма похожий на увеличенное в сотню раз чечевичное зерно. В такой диск могло свободно войти полтора кувшина оливкового масла.
Через равные промежутки, по периметру диска, располагались семь расширявшихся к верху рожков. В каждый рожок входил фитиль толщиной в дактиль. Такой светильник, подобно хорошему греческому лампиону, мог давать много света.
Продолжая вглядываться в рисунок, нацарапанный Эстой, Эльазар невольно вскрикнул:
— Но я не рисовал этого!
— Нет, — быстро ответила Эста, — но ты всё время думаешь именно о таком светильнике, как и о том, где найти глину, которая позволила бы создать именно эту форму. До сегодня такой глины у тебя под рукой не было.
Эльазар молчал, потрясённый услышанным. И лишь овладев собой, спокойно произнес:
— Глина уже привезена.
Эста кивнула и пошла к промывочным бассейнам. Начался обычный рабочий день. Когда тщательно просеянная и промытая глина достаточно подсохла, Эльазар спустился в бассейн, произнес молитву и отсёк кусок средней величины.
Глина была мягкой, чистой и эластичной. Послушно принимала нужную форму. Самозабвенно работавший Эльазар, не успев завершить лепку, неожиданно прервал работу. Каким образом и чем будет крепиться диск? Разместиться ли он на треноге, либо будет подвешен к потолку?
Эльазар невольно взглянул на схему, нацарапанную Эстой. Здесь было изображено решение, о котором он не думал.
От каждого рожка шли тонко сплетенные кожаные ремешки, они кольцом охватывали основание каждого рожка и были протянуты к центру диска, как понизу, так и поверху. Здесь ремешки скреплялись в прочное кольцо, напоминавшее венок из ромашек.
К этому кольцу Эльазар впоследствии прикрепил ремень из сыромятной кожи и тот обеспечил прочную подвеску нелегкого светильника к сплетению канатов у потолка шатра.
Когда светильник был готов, Эста попросила разрешения раскрасить его. Эльазар заколебался. Он хорошо знал суровые вкусы Силоноса. Тот предпочитал простоту цветового решения, четкость и ясность. Угадает ли это Эста? Однако тут же отбросил сомнения.
Светильник был подвешен в шатре гекатонтарха, когда тот с очередной инспекцией объезжал крепость. Возвратившись в шатер, Силонос сразу же обратил внимание на светильник, и понял, что это дело рук иудея. Велел вызвать Эльазара.
Пока же он принялся внимательно рассматривать необычное, подвешенное к потолку, сооружение. Ему сразу же понравилась скромная и одновременно нарядная раскраска светильника. Нижняя плоскость диска была аккуратнейшим образом покрыта концентрическими кругами золотистой глазури.
Круги четко отделялись друг от друга узкими полосками угольно-черного цвета. Эта контрастность оживляла тяжелый диск, круги как бы пульсировали, непрерывно двигались, плясали, играли вместе со светом двух горящих фитилей.
Этот светильник напомнил Силоносу древние критские керамические изделия. Разукрашенные черными и белыми полосами, они были чрезвычайно красивые и ценились на вес золота. Вместе с тем, как определил Силонос, светильник иудея был совсем иным. В нем сочеталась необычная красота и изящество, со скрытой духовностью.
Не дождавшись Эльазара, Силонос зажег остальные пять рожков.
Толстые, хорошо подрезанные фитили, почти не дымили. Излучаемый ими свет был устремлен к сходящемуся потолку шатра, и от этого казалось, что сам светильник был устремлен к льющемуся сверху свету. "Именно к свету, — мысленно подчеркнул Силонос, а не к освещению шатра".
То была одна из лучших работ Эльазара.
Силонос знал, что этот светильник завершал пятилетний срок рекрутской службы иудея. Период потрясений, сомнений, недоверия, завершившийся их прочной дружбой.
И только теперь, когда иудей возвращался домой, Силонос почувствовал незнакомую раньше тяжесть расставания. Эльазар не только храбрый воин. С ним он мог говорить о тонкостях искусства керамики, о смысле жизни, о многих, казалось, давно забытых вещах. И эти, незаметные для постороннего глаза беседы, сильно скрашивали суровую и однообразную жизнь вдали от Эллады. К тому же, Эльазар, не стремясь к этому, раскрыл перед ним, потомственным эллином, мудрую душу столь презираемого народа.
Силонос вновь и вновь изучающе смотрел на светильник, и в его сознании мелькнула поразившая его мысль. В висящем в его шатре предмете, созданном руками иудея, была сосредоточена вся философия этого народа — дарить свет другим.
Силонос грустно улыбнулся своему неожиданному открытию.
Ему, эллину, казалась странной вера варвара в единого Бога. С детства он знал реальные силы, управляющие миром. Он мог назвать их по имени. Знал меру могущества каждой из них.
У иудеев же всё было иным, малопонятным и эта непонятность влекла к себе любознательного эллина.
Быть может, встреча с иудеем из далекого селения Модиин и была причиной, принятого греком необычного решения. По истечении срока службы в Дура-Европосе, считавшемся далекой окраиной империи Селевкидов, у гекатонтарха Силоноса появилось право получить хорошую должность в центральной части империи, однако он предпочел службу в Иудее.
Его прошение было довольно быстро удовлетворено. К тому времени Иудея уже слыла беспокойной гипархией. И трудно было найти добровольцев, желавших там служить.
Так гекатонтарх Силонос оказался в Модиине, под командованием гипарха Апеллеса, которому оставалось два года до выхода в отставку.