Go to audiobook
Лиза поискала глазами телефон, чувствуя, как внутри нее нарастает паника. Ну, где же трубка? Почему Лиза никак не научиться класть вещи в определенные места?
Она встала и забегала по квартире, ища телефон. Он обнаружился в ванной. К этому моменту паника уже выплеснулась наружу и Лиза с трудом набрала номер.
– Алло!
Незнакомый мужской грубый голос.
– Я могу услышать Светлану?
– Кого?
Он что тупой?
– Светлану Бойко.
– Тут таких нет. Набирай номер правильно, овца тупая.
Противные гудки влетели в ухо, усиливая панику. Как это нет? И почему этот грубиян разговаривал с ней на «ты»? Лиза силилась разглядеть набранный номер. Так и есть, она ошиблась и вместо тройки набрала шестерку. Придется набирать еще раз. Она несколько раз глубоко вздохнула, выпуская воздух медленно через чуть приоткрытые губы, стараясь напрягать горловые мышцы. Такое дыхание в йоге называют дыханием уджайи. Раньше оно всегда помогало успокоиться, но сегодня был не тот случай.
Снова длинные тревожные гудки. Наконец, абонент ответил. На этот раз Лиза не ошиблась, потому что на том конце провода была Светка.
– Лиза, у тебя что-то случилось?
Голос беспокойный.
– Почему ты думаешь, что что-то случилось? Ты тоже смотришь телевизор?
– Нет, просто уже почти полночь. Лиза, в такое время не звонят, чтобы обсудить обновку или рассказать об успехах.
Голос у Светки был вполне обычный и звучал так спокойно и уверенно, что несколько отрезвил и саму Лизу. В голове снова всплыла картинка: человек, укрытый одеялом, из-под которого свешивается вниз мужская рука с татуировкой на предплечье. А под татуировкой ряд родинок в форме созвездия Большой медведицы. И как она сразу не обратила на них внимания. Видимо, ее отвлекла синяя картинка. Она вдруг отчетливо поняла, что в душе растаяли последние сомнения и выпалила.
– Денис нашелся!
– Как нашелся? Он что вернулся?
Удивление в Светкином голосе смешалось с недоверием, но Лизу уже понесло, и она пресекла все дальнейшие расспросы.
– Я только что видела его по телевизору.
Она быстро рассказала про несчастный случай и репортаж из больницы.
– И почему ты решила, что это именно Денис?
Наверное, естественно, что Светка не поверила ей вот так вот сразу, но Лиза была так возбуждена, что недоверие к ее словам сейчас просто бесило.
– Я же тебе говорю – татуировка. Она уникальная. Другой такой нет, и быть не может!
– Лиз, даже если Денис сам нарисовал ее, существует еще человек, который набивал рисунок. Он мог просто обмануть твоего мужа и сделать кому-то еще такую же.
– Он не мог, я знаю, что не мог! И потом родинки, это точно Денис! Ты мне не веришь? Думаешь, я сумасшедшая? Что я не узнаю своего мужа?
Лиза уже кричала в трубку.
– Лиза, успокойся! Ничего подобного я не думаю. Просто привыкла реально смотреть на вещи. То, что ты рассказываешь, выглядит невероятно, и это вызывает сомнения.
Светка давно знала подругу, привыкла к ее истерикам, и сейчас была абсолютно спокойна, стараясь еще больше не накалять обстановку.
– И все-таки это правда! Слышишь, это правда! Денис сейчас в опасности и я должна ему помочь. Только я не знаю как. Нужно, наверное, позвонить в эту больницу?
– Ничего не предпринимай до моего приезда, слышишь. Нельзя ничего делать на эмоциях. Я уже выезжаю. Дождись меня, и мы вместе решим, как будет лучше. Все, я уже бегу к машине, так что поставь пока чайник. Давай, давай, без глупостей, топай на кухню и завари свежий чай. Я быстро!
Лиза отбросила на диван замолчавшую трубку, машинально поглаживая огромный живот. В голове снова возникла картинка руки с тату и родинками под ней. Лиза снова медленно выдохнула, беря себя в руки. Сейчас не время, нужно дождаться Светку, а то одна она просто сойдет с ума.
Кухня встретила тишиной и темнотой. Только тут Лиза сообразила, что не плохо бы включить свет. За тот год с небольшим, что она живет в этой квартире, она настолько изучила ее, что даже глубокой ночью спокойно ориентируется в пространстве, не натыкаясь на мебель и стены.
После полумрака гостиной свет в кухне вспыхнул какой-то чересчур яркий, так, что даже глазам стало больно. Пару секунд Лиза стояла неподвижно, глядя на матовый металл чайника, потом быстро проверила достаточно ли в нем воды и щелкнула тумблером.
Пока вода закипала, она выбросила из заварочного чайника старую заварку, засыпала новую и, как только чайник вскипел, залила кипятком. Пожалуй, Светка права, когда что-то делаешь, в самом деле, легче справляться с волнением. Правда, руки слегка подрагивают, но мысли не так назойливо бередят голову.
Теперь, когда перед глазами не было экрана с рукой, так похожей на руку Дениса, навалились сомнения. Лиза так долго живет надеждой, ожиданием чуда, так желает, чтобы муж нашелся, что ей в каждом прохожем на улице чудится Денис. Столько раз уже она обманчиво принимала за него других. Возможно, и в этом случае она просто выдает желаемое за действительное. Просто, она очень хочет найти Дениса. Светка права, нужно еще раз пересмотреть репортаж уже вместе с ней, и только потом делать выводы.
От звонка в дверь Лиза вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Светка, наверное, неслась по вечернему городу на запредельной скорости? Лиза отправилась в прихожую открывать дверь.
Замок противно лязгнул. Нет в доме хозяина, а то бы он давно смазал. Лиза распахнула дверь.
– Быстро же ты!
Лиза рассчитывала увидеть на пороге растрепанную запыхавшуюся подругу, но за дверью была не она. Грубые руки резко оттолкнули Лизу от двери, отбрасывая вглубь прихожей, и визитеры прошли в квартиру, прикрыв за собой дверь. Сквозь боль в ушибленной голове, Лиза вновь услышала противный скрежет несмазанного замка.
***
Стол был завален кипами бумаг. Деловая переписка, какие-то нужные и давно потерявшие актуальность копии документов, списки, распечатки стенограмм, выдержки из постановлений и просто черновики, напечатанные или набросанные от руки.
Сколько себя помнил, Викентьев всегда был деятельным человеком. Он не умел праздно валяться на диване, щелкая пультом от телевизора. От такого «отдыха» он уставал гораздо больше, чем от изнурительного физического труда. Он даже на море, где-нибудь на краю света в тропическом раю уже на третий день начинал чувствовать себя неуютно, внутренне понимая, что его тянет назад в Москву в свой привычный рабочий кабинет к совещаниям, бумагам, отчетам, в общем, к обычной каждодневной суете. Он всегда был впереди всех, в гуще событий. Может поэтому и дослужился до того поста, который сейчас занимает.
Правда, с годами пыл его несколько поугас. Даже не поугас, а скорее перегорел и ему все тупо надоело. Он столько лет играет в эти под ковёрные игры, достиг в них уже таких вершин, что они прискучили ему.
Это раньше он получал удовлетворение, когда удавалось провернуть какую-то сложную, тщательно продуманную схему, или добиться результата там, где любой другой человек потерпел бы неудачу, а сейчас… А что же сейчас? Сейчас запал в нем погас. Так, тлеет еще какой-то фитилек. И то только потому, что он понимает, что выпусти он сейчас вожжи правления из рук, и налетят конкуренты, как стая воронов.
Вот и приходится продолжать играть в игру под названием «власть». Сквозь «не хочу», через «не могу». Иначе сожрут. А у него семья, дети. И ладно бы жена, много ей надо? Она тоже давно не девочка и все амбиции в ней, как и в нем давно погасли. Но дети. Они выстроили, подняли свой бизнес. Подняли, благодаря ему и только потому, что отец занимал высокий пост. И именно по этой же причине бизнес этот сейчас столь успешен. Уйди он теперь с поста, и весь их бизнес понесется вниз с горы несмазанной телегой. Так уж жизнь сейчас устроена.
Так что придется ему еще поработать. Не смотря даже на то, что он теперь глубокий инвалид. Да подвели его собственные ноги, посадили в инвалидное кресло. Но памяти и ума не растерял. Так что еще повоюем. А смелости и смекалки в нем всегда было в избытке. Может поэтому и поднялся так высоко. И не просто поднялся, а и усидеть сумел. Сколько их, что бок о бок шли, и где сейчас большинство? Еще в начале пути сошли с дистанции. А он дошел. Он может собой гордиться.
Дошел и денег заработал. Так что хоть он и инвалид, но продолжает жить нормальной полноценной жизнью. Ему нет нужды таскаться по простым больницам, простаивая в очередях на операцию и дожидаясь квот. К его услугам все лучшие клиники. А нет, так и за границу отправится. У него есть возможность выбирать.
И то сказать, подвели его только ноги, в остальном он еще молодым фору даст. Он даже сейчас, сидя в инвалидном кресле, не прекратил тренировки. Даже тренера специального нанял и домашний спортзал переоборудовал так, чтобы ему было удобно. И старается много времени проводить на свежем воздухе. Летом даже работает в саду.
Дверь скрипнула, и Артур Сергеевич повернулся на звук. В кабинет заглянула жена. Светлый летний костюм, укладка и яркий лак на ногтях. Алла была красивой женщиной и с годами не растеряла своей красоты. А еще она обладала тонким вкусом и чувством стиля, поэтому смотреть на нее было особенно приятно. Даже сейчас, когда морщинки плотно поселились вокруг глаз, а овал лица несмотря на все массажи и уход несколько оплыл. Но ей ведь уже не двадцать и даже не тридцать. Ей, как и ему, уже хорошо за шестьдесят. И все же она красавица. А может ему так кажется потому, что он ее очень любит. А как не любить, ведь они столько лет бок о бок. Вместе прошли и горести и радости.
– Милый, Коленька с Мишей и Анечкой приехал, а Егор со своими уже давно здесь. Ты скоро?
– Аллочка, я сейчас иду.
Дверь закрылась.
Он в последний раз бегло просмотрел сообщение, которое вот уже последние полчаса не давало ему покоя. Конкурс на проведение работ еще даже не объявлен, а вокруг него уже такая возня. Хотя чему удивляться, где замешаны большие деньги, как в этом случае, всегда много желающих поучаствовать в дележе.
Но то, что информация утекла на сторону очень плохо. И ведь Артур по опыту знает, что найти того, кто слил информацию невозможно. Как ты вычислишь крысу, когда только в отделе, занимающемся подготовкой документов больше двадцати человек. А есть еще юристы, экономисты, программисты, в конце концов.
И все же есть что-то странное в этом деле. Он это чувствует, а внутреннее чутье его никогда еще не подводило. Столько раз помогало правильно сориентироваться и оказаться на шаг впереди всех в откровенно щекотливых ситуациях. И от беды не раз уберегало. Вот и сейчас оно просто кричит внутри.
Кто они, эти ребята из «Искусственного интеллекта»? Слишком уж напористы и самолюбивы. Молодое поколение, этакие хозяева жизни. Привыкли получать все и сразу. Понятно, что за ними стоит кто-то очень влиятельный и сильный. Иначе они не отважились бы на подобное. Уже давно никто не решается связываться с Викентьевым Артуром Сергеевичем. Он и не таких ломал. Вот и они об него зубы обломают. Он не привык, чтобы им командовали. Он не позволит.
Артур раздраженно отбросил телефон. Несколько секунд сидел, вдыхая и выдыхая воздух, тупо, невидящими глазами уставившись в окно. Потом сунул телефон во внутренний карман домашнего халата, навесил на лицо улыбку и нажал кнопку на пульте, приводя кресло в движение. Нужно идти в гостиную. Сыновья с семьями собрались на воскресный ужин. Совместный ужин каждую неделю – это уже семейная традиция, которая не должна нарушаться.
– Деда!
Раскинув руки, внук Миша кинулся деду навстречу. Танюшка по малолетству чуть отстала, но тоже радостно протянула к нему ручонки. Дед никогда не оставлял внуков без подарков. И хоть у них и так было все, что они только могли пожелать, подаркам деда радовались искренне и бывать в этом загородном доме любили.
Телефон снова коротко звякнул, давая понять, что пришло новое сообщение. Артур вынул трубку. На экране было всего пять слов: «Надеюсь, ты изменишь свое решение». На этот раз на то, чтобы подавить раздражение ушло гораздо больше времени. Хорошо, что Алла была занята на кухне и не увидела этого. Дети, слава богу, не заметят его состояния, они не на столько проницательны, а вот от внимательных глаз жены утаить хоть что-нибудь было бы сложно.
***
И снова это легкое потрескивание. Оно словно висит в воздухе над головой его собеседника. Этот странный раздражающий звук сопровождает каждую запись.
Илья услышал свой, чуть искаженный записью голос.
– Расскажите, почему вы выбрали ее. Вас привлекла именно эта девушка, или это был просто случайный выбор. Просто потому, что она подвернулась под руку?
– Я ведь уже говорил вам, что у меня не было случайных жертв. Я не убивал тех, кто не заслуживал смерти.
– А Яна заслуживала? Чем? Она же была простой медсестрой в муниципальной больнице. Что такого она могла совершить, что, по-вашему, заслуживала смерти?
Пауза, во время которой собеседник обдумывал ответ. А может быть вспоминал что-то приятное для него. Илья помнил, что в тот момент выражение лица его было скорее умиротворенное, чем задумчивое.
– Вы что же думаете, что раз Яна была медсестрой, это делало ее святой? Люди грешны, и Яна не была исключением. Скорее – исчадием ада. Хотя, кому как! Ведь многие не считают аборт убийством. А она помогала делать аборты. Сколько не рождённых душ она загубила? И если бы осталась жива, то продолжила бы способствовать убийцам.
Илья отчетливо помнил, что в этот момент он ненадолго забыл о том, что он врач и должен помогать людям. В нем проснулся дух противоречия, настолько сильный, что ему захотелось позлить собеседника, вывести его на дополнительные эмоции.
– Странно слышать ваши рассуждения. Если вы так выступаете против абортов, то должны верить в бога, а я помню, вы говорили, что не верите? И потом, она не могла загубить души, они ведь, насколько я помню писание, бессмертны. Тело да, но ни душу. Так какая разница? Душа родится в другом теле.
– Возможно, но кто ей дал право убивать? Почему она решила, что может позволить себе подобное? Она не имела права вмешиваться!
– Вмешиваться во что? В провидение господне?
Илья, подобно змею-искусителю смотрел на сидящего напротив мужчину, ожидая ответа. Тот помолчал немного, а потом усмехнулся, но так и не ответил. Не дождавшись какой-либо реакции от собеседника, Илья продолжил задавать вопросы.
– Так она была на работе и делала то, что предусмотрено ее должностной инструкцией.
Злится он все-таки начал. Хоть и старался держать себя в руках, но возбужденные нотки проскакивали в голосе, да и выражение лица поменялось, став несколько жестче и резче.
– Даже если и так, она не могла не понимать, что такая работа порочна и грязна. А значит, она была виновна и заслужила свое наказание. И поверьте мне, она расплатилась за все. Я помню, как она, истекающая кровью, ползала у меня в ногах и вымаливала обратно свою никчемную, никому не нужную жизнь. Даже в этот момент она думала только о себе.
Голос собеседника снова дрожал от возбуждения, но теперь уже другого, явно приятного. Эму нравилось вспоминать моменты убийств, которые он совершил. Илья отметил это еще в самом начале их знакомства. Но сейчас, понимая, что это непрофессионально, вдруг почувствовал раздражение. Может быть от того, что на фото девушка Яна казалась такой хрупкой и беззащитной. Или все-таки была другая причина?
– Ну, почему же никому не нужную? Она была дорога своим близким и друзьям. У нее-то они были.
Слишком грубый намек на то, что у сидящего перед ним мужчины не было никого, кто переживал бы за его судьбу. Но намек этот действия не возымел, а лишь вызвал легкую улыбку, и Илья продолжил.
– И потом, если следовать вашей логике, вы тоже должны расплатиться за то, что совершили.
– А разве я не расплачиваюсь? Мне предстоит жить с тем, что я сделал.
Теперь уже Илья усмехнулся про себя. Ну, конечно, это другие должны расплатиться жизнью, а его наказание – это жить «с тем, что он сделал». Даже понимая, что человек, сидящий перед ним болен, Илья не может сочувствовать ему. Он убийца. Илья еще смог бы как-то понять того, кто убил ради мести или защищая себя или близких. Но, только понять. Не оправдать, не сострадать им, а только понять их мотивы. Здесь же убийства без мотива и причины. Хотя, сейчас он не прав в своих рассуждениях. Мотив у этого подонка все-таки был, просто слишком извращенный, чтобы быть понятым и уж тем более принятым обычным нормальным человеком.
– Но, вы же сами сказали, что за убийство нужно наказывать убийством. Или я вас как-то не так понял?
– Я никого не убивал! Убивают, когда хотят намеренно причинить зло. А я карал за поступки. Разница, по-моему, очевидна.
Как бы хотелось Илье сейчас сказать ему в ответ, что нет никакой разницы. Нет, и быть не может. Любой, кто лишает жизни другого человека – убийца. Даже если он делает это ненамеренно, случайно или в силу приказа. Возможно, в какой-то мере это снимает с него вину, но он все равно убийца. И мотив не имеет особой роли, ибо нет такого мотива, который позволяет убивать. Даже месть не является достаточным основанием. Может быть понята – да, может, но решаясь на месть, человек добровольно примеривает на себя роль убийцы. Даже если его оправдает толпа, в душе он все равно будет жить дальше с осознанием, что он убил.
Перед ним же сейчас сидел убийца и психопат, которому не было оправдания. Желание сказать правду в лицо было настолько сильным, что Илья даже отвернулся на несколько секунд. Внимательный спокойный взгляд карих глаз сейчас раздражал его. Он сам понимал, что это непрофессионально, неверно. Он должен быть выдержанным. И не просто потому, что он врач-психиатр, который работает с очередным пациентом, а еще и потому, что он должен войти в доверие к этому психопату. А иначе как он выполнит то, ради чего он вот уже второй месяц бьется с этим убийцей.
– Допустим. Но почему вы решили, что именно вы должны наказать виновных. Отчего вы сами добровольно взвалили на себя этот груз.
– Но кто-то ведь должен был. Почему не я?
– И вам нравилась эта роль?
Снова усмешка. При этом красивое лицо несколько скривилось, и Илья даже удивился, настолько теперь оно показалось ему уродливым. А еще каким-то хищным и жестоким. Наверное, именно с подобной усмешкой он и убивал свои жертвы. Удивлялись ли они столь разительной перемене так же, как Илья сейчас.
– Не имеет значения, нравится нам то, что мы делаем или нет. Значение имеет лишь тот факт – как мы это делаем. Ведь вы не заблуждаетесь по поводу того, что каждый с удовольствием выполняет свою работу. Это далеко не так. В большинстве случаев не так. Это очень далеко от истины. Хотя, что есть истина – это тоже спорный вопрос. Но сейчас не об этом. Так вот, мне повезло, я действительно получал некое удовольствие, очищая мир от ненужной мрази, которая не должна была родиться.
Некое удовольствие – вот как! Илья внутренне поежился от хладнокровия, которым были пропитаны слова и вся поза его собеседника. А еще подумал о том, что за два месяца он и на йоту не продвинулся вперед. Несмотря на весь свой опыт работы с подобными экземплярами в этом случае он все время словно натыкается на прочную невидимую стену, которой окружил себя его собеседник.
Хоть тот и содержится в одиночке, и кроме как общения с Ильей, почти не видит людей, но это не вынудило его, как других в подобных случаях, стремится к таким вот беседам. Все пациенты, с которыми Илья работал ранее, довольно быстро уставали от недостатка общения, да к тому же, в силу природного тщеславия – а оно было у каждого первого, ему еще не встречался пациент, который не гордился бы своими «подвигами» – чувствовали потребность высказаться, рассказать о том, что совершили. Здесь же прямо противоположная картина. Илье порой кажется, что их беседы тяготят не только его.
– И именно в силу того, что вы испытывали некое удовольствие, вы продолжали убивать?
– Отчасти, но главное это то, что люди, которых я лишил жизни, заслужили это. Я ведь вам уже говорил.
– Да, я помню. Точно так же, как помню о том, что вам совсем не было жалко ни слабых женщин, ни беззащитных детей.
– Если вы снова возвращаетесь к Ярохину, то он не был ни слабым, ни беззащитным. Он, несмотря на свой возраст, был подлым, коварным и продуманным.
– Но ведь у вас были и другие жертвы? Возможно те, о ком следствие не знает. В чем была их вина?
Ну, вот, он задал главный вопрос, получить ответ на который, его и наняли. Ради этого он вот уже два месяца безропотно сносит высокомерие и грубость этой мрази.
Грубый смех, последовавший за этим вопросом, заставил Илью вздрогнуть. Он уже понял, что ответа на поставленный вопрос он не получит. По крайней мере, сегодня. Сколько же еще времени ему понадобится, чтобы выполнить задание и получить деньги, которые ему жизненно необходимы прямо сейчас?
***
За шесть долгих, очень долгих лет, прошедших с того момента, как Юлька пропала, жена так и не оправилась от потрясения. До сих пор она наивно надеялась, что Юля живая и здоровая переступит, наконец, порог родительского дома. В комнате дочери все так и осталось на своих местах. Ни одна вещь не была переставлена. Наталья даже не позволила горничной отправить в стирку небрежно брошенный дочерью перед уходом в университет халат. Он так и лежал сиротливо оставленный хозяйкой на кое-как заправленной широкой кровати. Дочери не нравилось, когда ее постельного белья касались чужие руки, поэтому кровать она всегда заправляла сама, но культа из этого не делала. Постельное белье прикрыто и ладно.
Наталья теперь почти все свое время проводит в комнате дочери. От слез лицо стало усталое и морщинистое. И вообще она заметно постарела, так как больше не видит смысла в том, чтобы следить за собой.
Ему все-таки немного легче, у него есть работа, которая хоть на время позволяет забыться, а у Наташи нет ничего. Уже давно, с самого рождения Юльки, вся ее жизнь ограничилась уходом за дочерью. Юля стала смыслом ее жизни, единственным занятием. И вот теперь этот смысл пропал. Так как других детей у них не было. Как-то не получилось.
Возможно, Наташа гораздо легче бы перенесла смерть дочери, если бы точно знала, что та мертва. Да, им обоим было бы нелегко. Хоронить детей вообще противоестественно. Но так они хотя бы знали, что с ней случилось. У них была бы могила, на которую можно было бы прийти, поплакать, принести цветы…
Но по воле судьбы, они лишены этого. Юля пропала, и за шесть лет они так и не узнали, что случилось с их дочерью. И вот эта вот неизвестность гложет сердце и разъедает его похлеще любого яда.
Даже у него, постоянно занятого делами бизнеса, нет-нет, да мелькнет мысль, что, возможно, их дочь жива. Вдруг она находится в лапах какого-то психопата и испытывает нечеловеческие мученья? Можно только догадываться, о том, что занимает разум жены. Она ведь целый день один на один со своими думами. У нее нет даже такого призрачного барьера, как работа. Это он может на несколько часов отвлечься от дум о дочери. Наташа же постоянно в своей боли.
Но шесть лет – это большой срок. Эдуард не глупый, наивный мальчик. В свои пятьдесят три года он уже прекрасно понимает, что если пропавшего человека не нашли в первые две недели, то он скорее всего мертв. Но ему было бы гораздо легче, если бы он увидел дочь своими глазами. Это тяжело и непросто, но он привык все лично контролировать и доверять только себе. Увидь он Юльку мертвой, узнай, кто сотворил с его дочерью такое, он загнал бы свою боль вглубь души и сосредоточил все силы на том, чтобы покарать убийцу. Увидь он своими глазами …
Пока же этого не случилось, даже в его практичной скептической душе теплится призрачная надежда. Надежда на то, что чудо все-таки случится и однажды Юлька, живая и веселая, откроет дверь родного дома и с криком: «Мама, папа, я вернулась!» – влетит в гостиную, излучая счастье и распространяя вокруг себя аромат духов. И их дом снова наполнится весельем и любовью. Ветер выметет из мрачных сейчас комнат уныние и печаль, и уберет беспробудную тоску из уголков Наташиных глаз. Тоску, из-за которой ему в последнее время совсем не хочется возвращаться домой.
Но чудо все не происходит.
Автоматические ворота плавно разъехались в стороны, и машина скользнула внутрь. Ворота тут же возвратились на место, отсекая усадьбу от остального мира. Ухоженный сад, стоивший ему целое состояние, разительно отличался от того, что было за забором, даже в этом элитном дорогом поселке. С какой же любовью когда-то Наташа собственноручно руководила садовниками. Это было в той другой счастливой жизни, когда она еще умела радоваться и любить. Сейчас же ее не интересовал ни дом, ни сад, и Эдуарду пришлось нанять фирму ландшафтного дизайна.
Охранники вытянулись в струнку, приветствуя хозяина. Машина замерла перед крыльцом. Эдуард дождался, пока один из парней откроет перед ним дверь, и грузно вылез и машины. Сказываются годы, он уже чувствует дыхание старости.
Эдуард медленно поднялся на крыльцо, оттягивая момент, когда придется встретиться с женой, и взялся за ручку входной двери.
Наташа была в комнате Юли, и это совсем не удивило его. Возвращаясь в последнее время домой, он практически всегда застает ее здесь. Растрепанная, похоже, сегодня волосы ее и не видели расчески, она лежала на кровати дочери и по щекам ее беззвучно катились слезы. И как всегда в такие моменты жалость острой иглой кольнула сердце.
Эдуард любил жену. Любил настолько сильно, что даже в мыслях никогда не изменял ей. Его коллеги частенько заводили молодых любовниц, заказывали на вечеринки женщин легкого поведения. Он же в компании оставался «белой вороной». Другие женщины его не интересовали.
Правда, и Наташа с некоторых пор не привлекала его как женщина, но от этого она не перестала быть его другом, близким, родным человечком. Возможно, даже сейчас они стали друзьями в большей степени, чем тогда, когда были близки физически. Теперь их сплачивало общее горе.
Эдуард наклонился и осторожно коснулся губами мокрой от слез щеки. Потом присел рядом с Наташей, одной рукой обняв ее за плечи. Он чувствовал, как плечи ее чуть вздрагивают от беззвучных рыданий.
Жена подняла голову, вопросительно глядя на него. Он отрицательно покачал головой. Она снова отвернулась к стене и теперь уже в голос завыла, зажав кулаком рот.
Он тихонько притянул ее к себе, гладя рукой жесткие непрочесанные волосы. Сквозь большое окно он видел собственный сад. Летние сумерки уже сделали его мрачным и словно бы пустынным. Прямо перед окном промелькнула быстрая тень. Охранники выпустили на ночь собак.
Полумрак улиц прокрался в неосвещенную комнату, отбрасывая на стену причудливые тени. Жена уже успокоилась и теперь только тихонько вздрагивала худенькими плечами.
Да, Эдуард любил ее, но помочь ей ничем не мог. Он и сам чувствовал себя растерянным и беспомощным. Несмотря на все его влияние, деньги, и прилагаемые усилия – результата ноль. Хотя нет, не так – нет результата, который нужен ему. В остальном же ребята из службы безопасности фирмы сработали отлично. Не зря он в свое время не пожалел ни денег, ни сил. Собрал команду, которой может позавидовать любое самое элитное силовое подразделение. Все спецы своего дела, первоклассные профессионалы. И им все почти удалось. Почти…
Почему-то в голове всплыла латинская фраза: Non progredi est regredi – Не продвигаться вперед – значит идти назад. Вот и он словно топчется на месте. Несмотря на все предпринимаемые усилия, он ни на йоту не продвинулся. Он до сих пор так и не знает, что случилось с его дочерью. Просто руки опускаются, но он не имеет права сдаваться. Mea vita, mihi bellum – Моя жизнь – моя война.
Это действительно его война. Теперь он это точно знает. Война, которую он хоть и не начал, но именно он ударил первым. Эдуард заставил себя забыть, но память не стирает ничего. Просто все то, что он так стремился не вспоминать, она, безжалостная и откровенная, загнала куда-то вглубь подсознания и хранила там до поры, до времени.
И вот время пришло. Время, когда Эдуард уже не может отмахнуться от воспоминаний. Когда ему волей-неволей приходится вспоминать. Так что война это его, личная. Война, в которой на его стороне только Наташа. Она единственная, кто может понять его боль и отчаяние. Пока на его стороне… До того момента, пока не знает всей правды. Узнай она, и она тоже отвернется от него. Пока же Наташа может его понять, но помочь ему она не в силах. Так что с этой войной он один на один. И он должен выстоять, закончить то, что начал. Тем более что он уже близок. Так близок…
***
Когда бинты были сняты и доктор поднес ему зеркало, бесстрастное стекло отразило довольно молодого мужчину с местами отвратительно красной, кажущейся воспаленной кожей лица. Кое-где она была неровная и шелушащаяся с проступавшими на ней шрамами, которые сейчас было отчетливо видно. На фоне нездоровой красноты резко выделялись яркие карие глаза, обрамленные черными ресницами. Родион отметил это, подумав, как же быстро ресницы отрасли заново. При таких поражениях кожи, которые были у него, они должны были сгореть первыми. Да и в целом, все не так плохо. Он-то думал, что будет гораздо хуже.
Пересиливая отвращение, Родион провел кончиком указательного пальца по щеке. Зеркало отзеркалило его жест. Доктор уловил нотки нерешительности.
– Вам не стоит сейчас волноваться по этому поводу. Кожа переживает естественный процесс заживления. Поражения были слишком обширными и довольно глубокими. Мы сделали все, что могли, но ей нужно время, чтобы справиться с последствиями. Потом, когда все как следует заживет, вы и не вспомните об этом. Но так будет только после полного восстановления. Пока же мы пропишем вам препараты ускоряющие заживление.
– Когда я смогу поехать домой?
– Когда решите, что вы к этому готовы. В принципе, все, что мы могли, мы уже сделали. Теперь единственным вашим лекарем будет время.
Родион снова посмотрел в зеркало. Готов ли он отправиться домой? И где он, его дом? Где то место, которое возможно поможет памяти решить головоломку, поставленную перед ней аварией, и восстановить пробелы.
За три с лишним недели, что он провел на острове, он устал от него. Похоже, даже от рая можно устать. Постоянная жара и однообразие выматывают. Ему надоело безделье. Родион хотел двигаться, хоть что-то делать. Казалось, что так память быстрее вспомнит прошлое, поскольку, больше всего, его выматывают именно вопросы, которые не покидают голову. Вопросы, ответов на которые у Родиона нет. Зато есть время, много времени, чтобы вновь и вновь задавать их себе.
Врачи ничем не могут ему помочь. Единственный вердикт, который они единогласно вынесли – возможно, память сама восстановится со временем. Но у Родиона нет этого самого времени. Ему нужны ответы сейчас.